Часть 9

***

Утро первого съёмочного дня началось для Арин задолго до рассвета. Телефон завибрировал на тумбочке в три пятнадцать — она специально поставила будильник с запасом, чтобы никуда не спешить. В комнате было темно и тихо, только гирлянда над кроватью горела мягким золотистым светом. Она села на постели, провела рукой по волосам и первым делом посмотрела на пустую лежанку у балконной двери. Минта не было. — Даже сегодня, — прошептала она с лёгкой грустью. — Ну конечно. Она уже почти привыкла. Почти смирилась. Кот приходил и уходил по своему собственному расписанию, и Арин всё чаще ловила себя на мысли, что она, кажется, перестала быть его хозяйкой в полном смысле этого слова. Он позволял себя кормить, иногда ночевал дома, но его сердце явно принадлежало кому-то ещё. Кому-то в доме напротив, где горело жёлтое окно. Но сейчас не было времени на грустные мысли. Сегодня — первый съёмочный день. Сегодня всё начинается. Она встала, накинула халат и прошлёпала в ванную. Душ был быстрым, но бодрящим — она специально включила воду попрохладнее, чтобы прогнать остатки сна. Умывшись, почистив зубы и нанеся лёгкий увлажняющий крем, она вернулась в комнату и открыла шкаф. Сегодня не нужно было думать о стиле — на площадке её всё равно переоденут. Главное — удобство. Она выбрала свободные серые спортивные штаны, короткую чёрную футболку и толстовку на молнии в тон штанам. Мягкую. Уютную. То, что не жалко помять и в чём легко двигаться. Перед зеркалом она собрала волосы в небрежный низкий пучок — тот самый, который Сынмин вчера назвал «хорошим вариантом для рассвета». Потом надела поверх кепку — чёрную, с выцветшим логотипом какого-то давно забытого бренда, подаренную Джисоном ещё в школе. Кепка была старой, но любимой. Она сидела идеально и придавала образу ту самую «небрежность», которая была продуманной, хоть и выглядела случайной. Сумка. Она мысленно пробежалась по списку: косметичка с самым необходимым, зарядник для телефона, повербанк, наушники, бутылка воды. И на всякий случай — мини-косметичка, которую она использовала как переносную аптечку: пластырь, обезболивающее, антисептик, бинт, капли для глаз. Арин не была ипохондриком, но за годы учёбы на актёрском усвоила: на площадке случается всё. Лучше быть готовой. Она бросила последний взгляд на балконную дверь — всё ещё приоткрыта, всё ещё ждёт, — и вышла из квартиры. Замок щёлкнул за спиной. Лестница. Подъезд. Дверь на улицу. Воздух был тёплым. Даже в начале пятого утра, когда солнце ещё даже не думало подниматься, май уже дышал летом. Арин не стала застёгивать толстовку — просто накинула её поверх футболки и вышла к дороге. Белые кеды мягко ступали по асфальту. У подъезда уже стояла серебристая машина Сынмина. Фары горели, двигатель тихо урчал. Сынмин сидел за рулём и, увидев её, чуть приподнял руку в приветственном жесте. Арин улыбнулась — сама себе, не ему, — и вдруг поймала себя на мысли, что это почему-то очень правильно: начинать самый важный день в её пока ещё короткой актёрской жизни именно так. С ним. С тем, кто ждёт её у подъезда в пять утра. Она подошла к машине, открыла дверь и села на пассажирское сидение. В салоне пахло чаем и чем-то цитрусовым — кажется, он успел выпить свой утренний зелёный. — Доброе утро, — сказала она. — Доброе, — он бросил на неё короткий взгляд. — Ты в кепке. — Заметил? Это для рассвета. Чтобы волосы не растрепались раньше времени. — Практично. Хорошо выглядишь. — Я в спортивных штанах и старой кепке. — Я сказал «хорошо», а не «гламурно». Она фыркнула и пристегнула ремень. Сынмин включил передачу, и машина мягко тронулась. Улицы были пусты — только редкие фонари и тёмные витрины. Город ещё спал. — Сначала заедем за Хёнджином, — напомнил Сынмин. — Он написал мне ночью, что будет ждать на углу возле своего дома. Просил не сигналить — соседи убьют. — В такую рань — верю. — Потом в круглосуточный магазин. Нужно купить кофе, воду, перекус для команды. Я составил список. — Ты всегда составляешь списки? — Всегда. Иначе забуду. — Что-нибудь? — Нет. Потому что у меня списки. Арин рассмеялась. Сынмин удовлетворённо кивнул, и они поехали дальше — по пустым улицам, сквозь предрассветный сумрак. Хёнджин ждал на углу, как и обещал. Завидев машину, он замахал обеими руками — хотя в такой темноте его можно было заметить и без дополнительных сигналов. Он был в ярко-жёлтой толстовке, которая светилась в сумерках, как маяк. — Доброе утро! — он буквально впрыгнул на заднее сидение. — Арин! Сынмин! Вы не представляете — я не спал всю ночь. Ну, почти. Часа два поспал. Но я готов! — Ты всегда готов, — заметил Сынмин, выруливая обратно на дорогу. — Это правда. Кстати, я взял с собой плед. На всякий случай. Вдруг похолодает. — Сейчас май, Хёнджин. — Май бывает коварным! В магазине они разделились: Сынмин с тележкой пошёл по списку, вода, кофе в банках, сэндвичи, рисовые колобки, шоколадные батончики, влажные салфетки, а Арин и Хёнджин отправились в кондитерский отдел — «для моральной поддержки команды», как выразился Хёнджин. В итоге в тележке оказалось ещё и печенье с предсказаниями, мармеладные мишки и упаковка зефира. — Это необходимо, — заявил Хёнджин. — Искусство требует сахара. Минхо они забрали последним. Он ждал у своего подъезда — в той самой серой толстовке с морковкой и с неизменным рюкзаком. Выглядел собранным, серьёзным и чуть более напряжённым, чем обычно. — Доброе утро, — сказал он, садясь на заднее сидение рядом с Хёнджином. — Доброе, — отозвалась Арин с переднего сидения. Он встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида — и на долю секунды задержал его. Кивнул. Она кивнула в ответ. Сынмин завёл мотор, и машина, полная людей, кофе и печенья, выехала на дорогу, ведущую за город. За окнами начинало светать. Небо на востоке медленно наливалось розовым. Первый съёмочный день начался — и впереди было поле. Одуванчик. Ветер. И тишина, которую нужно было заполнить собой. Дорога за город заняла около получаса. За окнами проплывали тёмные поля, редкие фермерские домики, перелески. Небо на востоке медленно светлело, наливаясь сначала бледно-розовым, потом золотистым. Арин смотрела в окно и молчала. Хёнджин, сидевший сзади, сначала пытался шутить, но потом тоже затих — то ли задремал, то ли просто поддался общей атмосфере предрассветного спокойствия. Минхо сидел рядом с Хёнджином, положив рюкзак на колени, и периодически проверял телефон. В групповом чате съёмочной группы уже были сообщения: Чон писал, что они с ассистентом выехали, Юн спрашивала, не забыли ли влажные салфетки Сынмин ответил: «Не забыли» с присущей ему лаконичностью, звукорежиссёр предупреждал, что сегодня возможен ветер. Минхо отвечал коротко, по делу, но мысли его были заняты другим. Он смотрел на переднее сидение. На Арин, которая сидела, поджав под себя одну ногу, и глядела в окно. На её кепку, из-под которой выбивались пряди, на её небрежный пучок, на то, как она теребила застёжку толстовки — не от волнения, скорее по привычке. И на Сынмина, который вёл машину спокойно и ровно, иногда бросая на Арин короткие взгляды. Они не разговаривали, но между ними было то, что Минхо уже научился распознавать: лёгкость. Та самая, которая бывает между людьми, которым хорошо вместе. «Что между вами?» — спросил он тогда, в зале. И Сынмин ответил: «Пока — ничего. Но если пойму, что люблю, — скажу тебе и не отступлю». Минхо отвёл взгляд. Внутри что-то сжалось — не ревность, нет. Скорее, странное чувство потери. Как будто он стоял на пороге и боялся войти. Как будто всё, что ему было нужно, находилось прямо перед ним, но он всё ещё не решался протянуть руку. — Приехали, — голос Сынмина вывел его из задумчивости. Машина свернула на грунтовую дорогу и остановилась у края огромного поля. Оно простиралось до самого горизонта — бескрайнее, покрытое утренней росой, серебрящееся в первых лучах солнца. Где-то вдалеке темнела полоска леса. Небо над полем было чистым, высоким и уже начинало голубеть. — Красиво, — тихо сказала Арин. Никто не ответил, но все чувствовали то же самое. Они вышли из машины. Воздух был прохладным, но уже чувствовалось, что день будет тёплым. Пахло травой, влажной землёй и чем-то цветочным — кажется, полевыми цветами. Где-то высоко в небе пели жаворонки. Хёнджин, выбравшись из машины, потянулся и громко вдохнул. — Боже, какой воздух! Я чувствую себя заново рождённым! — Подожди, пока комары проснутся, — заметил Сынмин, открывая багажник. — Ты обещал спрей! — Спрей в пакете. Не паникуй. Вскоре подъехали остальные: Чон с ассистентом на фургоне с оборудованием, Юн с костюмами, звукорежиссёр, визажист. Поле, ещё полчаса назад пустынное и тихое, наполнилось суетой. Раскладывали оборудование, ставили камеру, проверяли свет, натягивали ветрозащиту для микрофонов. Юн уже распаковывала белое платье, разглаживая его на портативной вешалке, и что-то объясняла визажисту. Минхо стоял в центре этого хаоса и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Это была его команда. Его проект. Его фильм. И он был готов. — Так, — сказал он громко, и все повернулись к нему. — Солнце встаёт через двадцать минут. Нам нужен первый кадр. Арин, ты готова? Она стояла у машины Сынмина, допивая остатки какао из термокружки, которую он ей сунул перед выходом. Услышав своё имя, она подняла голову: — Готова. — Тогда иди к Юн. Переодевайся. Чон — камера готова? — Всегда готова, — оператор хлопнул по корпусу камеры. — Осветители? — Готовы, — отозвался один из ассистентов, поправляя отражатель. — Звук? — Проверяю последний канал. Ещё минута. — Хорошо. У нас есть время, но его немного. Работаем по плану. Арин поставила кружку на капот машины и пошла к Юн. У импровизированной палатки-раздевалки её уже ждали. Белое платье висело на вешалке, и в утреннем свете оно казалось почти прозрачным. — Раздевайся до белья, — скомандовала Юн. — Я помогу надеть. Через несколько минут Арин вышла из палатки. Платье сидело идеально — лёгкое, струящееся, с тонкими бретелями. Юн поправила складки на талии, одобрительно кивнула и повернулась к визажисту: — Совсем лёгкий тон. Она и так красивая, просто выровнять кожу. Никаких теней, никакой помады. Естественность. — Понял, — визажист, молодой парень по имени Доён, уже открывал кейс с косметикой. — Садись, Арин. Я быстро. Она села на складной стул, и Доён принялся за работу. Лёгкий тон, капля консилера, прозрачная пудра. Он работал быстро и аккуратно, и уже через десять минут Арин смотрелась в зеркало на почти не тронутое косметикой лицо — только ровный тон и лёгкое сияние скул. — Волосы распусти, — сказала Юн. — И сними резинку. Арин стянула резинку и кепку, и волосы рассыпались по плечам — волнистые, мягкие, ещё хранящие форму пучка. Юн провела по ним расчёской, чуть расправила пряди. — Идеально, — сказала она. — Ты готова. Солнце уже показалось над горизонтом — огромное, золотое, заливающее поле мягким утренним светом. Всё вокруг засияло: трава, роса, паутина между стеблями. Минхо стоял рядом с Чоном, обсуждая ракурс. — Крупный план, потом отъезд, — говорил он. — Сначала лицо, потом фигура в поле. Ветер — если будет — нам на руку. — Вроде есть, — Чон поднял руку, проверяя направление. — С запада. Лёгкий. — Отлично. Минхо обернулся и увидел Арин. Она стояла босиком у края поля — сняла кеды, чтобы чувствовать землю, — и смотрела на восходящее солнце. Платье развевалось на ветру. Волосы мягкими волнами лежали на плечах. Никакой косметики, никакой фальши. Просто девушка в белом платье. Та, из его сценария. Та, которую он придумал больше года назад, ещё не зная, что она существует. — Арин, — позвал он. Она повернулась: — Да? — Иди сюда. Я покажу, где встать. Она подошла — босиком по мокрой траве, — и он указал на точку в нескольких метрах от камеры. — Здесь. Встань спиной к солнцу. Сначала — просто стой. Потом, когда я скажу, повернись лицом. Но не смотри в камеру — смотри куда-то вдаль. Представь, что ты ждёшь кого-то. Ты не знаешь, придёт ли он. Но ты всё равно ждёшь. И в этом ожидании — вся твоя жизнь. Арин кивнула и встала на указанное место. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Когда она открыла глаза, перед ней было поле. И никого. Только ветер. Только солнце. Только она сама. — Тишина на площадке! — скомандовал Минхо. — Камера готова? — Готова. — Звук? — Готов. — Мотор. — Камера поехала, — отозвался Чон. И начался первый дубль. Арин стояла спиной к камере. Платье развевалось на ветру, волосы мягкими волнами ложились на плечи. Солнце поднималось за её спиной, и её силуэт казался почти прозрачным, почти нереальным. Она дышала. Медленно. Глубоко. И в этом дыхании было всё: ожидание, надежда, страх, смирение. — Повернись, — тихо сказал Минхо. Она повернулась. Медленно, как будто это движение стоило ей невероятных усилий. И посмотрела вдаль — туда, где поле встречалось с небом. Глаза её были полны света. — Чон, крупный план, — шёпотом скомандовал Минхо. Камера наехала. Арин стояла неподвижно, но в её глазах происходило что-то огромное. Она не играла — она была. Минхо смотрел на неё через монитор и забывал дышать. — Снято, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти хрипло. — Дубль первый. Снято. По площадке пронёсся короткий гул одобрения. Хёнджин, стоявший в стороне, тихо хлопнул в ладоши. Сынмин, сидевший на раскладном стуле с ноутбуком, поднял глаза на Арин и чуть заметно улыбнулся. Чон повернулся к Минхо и показал большой палец. Арин выдохнула и вышла из образа. Она стояла в поле, босиком на мокрой траве, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Подошёл Минхо. — Это было хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. — Правда? — Правда. — Он помолчал, потом добавил: — Ты была... именно такой, как я представлял. Она улыбнулась. И улыбка эта была ярче утреннего солнца. После первого дубля Минхо попросил сделать ещё два — для страховки. Свет менялся быстро, и нужно было поймать несколько градаций рассвета. Арин возвращалась на исходную позицию, снова закрывала глаза, снова открывала. Второй дубль получился чуть иначе — ветер усилился, и платье взметнулось выше, волосы закрыли лицо, но она не стала их поправлять. Минхо, глядя в монитор, тихо сказал: «Оставь так». И она оставила. Третий дубль был самым тихим — ветер почти стих, и в кадре осталась только она, неподвижная, как изваяние, и огромное небо за её спиной. — Всё, — объявил Минхо, когда третий дубль был отснят. — Сцена готова. Перерыв пятнадцать минут, потом снимаем «Горизонт». Арин выдохнула и, подобрав край платья, пошла к палатке. Юн уже ждала её, чтобы помочь переодеться. Чон проверял запись, звукорежиссёр пил воду. Хёнджин, который всё это время стоял в стороне и молча наблюдал, вдруг издал победный вопль и захлопал в ладоши: — Она гениальна! Я всем говорил! — Ты говорил это с первого курса, — заметил Сынмин, не отрываясь от ноутбука. — И я был прав! Арин, уже скрывшись за ширмой, услышала это и тихо рассмеялась. Оставшуюся часть утра снимали «Горизонт» — сцену, где героиня уходит вдаль по полю, и камера следит за ней, пока она не превращается в точку. Никаких крупных планов, только фигура в белом на фоне бесконечного зелёного моря. Арин шла босиком, и трава щекотала ей щиколотки. Ветер развевал платье. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить поле ровным золотым светом. Сняли с трёх дублей — Минхо был доволен. К одиннадцати утра стало по-настоящему жарко. Майское солнце припекало, и съёмочная группа начала уставать. Минхо объявил обеденный перерыв. Арин переоделась обратно в свои спортивные штаны и толстовку, влезла в кеды и, накинув кепку, присоединилась к остальным у фургончика с едой. Сэндвичи, рисовые колобки, холодный чай, печенье. Она сидела на раскладном стуле, подобрав под себя ноги, и ела, чувствуя приятную усталость во всём теле. Сынмин сел рядом, протянул ей бутылку воды. — Держи. Ты много двигалась, нужно восполнять. — Спасибо, — она взяла бутылку и сделала несколько глотков. — Ты всегда следишь за тем, чтобы все пили воду? — Только за теми, кто забывает. Ты — забываешь. — Я не забываю. Я просто... не помню. — Это одно и то же. Она фыркнула, и он чуть улыбнулся. После обеда Минхо подозвал Сынмина. — Пока есть время, — сказал он, — давай снимем природу. Небо, траву, панораму поля. Чистые кадры без людей. На всякий случай — вдруг понадобятся для монтажа. — Разумно, — кивнул Сынмин. — Я с тобой, Чон тоже нужен? — Нет, Чон пусть отдыхает, он с утра с камерой не расставался. Я сам сниму, на свою камеру. — Тогда идём. Они взяли портативную камеру Минхо и ушли вглубь поля. Арин и Хёнджин остались у фургончика. Сначала Хёнджин предложил просто посидеть и поболтать, но через пять минут оба поняли, что энергия, наоборот, требует выхода, а не покоя. И, как это часто бывает между людьми, которые много работают и редко отдыхают, они решили, что лучший отдых — это движение. — Смотри! — Хёнджин вдруг подскочил и указал куда-то в сторону. — Там мяч! У края поля действительно лежал старый, немного сдутый футбольный мяч — видимо, забытый какими-то местными мальчишками. Хёнджин схватил его и подбросил в воздух. — Давай играть! — Во что? — В «не урони». Или просто попинаем. Или я буду вратарём, а ты бей! — Хёнджин, я в футбол не умею. — Тем лучше! Я тоже не умею. Они вышли на грунтовую дорогу рядом с полем, и следующие полчаса гоняли мяч туда-сюда с азартом десятилетних детей. Хёнджин то и дело спотыкался, Арин хохотала, когда он промахивался мимо мяча, а он, в свою очередь, драматично падал на траву и кричал: «Я ранен! Но я продолжу!». Один раз мяч улетел в сторону поля, куда ушли Минхо и Сынмин, и оттуда раздался громкий голос Сынмина: — Если ещё раз попадёте в мою голову, я запишу вас обоих в титры как «проблемные активы»! — Мы не целились! — закричал в ответ Хёнджин. — А получилось! — добавила Арин, и они оба рассмеялись. Потом они вернулись к фургончику, уселись на раскладные стулья и набросились на остатки сладкого. Хёнджин нашёл мармеладных мишек, Арин — зефир. Они съели почти всё, запили холодным чаем и, разморённые солнцем и усталостью, затихли. Хёнджин где-то откопал плед — тот самый, который взял «на всякий случай», — и они укутались в него вдвоём. Сначала просто сидели, потом Хёнджин зевнул, потом Арин положила голову на его плечо. Он не возражал. Через минуту он сам склонил голову к её макушке. Ещё через несколько минут они оба спали. Где-то вдалеке, за полем, Минхо и Сынмин настраивали камеру. Минхо снимал панораму: медленное движение от земли к небу, от травы к облакам. Сынмин стоял рядом и комментировал. — Здесь свет слишком резкий. Если снимать с фильтром — лучше. — У меня нет фильтра. — Тогда сними позже, когда солнце уйдёт в дымку. — Позже мы снимаем реку. — Значит, сними сейчас, а в монтаже поправим яркость. — Ты говоришь как оператор. — Я говорю как человек, который хочет, чтобы твой фильм выглядел идеально. Минхо опустил камеру и посмотрел на друга. — Спасибо. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что веришь в этот проект. Сынмин пожал плечами. — Я верю не в проект. Я верю в тебя. Они вернулись к месту стоянки примерно через час. Солнце уже перевалило за полдень и начало клониться к западу. У фургончика было тихо. Чон дремал в шезлонге, прикрыв лицо бейсболкой. Ассистенты тихо переговаривались в стороне. А на двух раскладных стульях, укутавшись в один плед на двоих, спали Хёнджин и Арин. Она — положив голову ему на плечо и чуть приоткрыв рот, он — склонив голову к её макушке и обняв её одной рукой поверх пледа. Кепка Арин съехала набок, из-под неё выбились растрёпанные пряди. Выглядели они как двое детей, которые заснули после долгой игры. Минхо остановился. Сынмин встал рядом. — Это самое милое, что я видел за сегодня, — тихо сказал Сынмин. — Она устала, — так же тихо ответил Минхо. — Съёмки выматывают. — Не только съёмки. Он её загонял с мячом. — Я слышал, как они кричали. — Все слышали. Минхо ещё несколько секунд смотрел на спящую Арин, потом достал телефон и, сам не зная зачем, сделал снимок. Не для соцсетей, не для отчёта. Просто чтобы сохранить этот момент. — Не говори Хёнджину, — сказал он, убирая телефон. — Не скажу, — пообещал Сынмин. — Но если он сам узнает — я совру, что это не ты. — Договорились. Они отошли к фургончику, чтобы не разбудить спящих. Впереди была вечерняя смена. Закат. Река. И ещё одна сцена, которую нужно было снять до темноты. Но сейчас, в этот тихий послеполуденный час, всё замерло. Даже ветер стих. Даже птицы замолчали. И только два человека спали на раскладных стульях, укутавшись в один плед, пока их друзья стояли рядом и молчали. Минхо и Сынмин отошли к фургончику, стараясь не шуметь. Чон уже проснулся и теперь лениво потягивался в своём шезлонге. Остальные члены группы тоже потихоньку оживали после обеденного перерыва: кто-то пил холодный чай, кто-то проверял оборудование, кто-то просто сидел в теньке и ждал дальнейших указаний. — Разбудить их? — спросил Сынмин, кивая в сторону спящих Хёнджина и Арин. — Пусть ещё немного поспят, — ответил Минхо, бросив короткий взгляд на два силуэта под пледом. — Следующая сцена только через час. Им хватит. — Тогда я пока проверю записи утренних дублей, — Сынмин взял ноутбук и устроился в тени фургончика. Минхо остался стоять, прислонившись к машине, и смотрел на поле. Ветер снова усилился, и трава пошла волнами — серебристо-зелёными, бесконечными. Он думал о том, что первый съёмочный день проходит хорошо. Даже слишком хорошо. Как будто сама природа была на их стороне. Через полчаса он всё-таки подошёл к спящим. Хёнджин что-то пробормотал во сне и крепче обнял плед, в который они оба закутались. Арин даже не пошевелилась. Её кепка совсем съехала набок, и теперь лежала на плече Хёнджина. — Эй, — тихо позвал Минхо, легонько коснувшись плеча Хёнджина. — Пора вставать. Хёнджин распахнул глаза, моргнул несколько раз и сфокусировался на лице Минхо. — Уже пора? — Да. Через двадцать минут выезжаем к реке. Буди Арин. — Арин! — Хёнджин, ещё не до конца проснувшийся, легонько потряс её за плечо. — Подъём! Нас ждут великие дела! Арин зашевелилась, поморщилась от яркого света и приоткрыла один глаз. — Который час? — Почти три, — ответил Минхо. — Нам нужно выезжать к реке. Ты как, в порядке? — Да, — она села, протирая глаза, и поправила съехавшую кепку. — Я просто... Хёнджин, ты меня усыпил. — Я?! — возмутился Хёнджин. — Это ты первая заснула! — Ты зевнул и сказал «давай минутку посидим с закрытыми глазами»! — Это была коллективная идея! Минхо, наблюдая за их перепалкой, чуть усмехнулся и отошёл. Через пятнадцать минут вся группа уже грузилась в машины: Чон с ассистентом — в фургон с оборудованием, остальные — в машину Сынмина и ещё одну, взятую в аренду для съёмок. Дорога до реки заняла около получаса. Ехали по просёлочной дороге, петлявшей между холмами. За окнами проплывали зелёные склоны, редкие рощицы, а потом вдруг открылась вода — широкая, спокойная, блестящая в послеполуденном солнце. Река была именно такой, какой Минхо её представлял. Не слишком широкая, с пологими берегами, заросшими ивами. Старый деревянный мостик, чуть покосившийся, но всё ещё крепкий, уходил на другую сторону. Солнце уже начинало клониться к западу, и свет становился мягче — тот самый золотой час, ради которого они и планировали вечернюю смену. — Здесь красиво, — тихо сказала Арин, выходя из машины. — Даже красивее, чем на фото. — Я рад, что тебе нравится, — отозвался Минхо. — Сегодня снимаем самую важную сцену. Река и закат. Героиня ждёт, но никто не приходит. Ты готова? — Да, — она кивнула, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Готова. Пока устанавливали оборудование, Арин снова переоделась — на этот раз в то самое тёмное платье, графитовое, с чёткими линиями и строгим силуэтом. Юн помогла ей расправить складки, визажист нанёс более плотный тон — чтобы лицо не блестело в закатном свете. Волосы, как и договаривались, выпрямили и собрали в низкий тугой пучок. Образ изменился полностью. Перед зеркалом стояла уже не та девушка, что танцевала в поле на рассвете. Теперь это была кто-то другой — старше, строже, с тенью в глазах. — Идеально, — прошептала Юн. — Просто идеально. Сынмин, проходивший мимо с ноутбуком, остановился и посмотрел на Арин. Она стояла у края мостика, на фоне золотой воды, и смотрела куда-то вдаль. Ветер трогал выбившиеся из пучка пряди. Он ничего не сказал — только задержал взгляд дольше обычного и пошёл дальше. Но Арин заметила. И Минхо заметил. — Начинаем, — скомандовал Минхо. — Все по местам. Арин — на мостик. Сцена третья, дубль первый. Арин поднялась на мостик. Деревянные доски чуть поскрипывали под ногами. Она встала у перил, положила на них руки и посмотрела на воду. Солнце уже почти коснулось верхушек ив на другом берегу. Свет был золотым, густым, почти осязаемым. — Мотор. — Камера поехала. Тишина. Только вода плещется о сваи. Только ветер шумит в листве. Арин стоит на мостике и смотрит вдаль. Она ждёт. Долго. Слишком долго. И где-то в глубине её глаз начинает гаснуть надежда. Не резко — медленно, как закат. Как будто свет уходит вместе с солнцем. Она не плачет. Она просто перестаёт ждать. И в этом — всё. — Снято, — голос Минхо прозвучал глухо, как будто он сам только что вынырнул из-под воды. — Дубль первый. Снято. Арин выдохнула и отошла от перил. Плечи её опустились, но лицо было спокойным. Она спустилась с мостика, и к ней тут же подбежал Хёнджин с бутылкой воды. — Ты как? — Нормально, — она сделала глоток. — Только очень грустно внутри. Эта сцена... она тяжёлая. — Знаю, — Хёнджин сочувственно кивнул. — Но ты сыграла потрясающе. Я чуть не заплакал. — Ты на каждой репетиции чуть не плачешь. — Я чувствительная натура! Минхо, стоявший у монитора, просмотрел запись дубля. Всё было идеально: свет, композиция, эмоция. Он повернулся к Чону: — Ещё два дубля. С разных ракурсов. Крупный план лица, потом общий план с мостом. Успеем? — Должны успеть, если солнце не сядет быстрее обычного. — Тогда работаем. Сняли ещё два дубля — на крупном плане, где камера ловила каждое движение ресниц, и на общем, где маленькая фигурка в тёмном платье стояла на мосту, а вокруг неё умирал закат. Когда последний дубль был снят, солнце уже скрылось за горизонтом, и небо начало темнеть. — Всё, — объявил Минхо. — На сегодня съёмки окончены. Всем спасибо. По площадке прокатился гул облегчения и радости. Команда начала собирать оборудование. Арин снова переоделась — на этот раз в свои домашние спортивные штаны и толстовку, с облегчением сняла туфли и надела кеды. Она чувствовала себя выжатой, но в хорошем смысле — как после долгой пробежки. Обратно ехали в тишине. Хёнджин уснул на заднем сидении, на этот раз без пледа, но с кепкой Арин в руках — она отдала её ему, потому что он сказал, что «умирает без подушки». Арин сидела спереди, глядя на звёзды, которые начинали зажигаться в темнеющем небе. Машина катила по ночной дороге, разрезая темноту светом фар. За окнами проплывали тёмные поля, редкие огни далёких ферм, и только звёзды над головой напоминали о том, что мир всё ещё огромен и прекрасен. В салоне было тихо — радио играло что-то инструментальное, едва слышно, и ритмичный шум колёс убаюкивал. Хёнджин проснулся внезапно, как это обычно с ним и бывало — только что спал, а через секунду уже сидел с круглыми глазами и озирался по сторонам. — Я хочу есть, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Мы скоро будем в городе, — отозвался Минхо с переднего сидения. — Потерпи. — Я не могу терпеть! Я съел только мармеладных мишек и зефир! И ещё полсэндвича! И печенье с предсказанием, но там было написано «вас ждёт удача», а не «вас ждёт ужин»! — Скоро приедем, поешь дома, — повторил Минхо. — Дома нет мяса! — с трагическим отчаянием в голосе произнёс Хёнджин и для убедительности всплеснул руками. — Я точно знаю! Я вчера проверял! У меня в холодильнике только йогурт, яйца и кимчи, которое уже неделю стоит! А я хочу мяса! Настоящего, жареного! Чтобы оно шипело! Чтобы с кунжутом и зеленью! Чтобы завернуть в лист салата, добавить пасту из перца, положить в рот, и оно таяло! Таяло, вы понимаете?! Он говорил с таким чувством, с таким гастрономическим воодушевлением, что даже Минхо, сидевший с каменным лицом, дрогнул. Сынмин покосился в зеркало заднего вида и увидел, как Хёнджин зажмурился, изображая высшую степень вкусового наслаждения. Арин, сидевшая спереди, сначала сдерживалась, а потом вдруг тихо сказала: — Я бы, наверное, тоже не отказалась. Голос у неё был задумчивый, почти мечтательный — как у человека, который только что осознал, что целый день провёл на ногах, съел только лёгкий обед и теперь очень, очень голоден. В салоне повисла короткая пауза. А потом Сынмин, не отрывая взгляда от дороги, спокойно произнёс: — Я знаю одну закусочную. Она работает до полуночи. У них отличное самгёпсаль. Хёнджин издал такой победный вопль, что Минхо пришлось отдёрнуть голову от неожиданности. Арин, не удержавшись, рассмеялась — тихо, но заразительно. Минхо обернулся к Сынмину, приподняв бровь. — Ты же говорил, что хочешь домой. — Я передумал, — ответил Сынмин, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая означала: «Решение принято, и я его не изменю». — Тем более, мы все голодные. И заслужили нормальный ужин. Первый съёмочный день как-никак. — Вот именно! — подхватил Хёнджин, хлопая ладонями по коленям. — Заслужили! Это даже не обсуждается! Минхо перевёл взгляд на Арин. Она пожала плечами и чуть улыбнулась — мол, «я правда не против». Он выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Ладно. Только быстро. Завтра ещё один съёмочный день. — Завтра?! — Хёнджин чуть не подпрыгнул на сидении. — Разве мы не договаривались, что между выездами на натуру будет перерыв? — Будет, — подтвердил Сынмин, сворачивая на дорогу, ведущую к центру города. — Мы как раз хотели обсудить. Следующий выезд — через неделю или две. Нужно отсмотреть материал, проверить, всё ли получилось. Если что-то пойдёт не так — переснимем в резервный день. — Значит, завтра у нас выходной? — уточнила Арин. — Завтра — да, — ответил Минхо. — Но потом снова репетиции интерьеров. А через неделю — павильон. Или через две, если понадобится больше времени на монтаж пробных сцен. — Значит, у нас есть повод отметить начало съёмок, — подытожил Хёнджин. — И повод — это мясо. — У тебя любой повод — это мясо, — заметил Сынмин. — Мясо — универсальный повод! Закусочная, куда они приехали, находилась в тихом переулке недалеко от центра. Она была из тех мест, которые не найдешь случайно — только по рекомендации. Маленькая, с деревянными столами и грилем, встроенным прямо в столешницы. В воздухе витал запах жареного мяса, чеснока и кунжутного масла. Посетителей было немного — только пара мужчин в углу да компания студентов у окна. Увидев новых гостей, хозяйка — немолодая женщина в переднике — радушно улыбнулась и указала на свободный столик у стены. — О, я знаю это место! — воскликнул Хёнджин, буквально вваливаясь внутрь и с наслаждением вдыхая запахи. — Сюда Чанбин нас водил! Помните? На третьем курсе, после экзаменов! — Помню, — кивнул Минхо. — Ты тогда объелся и не мог идти. — Это было стратегическое переедание! Я готовился к зиме! — Была весна, Хёнджин. — Значит, готовился к следующей! Они заняли столик. Хёнджин тут же завладел меню и начал диктовать хозяйке заказ — три порции самгёпсаль, две порции чхадолпаги, рис, суп из соевой пасты и обязательно много листьев салата. Сынмин, глядя на него, покачал головой, но добавил ещё чай — зелёный с жасмином, как всегда. Арин заказала себе колу, а Минхо, подумав, — пиво. Одно, символическое, за удачный первый день. Когда мясо зашипело на гриле, распространяя вокруг себя сводящий с ума аромат, Хёнджин наконец замолчал. Он сидел с палочками наготове, как охотник в засаде, и следил за каждым кусочком. Арин, сидевшая напротив, наблюдала за ним с улыбкой. Сынмин аккуратно переворачивал мясо щипцами — он взял на себя роль главного по грилю, потому что «Хёнджин спалит, Минхо забудет, а Арин пусть просто отдыхает». Арин пыталась возразить, но он просто покачал головой и сказал: «Ты сегодня работала больше всех. Это я как минимум могу сделать». Минхо сидел рядом с Арин и молча пил пиво. Он чувствовал, как усталость понемногу отступает, уступая место чему-то похожему на покой. Рядом шипело мясо, Хёнджин что-то рассказывал про свой дурацкий сон, Сынмин изредка вставлял сухие комментарии, Арин смеялась. Всё было... правильно. — Ну что, — сказал Хёнджин, поднимая стакан с колой. — Тост! За первый съёмочный день! За рассвет в поле, за закат на реке и за то, чтобы всё остальное было так же круто! — За первый день, — поддержал Сынмин, поднимая чашку с чаем. — За первый день, — эхом отозвалась Арин, поднимая свой стакан. — За вас, — тихо сказал Минхо, поднимая бокал с пивом. — За всех вас. Они чокнулись. И на несколько мгновений в этой маленькой закусочной, наполненной запахом мяса и смехом, воцарилось то редкое чувство единения, которое бывает только между людьми, делающими одно дело. Одну историю. Один фильм. После ужина они ещё немного посидели в закусочной — Хёнджин заказал добавку риса, потому что «мясо без риса — это не мясо», а потом ещё и десерт, потому что «после мяса всегда хочется сладкого». К тому моменту, когда они наконец вышли на улицу, часы показывали начало двенадцатого. Ночной воздух был прохладным, но не холодным — идеальная майская ночь, тихая и звёздная. — Я сейчас лопну, — признался Хёнджин, усаживаясь на заднее сидение. — Но это того стоило. — Ты всегда так говоришь, а потом жалеешь, — заметил Минхо. — Я никогда не жалею о мясе! — Прошлой осенью ты сказал, что больше никогда не будешь есть самгёпсаль перед сном. — Это было другое! Тогда я съел слишком много кимчи! — Ты съел три порции. — Три — это не слишком много, это оптимально! Сынмин завёл мотор, и машина тронулась. Ехали недолго — дом Хёнджина находился в десяти минутах от закусочной. Он жил в небольшой квартире-студии на втором этаже старого кирпичного дома, увитого плющом. Когда машина остановилась у подъезда, Хёнджин с трудом вылез наружу и театрально прижал руку к животу. — Я дойду. Если не дойду — звоните Чанбину, он меня спасёт. — Чанбин на учениях, — напомнил Сынмин. — Тогда звоните моей маме. Она приедет и наругает меня за то, что я не ем домашнюю еду. — Иди уже, — Минхо легонько хлопнул его по плечу. — Завтра спи до обеда. — Обязательно! — Хёнджин помахал рукой и скрылся за дверью подъезда. Теперь в машине остались трое. Сынмин вывернул руль и направился в сторону дома Минхо. Ночные улицы были пусты, светофоры мигали жёлтым. В салоне царила спокойная, уютная тишина — та, что бывает между людьми, которые провели вместе долгий день и уже не нуждаются в словах. Когда машина остановилась у дома Минхо, он отстегнул ремень и повернулся к Сынмину: — Спасибо, что подвёз. И за сегодня — тоже спасибо. — Не за что. Ты отлично отработал. Они вышли из машины одновременно — Сынмин, чтобы открыть багажник и помочь Минхо достать его рюкзак и сумку с камерой. Минхо обошёл машину, потянулся к багажнику, но вдруг заметил краем глаза движение — Арин тоже вышла. Она стояла у пассажирской двери, поправляя ремешок сумки на плече, и смотрела не на них, а куда-то на другую сторону улицы. Сынмин, занятый багажником, даже не обернулся — как будто ничего особенного не происходило. Минхо же замер. — Арин, — позвал он. — Ты что-то забыла? — Нет, — она обернулась и улыбнулась. — Просто мой дом напротив. Смысл мне сидеть в машине, если я уже здесь? Минхо перевёл взгляд на дом напротив. Серый дом с балконами, выходящими на соседний двор. Тот самый. Он смотрел на него, потом снова на Арин, потом — на Сынмина, который наконец вытащил рюкзак и протянул его Минхо. Спокойно. Как ни в чём не бывало. — Ну что, — сказала Арин, поправляя кепку. — Спокойной ночи. Спасибо за сегодня. — Тебе спасибо, — ответил Сынмин. — Ты сегодня была на высоте. — Я старалась. — Это было заметно, — добавил Минхо. Арин улыбнулась — тепло, открыто, — и, развернувшись, направилась к своему подъезду. Они смотрели ей вслед: как она идёт через двор, как достаёт ключи, как открывает дверь и исчезает внутри. Тишина. Потом Минхо повернулся к Сынмину: — Как давно ты знаешь? Сынмин закрыл багажник и выпрямился. — Что именно? — Что она живёт здесь. Напротив моего дома. Как давно ты знаешь, что Кан Арин — хозяйка кота? Сынмин помолчал ровно секунду. Потом сунул руки в карманы ветровки и ответил — спокойно, без тени смущения или попытки оправдаться: — Больше месяца. Точно — с того дня, когда мы с Йонми и Арин столкнулись у торгового центра. Я тогда отвозил её домой, и когда она назвала адрес, я всё понял. — И ты мне не сказал. — А что я должен был сказать? «Минхо, твоя актриса живёт в доме напротив, а её кот — тот самый, что спит у тебя на подушке»? Это была не моя тайна, чтобы её раскрывать. Это была её жизнь. И твоя. И кота. Минхо смотрел на него долгим взглядом. Внутри него что-то происходило — какая-то перестройка, сдвиг тектонических плит. Все эти месяцы он смотрел на жёлтое окно и гадал. Все эти месяцы кот приходил к нему, пахнущий цветочными духами. Все эти месяцы ответ был прямо перед ним — на расстоянии вытянутой руки. За одним двором. За одной пожарной лестницей. — Ты знал, — повторил он. — Знал. И не говорил. Потому что, Минхо, — Сынмин посмотрел ему прямо в глаза, — мне казалось, что ты должен узнать это сам. Когда будешь готов. Минхо медленно выдохнул. Он не злился. Удивительно — но не злился. — Она не знает? — спросил он. — Нет. Она знает, что её кот куда-то уходит, но она не знает куда. Думаю, она никогда не спрашивала и не выслеживала. — Почему? — Потому что она доверяет своему коту, — Сынмин чуть усмехнулся. — И, наверное, потому, что она из тех людей, которые не лезут в чужие жизни без приглашения. В отличие от некоторых. — Он бросил многозначительный взгляд на Минхо, и тот невольно фыркнул. — Ты про Хёнджина? — Я про нас обоих. Минхо взял свой рюкзак и закинул на плечо. — Ладно. Спокойной ночи. — Спокойной. Сынмин сел в машину. Минхо постоял ещё несколько секунд, глядя на серый дом, где только что скрылась Арин. Окно на её этаже ещё не зажглось — она, наверное, только поднималась по лестнице. «Значит, это ты», — подумал он. И впервые за долгое время эта мысль не напугала его. Минхо поднялся на свой этаж медленно, не торопясь. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, дверь открылась. В квартире было темно и тихо. Он не стал включать верхний свет — просто бросил рюкзак на стул у входа, снял толстовку и прошёл на кухню. Балконная дверь была приоткрыта ровно на ту же щель, что и всегда. Он подошёл, выглянул наружу. Ночной воздух был прохладным и влажным — пахло близким рассветом, хотя до него было ещё несколько часов. Он посмотрел на пожарную лестницу, по которой кот обычно спускался, потом на лежанку — старый свитер, уже изрядно потрёпанный кошачьими когтями. Пусто. Кот не пришёл ни вчера, ни сегодня. Минхо постоял ещё немного, глядя на пустую лежанку. Потом закрыл балконную дверь — не до конца, оставил щель. По привычке. На всякий случай. Но внутри него что-то изменилось. Раньше отсутствие кота вызывало тупую, ноющую пустоту — ещё одно напоминание о том, что он один. Сегодня этой пустоты не было. «Ей он сейчас нужнее», — подумал он. Арин. Которая сегодня встала в три утра. Которая босиком стояла в холодной росе и смотрела на рассвет. Которая на мосту, в тёмном платье, держалась за перила и ждала кого-то, кто не придёт. Которая смеялась с Хёнджином, засыпала под пледом, стеснялась, когда Сынмин делал ей комплименты. Которая живёт в доме напротив и до сих пор не знает, что её кот — его ночной собеседник. Минт сейчас был с ней. И это было правильно. Минхо налил себе воды, даже не включая чайник. Стоял у окна и смотрел на серый дом напротив. Свет в её окне ещё не горел — наверное, она ещё не добралась до квартиры. Или уже легла, не включая свет. Или сидит в темноте, как он. «Ты справилась сегодня», — подумал он. — «Ты была... именно такой, как я представлял. Даже лучше». Он не говорил ей этого вслух — не мог, не умел. Но здесь, в тишине пустой квартиры, перед открытым окном, он мог хотя бы подумать об этом честно. Она была лучшим, что случилось с его фильмом. И, возможно, лучшим, что случилось с ним самим за последние полтора года. Он допил воду и пошёл в душ. День был длинным — завтра нужно отоспаться. А через неделю — снова съёмки. Павильон, интерьеры, крупные планы. Он хотел, чтобы всё получилось. Ради фильма. Ради неё. В доме напротив, в маленькой квартире с гирляндой над книжными полками, Арин лежала на кровати. Она не стала переодеваться после душа — просто стянула кеды, сняла толстовку и рухнула на покрывало в футболке и спортивных штанах. Каждая мышца в теле ныла от усталости, но это была приятная усталость. Та, после которой чувствуешь, что день прожит не зря. Минт появился через несколько минут после того, как она легла. Она уже начала дремать, когда услышала знакомый мягкий стук лап по полу. Открыла глаза и увидела, как белый пушистый комок запрыгивает на кровать и деловито устраивается у неё на животе. — О, — прошептала она, — ты решил, что я дома. Какая честь. Кот потоптался, сворачиваясь клубком, уколол её когтями через футболку и замурчал. Арин поморщилась, но не прогнала его. — Где ты был? — спросила она. — Опять гулял? Опять у своего тайного друга? Минт прищурился. — Знаешь, я уже почти не злюсь. Почти. Ты приходишь, когда хочешь, уходишь, когда хочешь. У тебя там целая вторая жизнь. А я тут... просто жду. Она гладила его, и мурчание становилось громче. В комнате горела только гирлянда, и её мягкий золотистый свет делал всё вокруг уютным и немного сказочным. Телефон завибрировал. Арин потянулась за ним и увидела на экране имя Йонми. Громкая связь — потому что держать телефон у уха не было сил. — Ну?! — раздался голос подруги. — Ты жива?! Я ждала сообщения весь день! Ты не написала! Ничего! Я уже думала ехать вас искать в это поле! — Я жива, — Арин улыбнулась. — Просто устала. — Рассказывай! Всё! С самого начала! Где вы были, что снимали, как Минхо, как Сынмин, как Хёнджин, что ты ела, что ты видела, что ты чувствовала — всё! Арин тихо рассмеялась. Йонми никогда не изменяла себе. — Мы выехали в пять утра. Сынмин забрал меня, потом Хёнджина, потом Минхо. Поле было... невероятное. Огромное, до самого горизонта. Солнце вставало, и трава была вся в росе. Я снимала босиком. — Босиком?! В мае?! — В мае, да. Было тепло. Я сняла кеды, чтобы чувствовать землю. Минхо сказал, что так будет правильнее. И я стояла там, в белом платье, и смотрела на рассвет. — И как? — Это было... — Арин замялась, подбирая слово. — Как будто я была не я. Как будто я стала кем-то другим. Или наоборот — собой, но по-настоящему. Понимаешь? — Понимаю, — голос Йонми стал мягче. — Это когда роль ложится на тебя, как вторая кожа. — Да. Именно. — А Минхо? — Что — Минхо? — Как он себя вёл? Хмурился? Командовал? Хвалил? — Хвалил, — Арин чуть улыбнулась. — Дважды. Сказал, что я была именно такой, как он представлял. — Ого! Это же... это же практически признание в любви! Для него! — Йонми! — Что? Я серьёзно! Ты хоть понимаешь, что Ли Минхо, который за последние полтора года никому не сказал ни одного доброго слова, похвалил тебя дважды за один день? Это рекорд. Это надо в рамку и на стену. — Он просто режиссёр. — Он просто режиссёр, который смотрит на тебя особенным взглядом. — Он смотрит на меня как на актрису. — Ага. Как на актрису, — Йонми вздохнула. — Ладно. А Сынмин? При упоминании Сынмина Минт, до этого мирно дремавший, вдруг поднял голову и посмотрел на хозяйку. Арин машинально погладила его за ухом и почувствовала, как внутри что-то теплеет. — Сынмин... — она задумалась. — Он был... собой. Спокойный. Надёжный. Помогал всем. Держал всё под контролем. А ещё он возил меня учиться водить. — ЧТО?! — голос Йонми взвился до ультразвука. — Когда?! Где?! Почему я не знаю?! — Вчера. После примерки платьев. Он отвёз меня за город, на пустую дорогу, и дал порулить. — Он дал тебе свою машину?! — Ну, не всю. Просто дал сесть за руль. Я даже на третью передачу переключилась. — Арин. — Что? — Ты понимаешь, что это звучит как сцена из романтической дорамы? Главный герой учит главную героиню водить машину на закате. Это же классика! — На закате мы ели токпокки. — Вы ещё и ели токпокки?! Вы были на свидании! — Это не было свидание! — Арин рассмеялась, но щёки её чуть порозовели. — Мы просто... друзья. Хорошие друзья. Я тебе уже говорила. — Говорила. И Юн из костюмерного говорила, что вы не пара. Но она же не видит то, что вижу я. А я вижу, как ты рассказываешь о нём. У тебя голос меняется. — Меняется? — Да. Когда ты говоришь о Минхо — ты серьёзная. Уважительная. Как будто отчитываешься перед преподавателем. А когда о Сынмине — ты тёплая. Мягкая. Как будто рассказываешь о чём-то... личном. Арин замолчала. Минт, почувствовав паузу, снова поднял голову и ткнулся носом в её ладонь — мол, гладь, не останавливайся. Она послушно погладила. — Я не знаю, — сказала она тихо. — Правда, не знаю. Мне с ним хорошо. Очень. Он понимает меня, слушает, заботится — но не так, чтобы душить. Он просто... рядом. И всё. — Вот именно, — голос Йонми звучал уже без обычного задора, тепло и серьёзно. — Когда тебе с кем-то «просто хорошо и он рядом» — это и есть оно. Не фейерверки. Не драма. А спокойное, надёжное счастье. Ты это заслужила, Арин. Арин смотрела на Минта, который снова свернулся клубком у неё на животе и тихо мурлыкал. Гирлянда мягко светилась. За окном шумел ветер. — Может быть, — прошептала она. — Может быть. — Ладно, — Йонми шумно вздохнула. — Давай спать. Завтра у тебя выходной, но это не значит, что можно болтать до утра. — Это ты мне позвонила. — Я! И я же вешаю трубку! Спокойной ночи, моя слепая, но талантливая подруга. Завтра жду подробностей про выходной. — Спокойной ночи, Йонми. Экран погас. Арин отложила телефон на тумбочку и закрыла глаза. Минт урчал, как маленький мотор. В голове крутились обрывки дня: рассвет, поле, ветер, закат, река, смех Хёнджина, спокойный голос Сынмина, тяжёлый взгляд Минхо. И токпокки. Тёплые, острые, с кунжутом. И его палец, стирающий соус с её подбородка. Она заснула с улыбкой. И кот, который знал больше неё, охранял её сон.