Глава девятая, в которой я отправляюсь на встречу с прошлым до Сиэля Фантомхайва

      Хвали день к вечеру, слышали про такое? День дурака выставил меня полнейшим идиотом - я, преодолевший столько испытаний, чтобы добраться в свой Камелот на посвящение в рыцари, сразивший желтоглазого дракона и устоявший против чар феи-обольстительницы, теперь сидел в углу аляповато украшенного бумажными фонариками и звездами зала для собраний, таращась на бутылку вермута и пытаясь поскорее перевести ее содержимое внутрь себя, накачаться до беспамятства, ибо все, на что я рассчитывал, пошло в этот вечер прахом.       Мартин Эллери Коул. Скромняга, умница, отличник, неоднократно награжденный за успехи в учебе и как никто умеющий рассказывать скабрезные анекдоты из жизни богемы. Съемки авторского эксплуатационного фильма на Багамах. Не приехал.       Алистер Чамбер, виконт Друитт. Неисправимый гетеросексуал. Помешан на всем прекрасном, поэтому всегда рад меня видеть и дать несколько советов по стилю. Домашний арест из-за невыполнения судебного запрета приближаться к какой-то девице. Не приехал.       Ральф Патни-Конингтон. Азартный игрок, неоднократный чемпион покерных турниров, шулер из любви к искусству, а не хлеба насущного ради. Восстановительный период в Гонконге после нескольких ножевых ранений в лицо. Не приехал.       Морис "Наследник" Влади, мой бывший префект, душа компании, основатель, главный редактор и практически единственный автор журнала для нестандартных джентльменов "С легионом младых"... догадаетесь сами? Не приехал! И по какой же ничтожной причине, в отличие от остальных: буквально накануне его младший брат играл в домике на дереве и провалился через подгнившие доски пола. Я всегда считал, что детей можно бросать со скалы с любой высоты, морить их голодом на необитаемом острове, оставлять одних в лесу с медведями, они все выдержат, что они живучие как ящерицы, но этот решил, что переломов ему недостаточно - нет уж, он поднатужился как следует и угодил прямиком в реанимацию. Дети все портят, вот что я вам скажу. Ни их рождение, ни их смерть никогда не бывают вовремя. Из-за маленького недотепы, которого я видел лишь раз мельком на фотографии, была испорчена юбилейная встреча Вестонской своры. От души желаю ему никогда не выйти из комы. Из-за него ничто и никто не помешает Йохану Агаресу (вон то высокое пугало в мантии и профессорской шапочке, что утопило в своем стакане с чаем бумажный зонтик для коктейля) подсесть за мой столик и разбередить то, чего касаться мне бы не хотелось даже семифутовой палкой.       Теперь Агареса понизили до заместителя, но когда-то он был самым молодым и самым популярным в истории колледжа директором. Рассеянный, неуклюжий, натыкавшийся на стены, путавшийся в полах мантии, составлявший перекрывающие друг друга неудобные расписания, - Чудак Ханни, вот как мы его прозвали. Он умел втираться в доверие, притворяться дружелюбным, терпеливым, понимающим. Наставником и почти родным папочкой. Мы совершенно не боялись его выволочек, мы подтрунивали над его поучениями, и в конце концов, ослабев от смеха над его забавными промашками, мы подпускали его достаточно близко, чтобы он со временем сумел переловить нас всех поодиночке в  свой мешок для непослушных мальчиков - откуда выбраться было уже не так-то просто. Во всяком случае, это было не бесплатно.       Таким людям пристало быть коротконогими плотными старикашками с потными ладонями и обширной лысиной, но Ханни, образцовый директор, дельный организатор и ловкий манипулятор, в наказание за наши грехи уродился рослой и обаятельной сволочью. Он умел нравиться первогодкам, их родителям, инспекторам из департамента образования, меценетам. Я почти уверен, что многие ученики, особенно те, кто видел его лишь издалека на собраниях и вечерах танцев и никогда не попадались на зуб его Своре, испытывали к нему своего рода уважительную влюбленность. Их не за что винить: папа и мама отделались от них на годы вперед, от девчонок их отделял десятифутовый забор и запреты, прописанные в школьных правилах, а дружить в Вестоне без выгоды, вне строго очерченного социального круга, было не принято. Чудак Ханни же всегда готов был задержаться, чтобы подать хлюпающему сопливым носом молокососу платок, похвалить при всех занудного зубрилу или поаплодировать слабаку, занявшему последнее место в марафоне. Где тут было устоять?       Я был у него не первым для… о нет, благодарение небесам, не для этого, ни в коем случае. В физическом плане наше с ним сотрудничество было невинным. В моральном – нет. Почему я с ним связался? Отчасти из-за шантажа, отчасти потому, что он был моим директором, а отчасти потому, что он видел во мне потенциал. Никто в те годы не видел во мне даже его проблеска – заурядный мальчишка, ненужный семье, не приобретший друзей, ни плохой, ни хороший – словом, ни то ни се. Агарес же находил бесформенность моего характера обворожительной, ибо благодаря ей, утверждал он, я смогу стать тем, кем захочу, не отвлекаясь на индивидуальные склонности, не поддаваясь личным влечениям. Это его вина и это его заслуга в том, что Себастьян Михаэлис, от которого все сейчас без ума, является тем необоримым обольстителем, какой он есть.       Думаете, я совершенен, потому что мне повезло родиться с удачным набором хромосом? Ха! Стадия гадкого утенка никогда не минует прекрасного лебедя. Родители (и хотя бы за это  им спасибо, больше особенно и не за что), сделали меня как произведение искусства. Каждый шаг по линейке, каждый поступок - по эталонам из Палаты мер и весов. Те, кто меня создали, хотели видеть совершенство, поэтому - уроки музыки, болтовня на десяти живых языках и пяти мертвых, танцы, этикет. Несколько лет в проволочной сетке на челюсти для идеального прикуса - было. Корсет и голые доски без матраса для идеальной осанки - испытано. Закрытая школа для мальчиков - пройдено.       Когда тебе почти тринадцать, то все, что нужно для счастья и гармонии с собой, - пачка журналов с красотками и немного личного времени. Но когда тебе почти тринадцать и ты заперт еще на три-четыре года в привилегированной школе для мальчиков, откуда тебя не особенно и ждут на каникулы,  для счастья тебе требуется гораздо, гораздо, гораздо больше: сообщники, чтобы не быть смятым системой, подпевалы, чтобы тешить самолюбие, хорошие отношения с директором, чтобы все это держать в равновесии.       Помните, я обещал грязненькие разоблачения из дней моей благоухающей юности? Так слушайте же. Звали его достопочтенный Бертран У. Нортон, удобно, не правда ли? Можно называться Берти, или Норти, или Берни, или Тонби, но беда достопочтенного была в том, что его некому было звать уменьшительными именами, ибо лицом он был страшен как смертный грех. Не знаю, следовало ли пенять на браки с кузенами или злой рок, но даже среди британской элиты, для которой невзрачность внешности никогда не почиталась недостатком, Бертран был непростительно нехорош собой. Так что он был одним из самых одиноких эсквайров в этом чертовом колледже, хотя и происходил из тех самых, богатых историей, уэльских Нортонов из Эпсгейт-холла, своя отдельная страница в Книге пэров и так далее. Вести игру с ним поручили мне - главным образом потому, что я был дебютантом команды, и моя не успевшая примелькаться мордашка еще не вызывала среди соучеников подозрений.       Берти наш Агарес выделял на особицу. Не могу назвать точные причины, чем Нортон не угодил директору, но ненавидел тот его отчаянно и кровожадно, до тошноты. Ненавидел - и не мог исключить, потому что учился Берти вполне сносно и вел себя тихо. Что ж, тем хуже оказалось для него - уцепись Ханни за крохотный повод отторгнуть его из Вестона, все обошлось бы для парня только сменой школы, а так...       Почему я просто не послал тогда Агареса к чертям? Ну, нет. Быть выставленным из Вестона с любой аттестацией означало покрыть себя позором в несколько слоев, и уж можете не сомневаться, что пометка в моем личном деле содержала бы указание на самую гнусную причину, потому что заполнял эти дела не кто иной, как старина Йохан. Может быть, до того случая я не был заблудшей черной овцой. Не помню. Однако дыма без огня не бывает, а таланты без задатков не расцветают, так что рано или поздно, но я бы испортился.       Стратегию Ханни всегда предпочитал простую - чем меньше мелких взаимосвязанных деталей, тем меньше риск, что что-нибудь упустишь. План уничижения Нортона был примитивен, как сказка про старушку и поросенка, и дееспособным не выглядел совершенно. Как я уже оговаривал, Нортон представлял собой самого обыкновенного подростка (с титулом, наследным поместьем и деньгами, но не о них теперь речь), не гения, но и не тупицу. Он отличался физической силой, ростом и шириной грудной клетки, что придавало ему своеобразную животную привлекательность (если закрыть глаза на уродливое лицо), но лоска в нем не было и на полпенни. Общались с ним только потому, что господа с привилегиями вообще склонны держаться в одной стае, но ни одного приятеля или хотя бы постоянного партнера по выполнению домашних заданий он не завел. Единственным близким к Нортону существом мог считаться Малькольм, его мальчик на побегушках, но и с тем дружеские отношения не складывались. Где тонко, там и рвется, решил Ханни, и вот уже Малкольм с как бы случайно разыгравшимися желудочными коликами отправляется в лазарет, и я по назначению директора временно занимаю его место.       Тогда я только-только начал расцветать и учиться разить оружием, вложенным мне в руки природой: тело становилось не таким угловатым, но на коже еще не появился сальный блеск и голос не ломался, и весь я был ни дать ни взять игривый голенастый котенок. Я очень старался угодить Нортону, на самом деле стараясь для Ханни, дотошно исполнял все поручения и действовал на опережение. Поначалу мое рвение удивляло Берти, не привыкшему к чьему-либо вниманию, но вскоре он разлакомился и принимал лизание пяток как должное. К чему все должно было привести? К гнусности, к чему же еще.       Падение столпов было приурочено к моему дню рождения. За несколько дней я напустил на себя грустный вид, ходил опустив голову, тер глаза, чтобы они казались воспаленными из-за слез, у меня все валилось из рук - одним словом, я разве что в ухо Берти не кричал о своем унынии. Ему пришлось долго расспрашивать меня, почему это ни с того ни с сего я увядаю во цвете лет, а, я вздохнув и шмыгнув носом, наверное, с тысячу раз, промямлил в конце концов, что буквально на днях мне исполнится тринадцать (важная веха в жизни мужчины), а мне даже не с кем отпраздновать. Намек понят не был, тогда я вынужден меня прямо, без обиняков, пригласить его разделить со мной радость, забравшись ночью в оранжерею. Туда, как всем было известно, студенты колледжа лазили в поисках приватности исключительно по особым поводам. Даже формалисты от педагогики дошли до выводов, что незрелым мальчикам в этом огромном многолюдном интернате нужно укрытие для принятия дозы одиночества,  поэтому начальство по давно заведенному обычаю делало вид, что изредка и только в оранжерею - так и быть можно.       Я припас нам полбутылки какой-то крепкой подслащенной наливки и столь же омерзительно сладкие эклеры - непременное меню для именин. Откуда, спросите вы, у детей в закрытой школе алкоголь? Очень просто - там, где есть платежеспособные потребители товаров и услуг, есть и черный рынок. В Вестоне купля-продажа была поставлена на широкую ногу, а пост главы корпорации передавался от старшего поколению к младшему. Попасть к "лавочникам" было труднее, чем отсосать самому себе, но избранные жили как короли. У них было все, у некоторых - даже больше, чем дома, за стенами школы, ибо тут ценились хватка и оборотистость. Бывало такое, что товарищей снабжали рекомендательными письмами к бывшим "лавочникам", уже кончившим курс, и те неплохо устраивались в корпорациях. К услугам рыцарей службы доставки были написанные за них доклады, чистка обуви и глажка одежды, личные массажисты и осведомители. Зато уж и принести они могли какой угодно товар - от порножурналов до молока единорога. Директор по традиции получал свою долю, закрывая на "лавочников" глаза и выдавая им по мере надобности дубликаты ключей и пароли от кодовых замков. Мне было даже  проще, чем остальным, - меня, пробавляющегося крайне скудными доходами в виде карманных денег, просто-напросто напрямую снабдил всем необходимым без лишних посредников Агарес.       Диву даюсь, но Нортон, смешав нам все карты, на даровую выпивку поначалу не польстился, Достопочтенный Берти уверял, что только пригубит ради моего праздника, но сам он не любитель алкоголя, уж увольте. Я едва из кожи не вылез, пока ныл и канючил, что отказываться от угощения нехорошо, в красках расписывая, каких трудов мне стоило разжиться бутылочкой и как мне хотелось его (и только его, Берти), этим подвигом уважить. Наконец он поддался и отпил пару глотков, а после дело пошло на лад. Сам я цедил пойло из горлышка очень осторожно, стараясь не упустить момент, когда пора было достать фотоаппарат и попросить сделать несколько снимков - отослать скучающей по единственной отраде мамочке в провинцию. Мой приятель от умиления пустил пьяную слезу, что было особенно смешно, так как миссис Михаэлис для поддержания свежести воспоминаний о сыне всегда хватало общей фотографии курса, сделанной в конце семестра. Я дурачился, строил рожицы, кривлялся перед объективом, а Берти все давил на кнопку и смеялся как идиот. Он продолжал хихикать и тогда, когда я предложил пробраться в секретариат, дабы без промедления выслать мамочке изображения единственного отпрыска, и даже не спросил, как мы взломаем дверь.       Дотащить Нортона до нужной комнаты было подвигом. Его шатало из стороны в сторону, он то и дело забывал, что нужно вести себя тихо, и сплевывал себе под ноги вязкой слюной, готовой вот-вот переродиться в блевотину. Затягивая его внутрь рабочего кабинета (как удачно, что оказалось незаперто, надо же) и усаживая перед служебным компьютером, я признаться, уже порядком намучился, и тут появилась Свора с Морисом "Наследником" в авангарде - все как мы репетировали. Белый свет фонариков скрестился на Берти, шлепавшем по клавишам всей пятерней в счастливом неведении, что у стола, на котором он оставил свои отпечатки, сбоку есть заранее грубо взломанный ящик, он же школьная касса с наличными на мелкие расходы, что по дороге к директорской спальне Друитт засунет ему в задний карман пачку фунтов в бумажной опояске с печатью школы и что эта пачка впоследствии будет извлечена при свидетелях.       Нетрудно догадаться, что происшествие осталось между нами, его непосредственными участниками, а огласка не пошла дальше директорского кабинета. Отец Берти, Норти-старший, адмирал классической выправки, остался от неразразившегося скандала под большим впечатлением - настолько большим, что немедленно забрал наследника из Вестона, пожертвовав на колледж, который раскрыл в его сыне криминальные  таланты, огромные отступные. Агарес был в восторге от самого себя, убив столько зайцев одним выстрелом, а Берти я с тех пор не видел - на ежегодные встречи он почему-то не приезжает.       Честно говоря, я был сам не свой после того, как Нортона забрали - первая подлость далась мне нелегко... но дальше пошло легче. Похвала Ханни заменяла анестезию, а мне так было нужно одобрение, благосклонное внимание, поддержка. Всего пара лет жизни по его подсказкам, и я невероятно преуспел, став одним из кумиров Вестона - известный всем, наделенный правом создавать и рушить репутации, казнить и миловать. Из забавного котенка, гонявшегося за солнечными зайчиками, я вырос в кота, который крадет дыхание: мило мурлыкая, они ложатся на грудь спящему человеку и ждут, пока не умрет, а потом как ни в чем не бывало отправляются по своим делам. Директор настаивал, чтобы после окончания учебы я остался при нем (полагаю, в любом качестве), вероятно, хотел шлифовать меня и дальше, или, быть может, в нем говорил синдром Пигмалиона, которому грозила разлука с его шедевром. К счастью, роль миньона меня не прельщала - к выпускному я окончательно повзрослел, кое-что осознал и моей кошачьей мечтой стало украсть дыхание Ханни Агареса...       Ханни, сновавший по залу, как акула, постепенно сужал круги, подбираясь ко мне поближе. Мне показалось, что он сильно сдал за предыдущий год: под глазами пролегли морщины, как бывает у близоруких людей, отказывающихся носить очки; черные волосы пожухли, и даже кисточка на профессорской шапочке обвисла и поникла. Не успев поздороваться, он начал попрекать меня выпитым - сказывалась привычка воспитывать любимого ученика.       - Не надо, Ханни, не присаживайся за мой стол, я недостоин подобной чести, - обронил я, не слушая наставлений. Не настолько я уж и стосковался по знакомым физиономиям, чтобы броситься на эту жилистую шею.       - Не был ли ты разлучен при рождении с братом-близнецом, Ханни? У меня есть знакомый доктор, так вас можно перепутать - такой же нескладный верзила с вороньим гнездом на голове и замашками инквизитора. Но, пожалуй, он больший стервец, чем ты.       Удивительно, но Агарес с полуслова понял, кого я имел в виду.       - Клод?       - Он самый.       - Дальняя родня по прабабке. Мы были не разлей вода в детстве, да, даже иногда в шутку выдавали себя за братьев, но сейчас редко общаемся - слишком разная у нас сфера интересов. - Ханни раздул ноздри. - А как вы познакомились?       - Не бойся, я не его пациент. Мы вращаемся в одном и том же изысканном графском обществе, да еще и любовники одной женщины - я бывший, он будущий бывший, нам никак было не пройти мимо друг друга. Мы даже, можно сказать, работаем на одного человека.       Ханни, деликатно прикрыв рот ладонью, засмеялся и все-таки сел рядом.       - Кстати о работе - в Сапфировой сове есть место методиста. Ты подходишь идеально. - Да ну? В последнее время у меня столько выгодных предложений, Ханни. Тебе и не снилось, для скольких мест я, оказывается, идеально подхожу. Меня буквально рвут на части и сулят золотые горы. И, к слову, я понятия не имею, чем занимается методист.       Он начал было перечислять служебные обязанности, но я помахал перед его носом бутылкой.       - Ханни, не будь таким серьезным. Я предпочту продать почку на сетевом аукционе, чем работать под тобой. То время, когда я по твоему щелчку прыгал через горящий обруч, прошло, - и мне более чем достаточно воспоминаний. Как я говорю девушкам: "Было неплохо, но повторять я бы не стал. Теперь самое время заправить член в брюки и расстаться добрыми друзьями".       Он насупился, губы под длинным носом собрались складками. Милый Ханни! Неужто его задело?       - Не нужно отталкивать от себя людей, которым ты не безразличен, Себастьян. Я не вижу, чтобы вокруг тебя их был переизбыток.       Ответный удар был хорош - я первым признаю, когда залп метко попадает в цель. Старая змея еще могла впрыснуть немного яда при укусе, хотя зубы уже крошились. Я ласково похлопал Агареса по плечу, и он тут же решил, что это равнозначно подписи на заявлении о приеме.       - Вот это другое дело! Заезжай в административный корпус завтра к одиннадцати, я подготовлю формуляры. Потом вместе перекусим в кафетерии, у нас стали подавать рулет с корицей. Я помню, что ты любишь корицу, Себастьян.       Это было даже умилительно - мой бывший директор надрывался, чтобы заполучить меня обратно. Еще бы, такие парни, как я, на каждом шагу не встречаются и так просто не забываются. Великолепный экземпляр и штучный товар, по отзывам моего лорда. Вот бы столкнуть лбами его и Фантомхайва в борьбе за лакомый кусочек, исход был бы непредсказуем - на стороне Ханни опыт, на стороне молодого господина - талант. И обязательно пустить ход поединка в прямой эфир, вся Британия наблюдала бы не дыша. Победитель забирает все, да?       - Будущий методист Совы не сказал "да", Ханни. Пока не сказал.       Я откровенно ломался перед ним, но у Агареса никогда не было тонкого чувства юмора. Он принял мои слова за чистую монету, вздернул подбородок (выражение радости и довольства) и принялся расписывать в красках, какие плясовые мелодии заиграет моя жизнь в Вестоне, какие меня ждут взлеты, сколько всего захватывающе прекрасного будет со мной происходить ежечасно и каким незаменимым подспорьем я стану для него - дайте Йохану Агаресу собственного Себастьяна, и он перевернет мир. Эта ни к чему не ведущая болтовня лилась на мои душевные раны бальзамом, в то время как в глотку лился вермут. Наконец Ханни выразил уверенность, что я как никто сумею сладить с подростками.       - Еще бы мне этого не уметь! Я прямо сейчас живу с мальчишкой лет этак тринадцати, редкостным сученышем, и он во мне буквально души не чает. Как я его брошу ради тебя, Ханни?       - Бери его с собой. Здесь же школа в конце-то концов.       Я уставился на Ханни с восхищением. Это отличная идея! Я сдам Фантомхайва в этот колледж, прямиком под крылышко Агареса, и его неполовозрелая душонка заскрипит на зубах Ханни. Сиэль здесь придется ко двору, найдет социопата себе в пару, расширит кругозор, потеряет остатки веры в человечество, где-где, а в Вестоне с ломанием характера долго не тянут. Следовало не торопясь обдумать предложение. И хорошо, что речь зашла о графе: что-то я задержался на своем полуночном балу, еще глоточек, и пора снова надевать кандалы.       С трудом поднявшись (вот уж не думал, что от одной бутылки можно так отяжелеть), я нащупал в кармане ключи от Кошечки.       Ханни встревожено приподнял брови:       - Не хочешь заночевать здесь? Для тебя постель всегда найдется.       - Не стоит. Я в порядке, милочка, и твердо держусь на ногах. Свежий воздух меня отлично взбодрит.       Пока я шел к стоянке, слегка раскачиваясь, подобно буйку на волнах залива, в голове каруселью проплывали мысли о прошлом, будущем и настоящем. Что было бы, не отправь меня родители в Вестон, не обрати на меня внимания директор, не прими меня Свора, не привыкни я к вывернутой наизнанку морали - где бы я был сейчас? Была бы у меня настоящая семья, а не пародия на нее? Настоящие друзья, а не соучастники? Настоящая жизнь, а не фарс? Каким бы был неиспорченный я?       Я ничего не знаю, кроме того, что нужно бежать, пока мне не захотелось вернуться, сдаться на милость Ханни, позволить решать за себя, снова стать ведомым, или попросту предложить усыновить меня. Отыскав Кошечку, я только было приноровился взяться за ручку (пальцы соскальзывали), как постороннее тело вжало меня в дверцу, и меня не некоторое время не стало. День, когда я погас, был уже недалек.