Часть 9.Чужие слова и возвращение домой.

Утро началось спокойно — слишком спокойно для шести утра. Вера проснулась ещё до будильника, по привычке сразу потянулась к телефону, проверяя время, сообщения от тренера и расписание на день, хотя знала его почти наизусть. За окном было пасмурно, по стеклу медленно стекал дождь, а в квартире стояла тишина, которую нарушал только шум чайника на кухне. Девушка всегда собиралась без спешки: сначала бокал холодной воды, потом волосы, бинт на колено, форма, проверка сумки по второму кругу. За несколько лет в спорте это превратилось почти в ритуал, который она никогда не нарушала. Когда Вера вышла из подъезда, Миша уже ждал в машине у тротуара, лениво постукивая пальцами по рулю под музыку, игравшую слишком тихо, чтобы можно было разобрать слова. Увидев её, он потянулся через пассажирское сиденье и открыл дверь изнутри. — Ты сегодня подозрительно вовремя, — сказал он, когда она села в машину. — В отличие от тебя, я умею смотреть на время. — Я вообще-то приехал на пять минут раньше. — Потому что Урманов пригрозил убить тебя если ты опоздаешь, ещё в начале сборов. Шайдоров усмехнулся, трогаясь с места. В машине пахло кофе и холодным дождливым воздухом, который влетел внутрь вместе с Верой. Она поставила сумку в ноги и забрала у него второй стаканчик с кофе,который он, как обычно, купил ей по дороге, даже не спрашивая, будет она или нет. Сочи с утра выглядел серым и сонным. Мокрый асфальт блестел под тусклым светом фонарей, редкие прохожие быстро шли вдоль дороги под капюшонами, а море, мелькавшее между зданиями, сливалось с небом почти в один цвет. Они почти всю дорогу обсуждали тренировку — Урманова, обновленную музыку для произвольной программы, чей-то неудачный прокат на последних контрольных и изменения в расписании. Разговор был настолько обычным и привычным, что Вера даже не запоминала половину фраз. Просто спокойное утро перед очередным длинным днём на катке. У арены уже было шумно. Возле входа толпились младшие спортсмены, кто-то таскал чехлы с костюмами на проверку, тренера переговаривались у дверей, а внутри пахло горячими напитками. Они с Мишей вместе поднялись к раздевалкам, но почти сразу разошлись. Урманов перехватил шатена буквально на ходу — что-то сказал про федерацию, прокаты и новые документы по этапам, после чего увёл его в сторону тренерской. Вера только проводила их взглядом и ушла переодеваться. Дальше день как будто специально развёл их по разным концам арены. У Миши сначала была отдельная работа с Алексеем Евгеньевичем и хореографом, потом ОФП, а затем видеоразбор программ в маленьком зале наверху. Вера большую часть времени провела на льду с остальной группой, накатывая прыжки и дорожки шагов. Несколько раз она замечала его мельком — в коридоре, у выхода со льда, где-то на трибунах рядом с тренерами, — но они даже толком не поговорили. После тренировки Вера задержалась в раздевалке чуть дольше остальных — перематывала колено и параллельно отвечала Василисе, которая уже второй день настойчиво пыталась вытянуть из неё хоть какие-то подробности про «знаменитого Шайдорова». Когда она наконец вышла в коридор, большая часть людей уже разошлась. У автомата с водой стояли Власов, Семёнов и ещё один парень из юниоров, имени которого Вера даже не помнила. Она сначала услышала голос Власова и только потом поняла, что речь идёт о ней. — С ней вообще все носятся с момента возвращения, — говорил он, лениво облокотившись плечом на автомат. — Будто ничего не случилось. Год пропустила, приехала — и всё равно получила прекрасное отношение тренера. — Ну она вообще-то юниорский мир выиграла в тринадцать, — заметил Семёнов. — Причём у Валиевой, Усачёвой и Лью. Это не то чтобы случайный результат. — Да я помню, — раздражённо ответил Власов. — Мне не надо пересказывать её биографию. Только это было сто лет назад. Все уже дальше ушли, а к ней отношение всё равно как к суперзвезде. И Шайдоров вокруг неё носится так, будто она хрустальная. — Может, они просто друзья, — неуверенно сказал второй парень. — Ага, конечно. Он вообще ни с кем так не возится, да и не возился никогда!На тренировки возит, сумки таскает, постоянно рядом. Очень по-дружески. Девушка остановилась за стеклянной перегородкой и молча слушала. И внутри не поднялось вообще ничего — ни злости, ни обиды, ни даже удивления. Такие разговоры были частыми в сфере спорта,они появлялись всегда, стоило кому-то начать выигрывать слишком рано, слишком громко или просто выбиваться из общей массы. В тринадцать её называли главным будущим женского катания, после победы на юниорском мире спортивные сайты разбирали каждый её прокат по секундам, а потом точно так же обсуждали травму, восстановление и гадали, сможет ли она вернуться на прежний уровень. За последние годы Вера слишком устала воспринимать чужое мнение как что-то важное. Фигуристка вышла из-за перегородки. Семёнов заметил её первым и сразу замолчал. Второй парень тоже как-то резко отвёл взгляд. Ваня обернулся только через пару секунд. — О, — сказал он. — О, — спокойно отозвалась Вера. Андреева подошла ближе, остановившись в паре шагов от них. Власов выпрямился, убирая стаканчик в сторону. — Интересный разговор, — сказала она. — Особенно про мою карьеру. — Да обычный разговор, господи. — Конечно. Ты просто обсуждаешь меня за спиной, потому что тебе скучно. — Я вообще ничего такого не говорил. — Говорил, — спокойно вставил Семёнов. Повисла короткая тишина. Рыжеволосый медленно повернул голову к нему, явно не ожидая такой поддержки, но Андрей Семёнов только пожал плечами, будто не видел в этом ничего особенного. Вера смотрела на Ивана совершенно спокойно, и это, кажется, раздражало его сильнее любого скандала. — Слушай, мне вообще без разницы, что ты там думаешь, — сказала она. — Правда. Но если тебе настолько нечем заняться, кроме обсуждения моей жизни, то это уже немного странно. — Да больно надо мне твою жизнь обсуждать. — Тогда не обсуждай. Он промолчал. — И Мишу не вплетай в свои фантазии тоже, — добавила Вера уже чуть холоднее. — У тебя своих проблем хватает. Власов усмехнулся, но как-то натянуто. — Какие ещё проблемы? — Ну не знаю. Например, стабильный прокат собрать для начала. Андрей резко кашлянул, пытаясь скрыть смешок. Власов сразу помрачнел. — Очень смешно. — Я не шутила. В пространстве наступила снова тишина.Андреева смотрела на него ещё пару секунд, потом спокойно поправила лямку сумки на плече. — Короче, мне не хочется больше слушать твой бред,поэтому просто не устраивай цирк дальше, и всё. Девушка развернулась и пошла к выходу, даже не дожидаясь ответа. Уже за поворотом коридора Вера выдохнула и машинально провела рукой по волосам, убирая их назад. Не потому что нервничала — скорее от раздражения, что вообще пришлось тратить на это время. —————————————— В кафе при арене было почти пусто. Она взяла кофе и устроилась у окна, закинув одну ногу на соседний стул. На улице снова начинал лить дождь, люди торопливо проходили мимо арены, прячась под капюшонами и зонтами. Минут через пять напротив сел Миша. — Мне Семёнов уже всё рассказал, — сказал он, стягивая перчатки. — Быстро. — Он буквально выбежал за мной в коридор с лицом человека, который только что посмотрел драку. Вера хмыкнула и отпила кофе. — И что именно он рассказал? — Что Андреева за две минуты уничтожила Власова морально. — Слишком громко сказано. — Судя по его лицу — нет. Она только закатила глаза. Михаил забрал у неё стаканчик и сделал глоток кофе, как делал уже автоматически, даже не спрашивая. Вера привычно закатила глаза на такую выходку. — Он сам начал. — Да это очевидно. Власов после разговора мимо меня прошёл с таким видом, будто ему Урманов сразу две программы поменял. — Бедный человек. — Не сказал бы. Миша сделал ещё глоток кофе и поставил стакан обратно перед ней. — Ты ему что вообще сказала? — Да ничего особенного. Что ему стоит поменьше следить за моей жизнью и побольше — за своей. — Жёстко. — Нормально. Он посмотрел на неё пару секунд, потом коротко усмехнулся. — Семёнов, кстати, выглядел довольным. По-моему, ему весь этот разговор понравился больше, чем тренировка. — Семёнову лишь бы шоу посмотреть. — Ну, сегодня шоу действительно было неплохое, если судить по его рассказам. Вера только покачала головой, снова потянувшись за кофе. — Надеюсь, теперь хотя бы на пару недель все успокоятся. — Не надейся, — лениво протянул мужчина. — Это фигурное катание. Тут люди сплетни обсуждают активнее, чем результаты прокатов. Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Кстати, Урманов сегодня был почти счастлив после твоего лутца. — Это потому что он не видел мой четверной флип. — Флип он тоже видел. Просто решил сохранить твою психику. — Очень благородно с его стороны. Миша тихо рассмеялся. Через пару минут они уже обсуждали совсем другое — кто опять перепутал расписание льда, почему Урманов вторую неделю хочет поменять кусок дорожки в произвольной и как Миша умудрился чуть не уснуть на утреннем видеоразборе. Разговор легко вернулся в привычное русло — без тяжёлых пауз и бесконечного перемалывания ситуации с Власовым.Всё снова стало обычным, спокойным и привычным, будто сцена в коридоре уже осталась где-то далеко и не стоила того, чтобы о ней долго думать. ——————————— Вечером Вера сидела дома на кухне, доедала листья салата и листала телефон, когда пришло сообщение. Мишка 🧸 •Лёд приложила? Она фыркнула и быстро напечатала ответ. •Ты уже третий раз спрашиваешь. •Потому что ты два раза соврала. •Откуда ты знаешь? •Знаю. Вера закатила глаза, но всё-таки поднялась из-за стола и пошла к морозилке за хладагентом. Через пару минут она отправила ему фотографию пакета со льдом на колене. В ответ пришёл только палец вверх. •И всё?☹️ •А что ты хотела? •Можно было хотя бы «молодец». •Ты умница, Андреева. •Бесишь. •Я знаю. Вера улыбнулась, заблокировала телефон и хотела уже отложить его в сторону, но экран снова загорелся — Василиса, и отказываться от звонка не было смысла, потому что Кагановская всё равно бы перезвонила ещё раз и ещё, пока не добьётся своего. — Привет, — сказала Вера, принимая звонок и зажимая телефон плечом, чтобы налить себе свежий чай. — Привет, — голос Василисы звучал бодро, несмотря на поздний час. — Не спишь ещё, хотя завтра тебе вставать в шесть утра и ты наверняка уже мечтаешь о подушке, но я решила, что имею право отнять у тебя полчаса сна, потому что ты мне уже две недели ничего толком не рассказываешь, только «тренировка», «лёд», «устала» и «всё нормально», а я знаю, что «всё нормально» — это вообще не ответ. — Потому что у меня действительно всё нормально, Вась, — Вера усмехнулась, усаживаясь обратно за стол. — Тренировки, ОФП, хореография, иногда поспать успеваю, что тебе ещё рассказать? — Расскажи мне про Шайдорова, — потребовала Кагановская таким тоном, будто это был вопрос государственной важности. — Ты про него в прошлый раз говорила, и у тебя был такой голос, знаешь, как у человека, который хочет рассказать больше, но почему-то не рассказывает, а я сижу в своём городе, катаю свои танцы и вообще не в курсе, что там у вас происходит в Сочи. — Ты и так уже много про него знаешь, Вась, я тебе рассказывала, — Вера отпила чай. — Что мы тренируемся в одной группе у Урманова, что он меня возит на каток по утрам, что он стал серьёзнее и выше, и что он всё время проверяет, приложила ли я лёд, как будто я без него не справлюсь. — Это я уже слышала, Андреева, ты давай новое что-нибудь расскажи, потому что «внимательный» и «возит на каток» — это всё прекрасно, но меня интересуют подробности про ту вашу встречу, про которую ты в прошлый раз начала и не договорила, как ты умеешь. Вера на секунду задумалась, прокручивая в голове их первую встречу в холле — Урманов позвал её познакомиться, она вышла и увидела его, стоящего в коньках, выше всех тренеров, с заинтересованным взглядом и совершенно другим голосом, который когда-то был мальчишеским и ломким, а теперь звучал более низко и уверенно. — Он правда изменился, Вась, — сказала она наконец. — Я когда его в первый день увидела, даже растерялась немного, потому что помнила его совсем другим — такой смешной парень с юниоров, похожий на медвежонка, вечно лохматый и дёрганый, а тут стоит взрослый мужчина с нормальной причёской и говорит «привет» таким голосом, что я на секунду зависла. — Зависла? — Василиса тут же уцепилась за это слово. — Андреева, ты сейчас серьёзно? Ты увидела его, услышала голос и зависла? — На секунду, — уточнила Вера. — Не драматизируй, это просто было неожиданно, потому что я не видела его два года, а он за это время превратился из подростка в человека, которого я сначала даже не сразу узнала. — И что ты сделала, когда зависла? — Поздоровалась, как нормальный человек, — Вера хмыкнула. — Он спросил, как долго я в Сочи, и я сказала — с начала месяца, с начала июля, хотя вообще-то приехала ещё в конце июня, но я ему этого не сказала, потому что ляпнула первое, что пришло в голову, пока пыталась переварить, что он теперь такой другой. Василиса издала какой-то звук — среднее между смехом и возмущением: — Ты ему соврала про дату приезда в первый же день? Зачем, Вера? — Я не знаю! — девушка почти рассмеялась. — Я просто растерялась, он стоял там такой... другой, и смотрел на меня, и я, кажется, не хотела, чтобы он подумал, что я тут сидела и ждала этой встречи две недели, хотя я вообще-то правда о ней думала и немного нервничала. — То есть ты о нём думала, но сказала ему, что приехала позже, чтобы он не догадался, что ты про него думала, — подытожила Кагановская. — Андреева, это потрясающе, это самая женская логика из всех, что я слышала за последний год, и я выступаю в танцах, где у половины пар вечно какие-то скрытые драмы, но ты всё равно меня удивила. — Я знаю, что это глупо, — признала Вера. — Но было уже поздно, слово вылетело, он кивнул, и мы пошли разминаться, и я всю тренировку думала, заметил он или нет. — А он мог заметить? — Не знаю, — Андреева пожала плечами. — Он вообще очень внимательный, это я уже поняла за последние недели, он запоминает вообще всё, что я говорю, даже то, что я сама забываю через пять минут, и иногда мне кажется, что он ведёт какой-то мысленный учёт всех моих слов. — Это потому что ты раньше не тренировалась с кем-то, кто на тебя смотрит не просто как на ещё одного спортсмена на льду, — заметила Василиса. — В одиночном все замкнуты на себе, ты сама такая же, но он, похоже, не такой, и это о многом говорит. — Мы оба одиночники, Вась, не надо делать из этого танцевальную историю с партнёрами и чувствами. — Я просто анализирую факты, — отмахнулась Кагановская. — Ладно, давай дальше: он заметил или нет? Ты ему потом говорила что-то про июнь? — Говорила, — нехотя призналась Вера. — Мы через несколько дней случайно разговорились, и я упомянула, что в конце июня ходила в какой-то ресторан, и он вроде бы ничего не сказал, но посмотрел на меня как-то внимательно, и я тогда подумала — он сложил два плюс два, заметил, что даты не сходятся, но спрашивать не стал. — А ты бы хотела, чтобы он спросил? Фигуристка задумалась, помешивая чай ложечкой, хотя он уже давно остыл. — Наверное, да, — сказала она медленно. — Потому что тогда это означало бы, что ему не всё равно, что он запомнил ту первую фразу в холле и для него важны даже такие мелочи, хотя вообще-то это такая ерунда, которую нормальный человек забывает через пять минут. — Ты сама-то слышишь, что ты говоришь? — мягко спросила Василиса. — Слышу, — Вера вздохнула. — И поэтому заканчиваю этот разговор, потому что мне завтра рано вставать, а я тут сижу и рассказываю тебе про голос Шайдорова, про даты приезда и про то, как я растерялась в первый день, и это звучит как начало какой-то драмы, которой у меня вообще-то нет. — Конечно, нет, — согласилась Кагановская с явной иронией. — Всё, иди спать, передавай своему Шайдорову привет заочно, я знаю, что ты не передашь, но я хотя бы попыталась, и потом расскажешь, заметил он всё-таки или нет. — Спокойной ночи, Вась. — Спокойной. Вера отключилась, допила чай, взяла телефон, чтобы поставить будильник, и увидела на экране два новых сообщения от Миши, которые пришли прямо во время их разговора с Василисой, и от их содержания у неё сначала похолодели пальцы, а потом по телу разлилось очень странное, почти горячее чувство. Мишка 🧸 •Кстати, я всё хотел спросить. •Ты когда-то говорила, что в Сочи ты находишься с начала июля. А в июне тебя тут не было? Девушка замерла. Она только что — минуту назад, буквально минуту назад — обсуждала это с Василисой, рассказывала ей про ту самую неловкую фразу в холле, про то, как соврала про дату приезда и как он, возможно, заметил и запомнил, но она не была уверена, а теперь он действительно спрашивает, пишет ей об этом прямым текстом, подтверждая всё, о чём она думала и в чём не решалась признаться даже себе. Он запомнил. С того самого первого дня. Услышал её «с начала месяца», услышал потом что-то про июнь на тренировке, сопоставил одно с другим, не забыл, не отмахнулся как от ерунды, а запомнил и теперь, спустя столько времени, решил спросить — спокойно, буднично, как будто это нормально: помнить такие детали про человека, с которым ты просто катаешься в одной группе. Она перечитала сообщения ещё раз, чувствуя, как внутри поднимается смесь смущения, радости и какого-то азарта, потому что теперь нужно было отвечать, и отвечать честно, потому что врать ещё раз было уже совсем глупо, а главное — ей самой не хотелось врать. •Была. С конца июня. •А говорила с начала июля. Почему? •Растерялась…ты стал другой. Не такой, как раньше. •В плохом смысле? •В хорошем. В слишком хорошем. Три точки горели, гасли, горели снова, и Вера чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, хотя причин для такого волнения вроде бы не было — ну спросил человек про дату, ну подумаешь. •То есть ты растерялась из-за меня?) •Я этого не говорила,ты сам додумал. •Ты написала «слишком хорошо» и «растерялась». Вывод очевиден. •А ты вообще всё запоминаешь? •Только то, что важно. А эта заминка с июнем показалась мне важной, так что я запомнил. •Почему важной? •Потому что это про тебя. Я про тебя запоминаю. Вера уставилась в экран, чувствуя, как щёки теплеют. Он только что сказал это прямо, спокойно, без всяких оговорок. «Я про тебя запоминаю». И ей вдруг стало абсолютно ясно, что Василиса была права с самого начала. •Это на самом деле мило. Что ты запоминаешь. •Не ожидал от тебя слова «мило». Ты там одна или тебе Василиса подсказывает? •Я сама!Просто вечер такой. •Хороший вечер? •Да,хороший. •Тогда я рад, что написал. Лёд ещё держишь? •Держу. •Вот теперь умница. Вера уставилась в экран и почувствовала, как щёки моментально стали горячими, а где-то в груди что-то предательски сжалось — то ли от неожиданности, то ли от того, каким простым и одновременно тёплым было это слово, написанное вот так, без смайликов, без шуток, просто «умница», как будто она сделала что-то действительно важное, а не просто приложила лёд к колену после его третьего напоминания. Она перечитала сообщение ещё раз, потом ещё, чувствуя, как уголки губ против воли ползут вверх, и поймала себя на мысли, что отреагировала на одно слово сильнее, чем на все его предыдущие шутки вместе взятые. •Ого,ты меня хвалишь? •Констатирую факт. Ты сделала то, что нужно, значит, умница. •От тебя это звучит подозрительно. Обычно ты язвишь. •Я не язвлю, я мотивирую. Иногда похвала мотивирует лучше, чем подколы, так что привыкай. •Я не нуждаюсь в мотивации, чтобы приложить лёд. •Конечно, не нуждаешься. Именно поэтому ты сделала это только после третьего напоминания. Умница. Фигуристка фыркнула, всё ещё чувствуя это дурацкое тепло внутри, которое никак не хотело уходить, хотя она прекрасно понимала, что это просто слово, просто сообщение, просто Миша со своей дурацкой манерой говорить одно, а иметь в виду другое — но почему-то это обычное слово «умница» засело в голове плотно. •Ты невыносимый. Но спасибо, наверное. •Пожалуйста. А теперь держи лёд ещё десять минут, и можешь считать, что я тебя больше не достаю. •Слабо верится. •И правильно.  Андреева отложила телефон, поправила сползающий пакет со льдом и ещё пару минут сидела в тишине кухни, глядя в тёмное окно, за которым шумел ночной дождь, и чувствовала, как внутри разрастается тёплая, совершенно непривычная уверенность в том, что это не просто совместные тренировки, и не просто давнее знакомство с юниоров, и не просто «хорошая память», а что-то гораздо более серьёзное, чему она пока не могла подобрать правильное название, но уже не пыталась отрицать. ——————————————- Следующее утро началось ровно так же, как и все предыдущие на сборах, — с тихого сигнала будильника. За окном наконец-то светило солнце, и море блестело вдалеке, обещая жару, которую никто из приезжих спортсменов уже не застанет, потому что сборы заканчивались сегодня, и к вечеру все разъедутся кто куда, а они с Мишей — в Алмату, ночным рейсом, и завтра у них наконец-то выходной, который можно будет провести в собственной постели, а не на скрипучей кровати в съёмной квартире. Она собралась за двадцать минут, вышла из подъезда ровно в тот момент, когда Миша парковался у тротуара, и они отправились на каток в своём привычном утреннем ритме — кофе, дорога, разговоры, которые за эти недели стали почти родными. — Последний день, — сказал мужчина, сворачивая на парковку. — Даже немного жаль. — Ты же не любишь этот каток. — Есть такое. Но здесь хотя бы море рядом, а в Алмате моря нет. — Зато там твоя Q3 с подогревом сидений и нормальной музыкой. — Аргумент, — согласился он. — Кстати, ты так и не спросила про эту машину. Чья она. — Раскусил.  — Машина не моя. Друга, он в Сочи живёт, сейчас в Таиланде, оставил ключи. А в Алмате нас ждёт моя Q3, тёмно-синяя. — Ты это уже раз пять говорил. — И буду говорить, пока ты не оценишь мою малышку. Тренировка была последней и самой тяжёлой — Урманов выжимал из казахстанцев максимум, и к концу Вера чувствовала, как каждая мышца ноет, но это была правильная усталость, после которой спится лучше всего, тем более что завтра никуда не надо было спешить, и можно было спать хоть до обеда. Она задержалась на льду чуть дольше остальных, а когда сошла, Шайдоров  уже ждал у борта с её бутылкой воды. — Ты сегодня слишком старательная, даже по твоим меркам. — Последний день. Хочу уехать с  чистой совестью. Они шли к раздевалкам, когда Вера заметила её. Алина Воронцова стояла у выхода с катка — в тренировочной форме, с чехлом от костюма через плечо. За всё время сборов они пересеклись всего пару раз, но каждая встреча оставляла один и тот же холод внутри. Дочь того самого Воронцова. Миша тоже её заметил. Вера почувствовала, как он чуть изменил шаг — не остановился, не напрягся показно, но стал собраннее, как человек, который знает, что сейчас может произойти что-то неприятное. — Андреева, — произнесла Воронцова, когда они поравнялись, и в её голосе звучала та самая интонация: смесь наигранной любезности и скрытого холода. — Слышала, улетаете. — Улетаем, — ответила Вера, не замедляя шага. — А я остаюсь. У нас ещё неделя сборов. Ну, удачи в Алмате. Урманову привет, он же наверняка через дня два к вам сразу поедет.И тебе, Шайдоров, кстати, тоже — твои четверные впечатляют. — Спасибо, — коротко ответил Миша, и Вера услышала в его голосе ту самую стальную нотку. Воронцова перевела взгляд обратно на Веру и чуть склонила голову набок: — Знаешь, я всё думала, заговоришь ты об этом или нет. Мы ведь с тобой... как бы это сказать... связаны. Ты же знаешь, о чём я. Вера остановилась. Медленно повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза — спокойно, отстранённо, без единой эмоции. — Я знаю, кто ты, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо. — И мне не о чем с тобой разговаривать. Ни здесь, ни где-либо ещё. — А зря, — Воронцова усмехнулась. — Мы могли бы многое обсудить. Наши отцы были... скажем так, в одной лодке. Только один выплыл, а второй — нет. Но это же не повод для вражды, правда? Миша сделал полшага вперёд — ровно настолько, чтобы оказаться между ними.Его голос прозвучал ровно, без агрессии, но с той интонацией, которая не предполагала возражений: — Разговор окончен, Воронцова. Тебе лучше идти. Она перевела взгляд на него, и её усмешка стала шире: — Шайдоров, ты такой трогательный. Но я не нападаю. Я просто говорю, что прошлое не исчезает. — Прошлое остаётся в прошлом, — ответила Вера. — А ты — всего лишь фамилия. Не более. Она развернулась и пошла по коридору, не дожидаясь ответа, и Миша двинулся следом. За спиной послышался тихий смешок Воронцовой, а потом — стук её шагов в противоположном направлении. — Ты как? — спросил мужчина негромко, когда они отошли достаточно далеко. — Нормально, — ответила Вера, и это было почти правдой. — Она просто хочет меня задеть. У неё не получится. — Я знаю, — сказал он просто. — Поэтому я и не лез, пока не пришлось. Ты сама справилась. — Ты тоже ничего, — она позволила себе лёгкую усмешку. — «Разговор окончен, Воронцова» — звучало грозно. — Спасибо за похвалу, госпожа Андреева. Напряжение разрядилось коротким смешком с обеих сторон, и они продолжили путь к раздевалкам, обсуждая, что везти коньки в ручной клади неудобно и сколько свободного времени у них есть до того, как надо будет выезжать в аэропорт. Вечером Михаил заехал за ней, и они отправились в аэропорт. Ночной рейс был полупустым, они сели рядом — Вера у окна, Миша у прохода, — и когда самолёт набрал высоту и погасло табло «пристегните ремни», она вдруг заговорила, глядя в тёмный иллюминатор: — Знаешь, что меня бесит больше всего? Не то, что она дочь Воронцова. Не то, что она пытается меня задеть. А то, что она говорит про отца так, будто он был с ними заодно. Будто он сам выбрал эту лодку. — Она врёт, — сказал мужчина. — Ты же знаешь. — Знаю. Но всё равно бесит. — Это нормально,пусть бесит. Только недолго. А то у нас завтра выходной, а ты будешь злой и невыспавшейся, и я не смогу похвастаться перед тобой своей Q3 и подогревом сидений, потому что ты будешь сидеть с каменным лицом и думать о Воронцовой, а это не входит в мои планы. Вера невольно улыбнулась: — У тебя есть планы на завтра? — Конечно. Заехать за тобой в нормальное время, а не в шесть утра, показать машину, включить нормальную музыку, а не радио с попсой, и доказать, что подогрев сидений — лучшее изобретение человечества после льда. А потом, может быть, кофе где-нибудь в нормальном месте, а не из автомата на арене. Ты как на это смотришь? — Смотрю положительно, — сказала она, и улыбка стала шире. — Но только если кофе будет без сахара. — Андреева, я знаю, какой ты пьёшь кофе. Я уже две недели покупаю его тебе каждое утро. — Проверка, — ответила она. — Ты прошёл. — Ещё бы не прошёл. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Самолёт летел в ночи, унося их всё дальше от Сочи, от Воронцовой с её холодными усмешками, от прошлого, которое иногда всплывало в коридорах катков, как старая фотография, забытая в альбоме. Впереди была Алмата, и завтрашний выходной, и тёмно-синяя ауди с панорамой крышей,и кофе в нормальном месте, и Миша, который обещал разбудить её, когда самолёт пойдёт на посадку. И этого было достаточно. ——————————————- Самолёт приземлился в Алмате глубокой ночью, когда город уже спал, раскинувшись под крылом россыпью огней, и Вера, выглянув в иллюминатор, на секунду задержала дыхание — она всегда задерживала дыхание при посадке, не из страха, а из какого-то необъяснимого чувства, будто в этот момент решалось что-то важное. — Прилетели, — сказал Миша, и девушка кивнула, разминая затёкшую шею. В зоне прилёта было почти пусто, они быстро забрали багаж и направились к парковке, где их ждала тёмно-синяя ауди Q3, блестевшая под фонарями. Миша загрузил чемоданы, и они поехали по ночным улицам, которые Вера знала наизусть и по которым скучала, сама того не замечая. — Завтра выходной, — сказал Шайдоров, когда они остановились у её дома. — Урманов велел отдыхать. Так что у меня есть целый день, чтобы доказать тебе, что моя Q3 — лучшая машина в Алмате, а я умею не только напоминать про лёд, но и выбирать места, где подают нормальный кофе. — Звучит как план, — ответила Вера. — Заезжай в час.Только не в шесть утра, умоляю. — В шесть я сам буду спать, — пообещал он и вышел, чтобы достать её чемодан. Они стояли у подъезда в тишине ночного города, и Вера вдруг почувствовала, как внутри поднимается тёплая волна благодарности, которую она не могла и не хотела сдерживать. Этот человек последние недели покупал ей кофе каждое утро, напоминал про лёд каждый вечер и встал между ней и Воронцовой в коридоре, даже не спрашивая, нужно ли ей это. И сейчас он стоял перед ней — уставший, с тенью щетины на скулах, — и был, кажется, единственным человеком, с которым ей хотелось делить не только лёд и тренировки. — Спасибо, — сказала она. — За всё. — Всегда пожалуйста, — ответил он просто. И Вера, повинуясь порыву, сделала шаг вперёд и быстро, легко поцеловала его в щёку — туда, где начиналась линия скулы, — и сразу отступила, не давая себе времени передумать. — Спокойной ночи, Шайдоров. Он моргнул, и на его лице медленно расплылась та самая улыбка, которую она видела редко, но которая стоила всех остальных его улыбок вместе взятых. — Спокойной ночи, Андреева. Лёд приложи. — Ты серьёзно? Три часа ночи. — Лёд не зависит от времени суток. Русая закатила глаза, но спорить не стала, подхватила чемодан и скрылась в подъезде, чувствуя, как щёки горят, а сердце колотится где-то в горле. Квартира встретила её запахом дома — смесью травяного чая и чего-то цветочного, что мама всегда ставила в вазу на подоконнике. В прихожей было тихо, только из кухни доносилось приглушённое радио. Елена Викторовна сидела за столом с чашкой остывшего чая, и выражение её лица было таким, будто она только что посмотрела очень интересный фильм и теперь обдумывает финал. — Мам, ты чего не спишь? — спросила Вера, заглядывая на кухню и заранее зная ответ. — Тебя ждала, — Елена Викторовна улыбнулась, и в её глазах блеснул тот самый огонёк, который означал, что сейчас последует разговор, от которого Вере захочется провалиться сквозь пол. — И, как выяснилось, не зря. Варя уже спит, у неё завтра занятия. Саша в командировке. А я, представь себе, подошла к окну ровно в тот момент, когда из красивой машины вышел Михаил Шайдоров собственной персоной и получил от моей дочери поцелуй в щёку. Очень трогательная сцена, кстати. Прямо как в кино. Вера замерла на полпути к столу, чувствуя, как краска заливает щёки. Конечно. Мама знала Мишу не только по её рассказам — она видела его на соревнованиях, на трансляциях, может, даже на катке пару раз,  и прекрасно знала, как он выглядит, так что опознать его в три часа ночи у подъезда ей не составило никакого труда. — Мам, я... — Нет-нет, подожди, — Елена Викторовна подняла ладонь, и её улыбка стала ещё шире. — Дай мне переварить. Ты рассказывала мне, что вы тренируетесь в одной группе. Что он тебя возит на каток. Что он внимательный и напоминает про лёд, а ещё ты его лечила.Но ты как-то забыла упомянуть, что он отвозит тебя домой из аэропорта и получает поцелуи у подъезда. Это, знаешь ли, несколько расширяет контекст. Вера вздохнула, поняла, что бежать некуда, и села за стол, пододвигая к себе чашку с уже остывшим чаем. — Это не то, что ты думаешь, — сказала она скорее по инерции, чем всерьёз. — Я думаю ровно то, что видела, — ответила Елена , и в её голосе звучала та самая фирменная смесь материнской заботы и лёгкого лукавства, которую Вера знала с детства. — Высокий, симпатичный, машина хорошая, и, что самое главное, он посмотрел на тебя, когда ты шла к подъезду, с таким выражением лица, какое я в последний раз видела у твоего отца, когда он провожал меня домой после нашего третьего свидания. — Мама! — А что? Я просто констатирую факты. Шайдоров Михаил, одиночник, четверные прыжки, тренируется у Урманова, на соревнованиях я его видела раз пять, и он всегда производил впечатление серьёзного парня. Но сегодня ночью он производил впечатление человека, который только что получил поцелуй в щёку и теперь готов сворачивать горы. Я это видела, Вера. Своими прекрасными глазами. Девушка закрыла лицо рукой, чувствуя, что ещё немного — и она начнёт смеяться или плакать, или всё сразу, потому что усталость брала своё, а мама была в своём репертуаре, и сопротивляться этому не было ни сил, ни желания. — Мам, — сказала она, убирая руки от лица и делая глоток уже немного остывшего чая, — я завтра иду с ним гулять. И пить кофе.В нормальном месте, не из автомата на арене. Он обещал, что знает хорошее место, и я ему почему-то верю, хотя он, скорее всего, будет полчаса рассказывать про подогрев сидений, а не про кофе. Елена Викторовна, которая как раз поднялась из-за стола, чтобы убрать чашки, остановилась и посмотрела на дочь с тем самым выражением, которое означало, что сейчас последует очередной фирменный комментарий, и Вера уже мысленно приготовилась. — Гулять и пить кофе, — повторила Елена Викторовна, и в её голосе прозвучала та самая интонация, с которой она обычно зачитывала вслух особенно удачные рецепты из кулинарной книги. — В нормальном месте. Вдвоём. В выходной. После того, как он встретил тебя из аэропорта в три часа ночи и получил поцелуй в щёку. Вера, я, конечно, давно не была на свиданиях, но, по-моему, это называется именно так, и не надо мне рассказывать про «просто кофе». — Это не свидание, — сказала девушка , но прозвучало это настолько неубедительно, что она сама услышала фальшь в собственном голосе. — Конечно, не свидание, — покладисто согласилась Елена.— Просто вы двое, выходной, хорошая погода, хорошая машина, кофе в нормальном месте, и он смотрит на тебя так, будто ты только что приземлила каскад, который никто в мире не прыгал. Чисто дружеская встреча двух спортсменов, которые тренируются в одной группе. Урманов был бы горд. — Ну мам!! — А что? Я просто описываю факты. Ты идёшь с Шайдоровым пить кофе, и я, как твоя мать, имею право заметить, что Шайдоров — это тот самый молодой человек, который последние недели возил тебя на тренировки, покупал тебе твой любимый кофе,заботился, а сегодня ночью стоял у нашего подъезда с таким лицом, будто ты ему как минимум Олимпиаду выиграла. И ты хочешь, чтобы я сделала вид, что это «просто кофе»? — Ну, вообще-то да, — пробормотала Вера. — Не дождёшься, — Елена Викторовна поставила чашки в раковину и повернулась к дочери. — Значит так. Завтра ты идёшь на это ваше «не свидание», и я хочу, чтобы ты сделала две вещи. Первое: получи удовольствие. Ты много пахала на сборах, ты заслужила нормальный выходной с нормальным человеком. И второе: передай Михаилу, что я его заочно хвалю за то, что он встал между тобой и Воронцовой. Это был мужской поступок, а мужские поступки в наше время — редкость, так что пусть знает, что его оценили. — Ты серьёзно? — Вера уставилась на маму. — Абсолютно. Я бы ему сама сказала, но ты этого не захочешь. — И что я должна сказать? «Моя мама передаёт тебе спасибо за то, что ты встал между мной и дочерью человека, который, возможно, причастен к смерти моего отца»? Отличное начало для «не свидания», мам. Очень романтично. — Ну, можно сформулировать иначе, — Елена Викторовна пожала плечами. — Ты же у меня умная девочка, придумаешь. Скажешь: «Мама видела тебя на соревнованиях и говорит, что ты хорошо катаешься». Тоже правда, между прочим. Я действительно так говорила. Вера вздохнула и допила остатки чая. — Ладно, я что-нибудь придумаю. Но если он завтра спросит, почему моя мама смотрела на него из окна в три часа ночи, я скажу, что это семейная традиция. — Так и есть, — подтвердила Елена. — Твой отец тоже проходил через это. Правда, моя мама стояла не у окна, а на балконе, и не просто смотрела, а ещё и комментировала вслух, так что тебе ещё повезло. — Утешила. — Я старалась. Всё, иди спать. У тебя завтра кофе с Михаилом Шайдоровым, который смотрит на тебя как на главный приз сезона, а перед кофе нужно выспаться. И лёд приложи. — Мам, ты тоже? — Вера рассмеялась, вставая из-за стола. — А что? Он дело говорит. Я слышала, как он это сказал, и я с ним полностью согласна. Хороший парень. Заботливый. И окна у нас, кстати, действительно хорошие — слышимость отличная. Девушка закатила глаза, поцеловала маму в щёку и пошла в свою комнату, стараясь не разбудить Варвару, которая спала в соседней комнате сном человека, не обременённого ни сборами, ни Воронцовыми, ни мамиными ночными бдениями у окна. В комнате она бросила чемодан у шкафа, переоделась и легла в кровать. Пакет со льдом от мамы уже заботливо лежал  на тумбочке, поэтому Андреева сразу приложила его к колену и взяла телефон. •Лёд приложила. Мама сказала, что у нас с тобой завтра не «просто кофе», а самая настоящая романтическая прогулка, и что она это одобряет. Ещё она просила передать, что ты «хороший парень» и что она оценила твой поступок с Воронцовой. И да, окно было приоткрыто, так что она слышала вообще всё. Ответ пришёл почти мгновенно: •Андреева, у тебя потрясающая мама. Я с ней заочно уже дружу. И раз она одобряет, то я завтра заеду не в час, а в двенадцать— чтобы у нас было больше времени на «не просто кофе». И передай Елене Викторовне, что я польщён. •Ты серьёзно запомнил её отчество? •Я же говорил — я всё запоминаю. Особенно то, что касается тебя. Спи, Андреева. Вера улыбнулась, заблокировала телефон и закрыла глаза. В сон она погрузилась с мыслью что завтра он заедет за ней в двенадцать часов дня. —————————————— Вера проснулась в половине десятого от того, что солнечный луч пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упёрся ей прямо в лицо, и это было так непривычно — просыпаться не по будильнику, а потому что солнце решило, что с тебя хватит. Андреева ещё несколько минут просто лежала, глядя в потолок и привыкая к мысли, что сегодня никуда не надо спешить. Из-за двери доносились приглушённые голоса — мама с Варей о чём-то разговаривали на кухне, и Вера, потянувшись, вылезла из-под одеяла и побрела на звук, попутно отметив, что колено почти не ноет, и это было хорошим знаком. — Ой, Вела! — Варвара, сидевшая за столом с чашкой чая, которая была едва ли не больше её самой, радостно замахала рукой, и Елена Викторовна едва успела перехватить чашку, пока та не опрокинулась. — Ты пиехала! Мама сказала, ты ночью пиехала, а я спала и не слышала! — Привет, Варюш, — Вера улыбнулась, подходя к сестре и целуя её в макушку, от которой пахло детским шампунем и чем-то сладким — наверняка печеньем, которое мама дала ей к чаю. — У тебя же занятия сегодня?Или отменили? — Я хотела тебя встетить! Поэтому я попросить маму убрать! — Варвара нахмурилась, но тут же снова расплылась в улыбке, потому что обижаться на сестру, которая наконец-то вернулась домой, было совершенно невозможно. — Мама сказала, тебя дядя пивёз. На машине. Сёньезный такой дядя. Вера бросила взгляд на маму, и Елена Викторовна пожала плечами с невинным выражением лица, которое говорило: «Я ничего не рассказывала, она сама догадалась», но Вера слишком хорошо знала их обеих, чтобы в это поверить. — И что ещё мама сказала? — спросила она, садясь за стол и пододвигая к себе чашку, которую Елена Викторовна уже наполнила свежим чаем. — Мама сказала, это дядя Миша, — Варвара старательно выговорила имя, чуть запнувшись на шипящем звуке. — Кототый с тобой катается на коньках. И что ты его в щёчку поцеловала. Как меня. Вера чуть не поперхнулась чаем и снова посмотрела на маму, которая теперь сосредоточенно изучала что-то в окне, явно пытаясь скрыть улыбку, и это у неё получалось не очень хорошо, потому что уголки губ всё равно подрагивали. — Мам, ты серьёзно? — А что? — Елена Викторовна наконец повернулась. — Она спросила, кто приехал. Я сказала — Миша. Она спросила, почему ты его поцеловала. Я сказала — потому что он хороший. Всё честно. — Дядя Миша хоёсий? — Варвара посмотрела на Веру с детской серьёзностью, которая выглядела бы комично, если бы не была такой искренней. — Он тебя не обижает? — Нет, Варюш, не обижает, —девушка улыбнулась и потрепала сестру по волосам. — Он очень хороший. — Тогда можно его ещё в щёчку поцеловать, — авторитетно заявила Варвара и кивнула сама себе, как будто только что вынесла окончательный вердикт, не подлежащий обжалованию. — Хоёсих дядей надо в щёчку целовать. Мама так сказала. — Я такого не говорила, — Елена подняла руки в притворной капитуляции, но улыбка всё равно проступила. — Но мысль здравая, не могу не согласиться. Вера рассмеялась, чувствуя, как последние остатки напряжения от сборов, перелёта и вчерашнего разговора с Воронцовой растворяются в этом тёплом, домашнем утре, где мама делает омлет, младшая сестра роняет крошки на стол, а солнце заливает кухню таким светом, будто за окном не конец лета, а как минимум начало. — А он сегодня пиедет? — спросила Варвара, откусывая печенье и глядя на Веру с любопытством, которое могло соперничать разве что с маминым. — Я хочу посмотреть на дядю Мишу. Мама сказала, у него машина красивая,а я люблю тачьки. — В двенадцать приедет, — ответила Вера. — Но ты в это время, наверное, уже гулять пойдёшь? Варвара нахмурилась, явно обдумывая сложнейшую дилемму: гулять или смотреть на дядю Мишу с красивой машиной. По её лицу было видно, как в маленькой голове сталкиваются два одинаково заманчивых варианта, и ни один не хочет уступать. — А можно я сначала посмотрю, а потом гулять? — спросила она наконец, переводя взгляд с Веры на маму и обратно, и в её голосе было столько надежды, что отказать ей было бы просто преступлением. — Посмотрим, — ответила Елена Викторовна, ставя перед Верой тарелку с омлетом. — Если дядя Миша не будет против, чтобы на него смотрели через окно три человека вместо одного. — Мам! — А что? Варя имеет право знать, с кем её сестра пьёт кофе. Это семейное дело. — Семейное дело — это когда все вместе ужинают, — возразила Вера. — А не когда вы вдвоём смотрите в окно, как за мной заезжает машина. — Ну, значит, у нас расширенное понятие семейных дел, — Елена Викторовна улыбнулась и кивнула на тарелку. — Ешь давай, а то остынет. Девушка принялась за омлет, а Варвара, допив чай, слезла со стула и подошла к окну, встав на цыпочки, чтобы выглянуть на улицу, хотя машина должна была приехать только через полтора часа, и улица пока была пуста. — А он долго ещё? — спросила она, повернувшись к Вере. — Полтора часа, Варюш. — Это много? — Это как три мультика. — Ого! — Варвара округлила глаза, явно впечатлённая масштабом ожидания. — Тогда я пока поиграю. А потом посмотрю на дядю Мишу. И на машину. И скажу ему «здравствуйте». Я уже умею говоить «здравствуйте», меня мама научила. — Молодец, — Вера улыбнулась, и Варвара, довольная похвалой, убежала в свою комнату, оставив Веру и Елену Викторовну вдвоём. В кухне на несколько секунд повисла уютная тишина, нарушаемая только шумом воды в раковине, где мама мыла посуду, и тихим радио, которое бормотало что-то про погоду на завтра. — Она скучала, — сказала Елена Викторовна, не оборачиваясь, и кивнула в сторону комнаты Варвары. — Каждое утро спрашивала, когда ты приедешь. А когда я сказала, что ты вчера ночью вернулась, она чуть не заплакала, что не встретила. — Я тоже скучала, — тихо сказала Вера, глядя в чашку. — Знаю. Поэтому сегодня у тебя отдых, кофе, хороший человек. А завтра — работа. Всё как ты любишь. Вера улыбнулась и допила чай. Ровно без пяти двенадцать за окном раздался звук клаксона — короткий, совсем не наглый, а скорее вежливый, как будто машина просто напомнила о себе, — и Варвара, которая, видимо, всё это время караулила где-то поблизости, тут же примчалась обратно на кухню с такой скоростью, что тапочки едва не слетели с её ног. Она прилипла к окну, прижалась носом к стеклу и радостно закричала: — Мама! Вела! Там машина! Синяя! Класивая! И дядя выходит! Высокий! Как папа! Елена Викторовна подошла к окну, взяла Варвару за плечи и слегка отодвинула от стекла, чтобы та не оставила на нём отпечатки ладошек, которые потом пришлось бы отмывать, но сама тоже посмотрела вниз с тем же выражением лица, что и вчера ночью. — Действительно высокий для фигуриста, — прокомментировала она. — И машина красивая. Варя, тебе нравится дядя Миша? — Да! — Варвара закивала с таким энтузиазмом, что её хвостик на макушке закачался из стороны в сторону. — У него волосы тёмные. И он стоит так... как в кино. И ждёт Велу! — Всё, хватит, — Вера взяла сумку и направилась к выходу, пока эти двое не начали комментировать походку Миши и цвет его шнурков. — Я ушла. Вернусь вечером. — Вела, подожди! — Варвара спрыгнула с подоконника и подбежала к ней, протягивая что-то в кулачке. Это оказалась маленькая шоколадная конфета в золотистой обёртке, которую она, видимо, приберегла специально для этого момента. — Это дяде Мише. Скажи, что это от меня. И что он хоёсий. И что я ему «здравствуйте» говою. Заочно. Вера присела, чтобы быть с сестрой на одном уровне, и осторожно взяла конфету, чувствуя, как внутри разливается что-то очень тёплое и немного щекотное, от чего хотелось одновременно смеяться и обнять весь мир. — Обязательно скажу, Варюш. И конфету передам. И «здравствуйте» тоже. — И в щёчку его поцелуй, — добавила Варвара шёпотом, но таким громким шёпотом, который слышала, наверное, вся квартира. — Ещё раз. Чтобы точно знал, что он хоёсий. — Ну, это я уже сама решу, — Вера улыбнулась и поцеловала сестру в лоб. — Всё, беги играть. Вечером расскажу, как всё прошло. Она вышла из квартиры, чувствуя конфету в кармане куртки и улыбку, которую, кажется, невозможно было стереть никакими силами. У подъезда стояла тёмно-синяя ауди, блестевшая на солнце так, будто её действительно мыли перед важным событием, и Миша, увидев Веру, выпрямился и открыл пассажирскую дверь с тем самым выражением лица, которое мама вчера сравнила с отцовским после третьего свидания, и теперь, при свете дня, Вера могла убедиться, что сравнение было абсолютно точным. — Ты сегодня без спортивного костюма, — заметил он, окидывая её быстрым, но внимательным взглядом, в котором читалось одобрение. — И ресницы накрасила. Я польщён. — Это Варя сказала, что надо, — ответила Вера, садясь в машину и чувствуя, как подогрев сидений мягко обнимает спину, а из динамиков играет что-то ненавязчивое и явно подобранное специально для неё, а не случайный плейлист. — И ещё она передала тебе конфету. Сказала, что ты хороший. И что хороших дядей надо целовать в щёчку. И ещё она говорит тебе «здравствуйте». Заочно. Миша взял конфету из её рук — ту самую, в золотистой обёртке, немного помятую от того, что Варвара слишком крепко сжимала её в кулачке, — повертел в пальцах и улыбнулся. Это была не та улыбка, которой он улыбался на катке, когда приземлял сложный прыжок или смотрел на табло с оценками, а совсем другая — более тёплая, немного растерянная и очень искренняя, как будто он только что получил не конфету, а как минимум медаль. — У тебя потрясающая семья, Андреева, — сказал он, убирая конфету в карман куртки, но не в тот, где лежали ключи и телефон, а в другой, как будто для этой конфеты требовалось особое, почётное место. — Мама меня заочно одобрила, младшая сестра передаёт конфеты и говорит «здравствуйте».  — Мой папа бы тебе понравился, — сказала Вера тихо, глядя не на него, а куда-то вперёд, на дорогу, которая убегала вдоль их улицы и терялась за поворотом, и Миша, услышав это, перестал улыбаться, но не так, как будто ему стало неловко, а так, как будто он только что понял что-то важное и теперь запоминал это, чтобы никогда не забыть. — Я в этом не сомневаюсь, — ответил он просто. — Ну что, поехали? Кофе сам себя не выпьет, а у нас с тобой «не свидание», которое, судя по всему, всё-таки свидание, сколько бы ты ни спорила. — Я не спорю, — сказала Вера и улыбнулась. — Ого, прогресс, — он усмехнулся и тронулся с места, и машина мягко отъехала от тротуара, провожаемая взглядами из двух окон: из одного смотрела Елена Викторовна, скрестив руки на груди и улыбаясь своим мыслям, а из другого, прижавшись носом к стеклу, маленькая Варвара махала вслед синей машине и что-то кричала — никто уже не слышал, что именно, но это наверняка было что-то очень важное. ————————————— В машине пахло кожей нового салона и тем чистым, чуть сладковатым запахом, который бывает только в автомобилях, за которыми действительно ухаживают, и Вера, устраиваясь на пассажирском сиденье и чувствуя, как подогрев мягко обнимает спину, подумала, что Миша, кажется, готовил эту машину к сегодняшнему дню так же тщательно, как она сама готовилась к контрольным прокатам. — Ты чего улыбаешься? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги, но уголок его рта всё равно дрогнул в ответной усмешке. — Просто подумала, что ты помыл машину перед сегодняшним днём, хотя мы прилетели в три часа ночи, и ты физически не мог успеть на мойку, если только не мыл её сам в темноте при свете фонарей. — Ну, — он сделал паузу, — допустим, я не мыл её сам, но звонок на круглосуточную мойку сделал ещё до того, как мы сели в самолёт, так что технически я всё успел, просто чужими руками, что тоже считается. Вера покачала головой, всё ещё улыбаясь: — Ты серьёзно?Ради выходного? — Ради «не свидания», — поправил он, выделяя голосом кавычки. — Это разные вещи. К «не свиданию» надо готовиться тщательнее, чем к свиданию, потому что нужно сделать вид, что ты вообще не готовился, а это требует куда больших усилий. — Логика Шайдорова, — констатировала она. — Никогда не перестанет меня удивлять. — Надеюсь, что не перестанет, потому что я планирую удивлять тебя и дальше, причём желательно каждый день, если ты не против. Девушка не ответила, но улыбка, которая всё ещё держалась на её лице, была красноречивее любых слов, и Миша, глянув на неё мельком, кажется, это понял. Кофейня, к которой они подъехали через пятнадцать минут, оказалась совсем не той, что Вера ожидала увидеть. Она ожидала чего-то пафосного — возможно, в новом районе, с панорамными окнами и бархатными диванами, — но вместо этого Миша припарковался во дворе старого дома где-то в районе Зелёного базара, и перед ней оказалось крошечное заведение с деревянной вывеской, увитой плющом, и с парой столиков прямо на тротуаре. — Это не похоже на какое-то блатное кафе, — заметила Вера, выходя из машины. — Поэтому я сюда и хожу, — ответил Миша, запирая машину. — Здесь не бывает фигуристов, не бывает тренеров, не бывает журналистов, и бариста вообще не знает, кто я такой, он знает только, что я пью американо с корицей, и этого ему достаточно. А ещё здесь лучший кофе в Алмате, и я не шучу. Внутри пахло свежемолотым кофе, и за стойкой стоял пожилой мужчина в смешном вязаном жилете, который, увидев Мишу, расплылся в улыбке и отложил газету. — Миша, дорогой! — сказал он с акцентом, который Вера не смогла сразу определить. — Три недели тебя не было, я уже думал, ты переехал. А ты, смотрю, не один сегодня. Это что-то новое. — Это Вера, — представил её Шайдоров, отодвигая стул у окна. — Она тоже фигуристка, пьёт капучино без сахара, и я обещал ей лучший кофе в городе, так что ты уж постарайся, дядя Гарик. — Для тебя — всегда, — дядя Гарик подмигнул Вере и потянулся к кофемашине. — Капучино без сахара для девушки, американо с корицей для тебя. — И всё, — добавила Вера, заметив, что Гарик уже тянется к витрине с выпечкой. — Только кофе. Я на диете, и вообще только что позавтракала. — Понимаю, — Гарик кивнул с уважением. — Спортсмены, да? Я вас сразу вижу — осанка, взгляд, дисциплина. Никакой выпечки, только кофе. Уже хорошо, что просто кофе пьёте, а не воду без всего. — Она и воду без всего пьёт, — вставил Миша. — Но сегодня я уговорил её на капучино. Считай, это мой главный успех за эти недели. — Не льсти себе, — Вера усмехнулась. — Твой главный тренерский успех — это то, что я всё ещё прикладываю лёд после твоих напоминаний. Гарик, засыпая кофе в рожок, тихо рассмеялся и обернулся через плечо: — Знаете, я держу эту кофейню двадцать три года, и за всё это время Миша пришёл сюда с компанией ровно один раз — сегодня. Делайте выводы. Вера перевела взгляд на Мишу, который вдруг стал очень сосредоточенно изучать салфетницу, и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неспортивное — то самое чувство, которое она вчера пыталась описать маме и не могла подобрать слов. — Спасибо, Гарик, — сказала она. — Мне очень приятно. — Взаимно, — Гарик улыбнулся и включил кофемашину. Через несколько минут на их столике уже стояли две чашки с идеальной пенкой, и Вера сделала первый глоток, понимая, что Миша не преувеличивал. Кофе действительно был лучшим в Алмате, хотя она подозревала, что дело не только в кофе, но и в месте, и в человеке напротив, и в этом смешном дяде Гарике в вязаном жилете, который уже снова уткнулся в газету и делал вид, что совершенно не смотрит на них поверх очков. — Знаешь, — сказала она, — когда ты вчера сказал про «нормальное место», я думала, это будет что-то пафосное. А это оказалось... лучше. — Я же говорил, — он пожал плечами, но было видно, что ему приятно. — Я всё делаю серьёзно, когда дело касается тебя. Тем более что сегодня у нас особенное событие. — Какое? — Первое «не свидание» в Алмате, — он поднял свою чашку, как будто собирался произнести тост. — За то, чтобы оно было не последним. — За это я выпью, — сказала она, и они чокнулись кофейными чашками под одобрительный кивок Гарика, который всё-таки смотрел на них поверх очков и улыбался в усы. ——————————————- Они просидели в кофейне почти час, и разговор тёк легко, перескакивая с предстоящего сезона на дурацкие истории из прошлого, с музыки для программ — на то, как Миша однажды чуть не опоздал на самолёт из-за очереди за кофе, и Урманов потом орал так, что слышал весь терминал. Вера смеялась, пила свой капучино и чувствовала, как с каждым глотком, с каждой его улыбкой внутри что-то окончательно вставало на свои места. Они допили кофе, расплатились и вышли на улицу, где солнце уже поднялось высоко и заливало дворик тёплым светом, а старый плющ на стене кофейни шелестел под лёгким ветром. — Ну что, — сказал Миша, надевая солнечные очки и кивая в сторону аллеи, которая уходила от Зелёного базара в сторону старого парка, — пойдём гулять? Погода хорошая, кофе выпили, до вечера ещё далеко, а я обещал тебе полноценный выходной, а не просто посиделки в кофейне. — А как же подогрев сидений? — Вера прищурилась. — Ты же собирался полчаса рассказывать про его преимущества. — Подогрев сидений подождёт, — он открыл перед ней дверь машины, но только для того, чтобы она оставила сумку, а потом захлопнул её обратно. — Машина пока постоит здесь, а мы пройдёмся пешком, тут недалеко. Я покажу тебе место, которого ты точно не видела, хотя живёшь в Алмате всю жизнь. — Ещё одно секретное место? У тебя их что, целый список? — Может быть. Но это не кофейня. Это просто место. И оно красивое. Они пошли по аллее, и девушка поймала себя на мысли, что не гуляла вот так — без цели, без расписания, без необходимости куда-то бежать — уже очень давно. Парк оказался старым, с высокими деревьями и заброшенной эстрадой в центре, на которой когда-то, судя по облупившейся краске, играли оркестры, а теперь просто сидели голуби и редкие прохожие с книжками. Они шли по аллее, и Вера слушала, как Миша рассказывает про то, как нашёл это место случайно, когда только переехал в Алмату, заблудился и наткнулся на этот парк, который с тех пор стал его личным убежищем. — И ты водишь сюда всех подряд? — спросила она, когда они остановились у старого фонтана, который давно не работал, но всё ещё хранил остатки былой красоты в мозаике на дне. — Нет, — он покачал головой. — Сюда я не водил никого. Ты первая. — Первая в кофейне, первая в парке, — она усмехнулась. — Я начинаю думать, что я у тебя в каком-то приоритетном списке. — Ты у меня во всех списках, — сказал он, и это прозвучало так просто, что Вера на секунду забыла, что хотела ответить, и просто стояла, глядя на него и чувствуя, как внутри что-то медленно переворачивается, как страница в книге, которую она читала очень долго и наконец-то дошла до самой важной главы. Они пошли дальше по аллее, и фигуристка сама не заметила, как её рука оказалась в его руке — просто в какой-то момент он взял её за пальцы, легко и естественно, как будто делал это уже сто раз, и она не стала отдёргивать, потому что это было правильно. Они остановились у старой скамейки под большим дубом, с которого медленно слетали первые жёлтые листья, и Миша вдруг замолчал, глядя куда-то вдаль, а потом повернулся к ней и сказал: — Знаешь, я тут подумал. Я тебя, кажется, уже неделю не называл Лисой. Вообще. Ни разу. Вера подняла на него глаза, и внутри что-то дрогнуло — не от удивления даже, а от того, как он это сказал: не в шутку, не между делом, а так, будто действительно вёл мысленный учёт и теперь сверился с записями и обнаружил пропажу. Они сидели в старом парке, под дубом, с которого падали листья, и он смотрел на неё с тем самым выражением лица, которое мама вчера сравнила с отцовским, и говорил про прозвище, которое значило для них обоих гораздо больше, чем просто слово. — Я тоже заметила, — сказала она тише, чем планировала. — Думала, ты перестал. — Я не перестал, — он покачал головой, и его пальцы чуть крепче сжали её ладонь. — Просто последняя неделя была дурной. Сборы, Власов, Воронцова, перелёт. Я как-то упустил. Но сегодня, когда увидел твои волосы под солнцем,я вдруг понял, что ни разу за всё это время тебя так не назвал, и это... неправильно. Потому что Лиса — это не просто прозвище. Это про тебя. Про то, какая ты, когда не на льду, не на тренировке, а вот такая — настоящая. — Какая «настоящая»? — спросила Вера, и её голос дрогнул. — Хитрая немного, — он улыбнулся. — Умная. Красивая. И с рыжинкой в волосах, которая при естественном освещении видна особенно. Ты же думала, я не замечаю? Я всё замечаю, Лиса. Просто иногда забываю говорить. Вера почувствовала, как к горлу подступает комок, и это было совсем неспортивное чувство — не адреналин перед прокатом, не усталость после тренировки, а что-то гораздо более глубокое и важное, чему она наконец-то перестала сопротивляться. — Я скучала по этому, — призналась она тихо. — По тому, как ты меня называешь. — Я знаю, — он кивнул. — Я тоже скучал. Поэтому теперь буду исправляться. Ты, кстати, в курсе, что когда я называю тебя Лисой, у тебя уши немного краснеют? Как сейчас. — Ничего они не краснеют! — Краснеют, Лиса. Это факт. А я, как мы уже выяснили, констатирую факты. Иногда одновременно с их созданием. Вера закатила глаза, но улыбка всё равно пробилась, и она не стала её прятать, потому что какой смысл прятать то, что всё равно очевидно? Они сидели на старой скамейке в старом парке, под дубом, который ронял листья, и где-то вдалеке шумел город, но здесь, в этом маленьком мире, были только они двое, и Миша снова называл её Лисой, и этого было достаточно. ———————————————- Вечером Вера сидела на своей кровати, прижимая к колену пакет со льдом, и смотрела в телефон. Василиса прислала уже штук десять сообщений, и все они были в духе: «Ну что?», «Как всё прошло?», «Ты там живая вообще?», «Андреева, не игнорируй меня, я же тут одна в своём городе, мне скучно, а ты там гуляешь с Шайдоровым и молчишь». Вера улыбнулась и наконец напечатала: •Живая. Всё прошло хорошо. Ответ пришёл мгновенно: •«Хорошо» — это вообще не ответ. Где были? Что делали? Он опять про подогрев сидений рассказывал? •Нет, про подогрев  не рассказывал. Мы были в кофейне, а потом гуляли в парке. •В парке? Шайдоров пошёл гулять в парк? Добровольно? Ты уверена, что это был он, а не подставной актёр? •Уверена. Он даже машину оставил у кофейни, чтобы пройтись пешком. •Ничего себе. Это серьёзно. Машину оставил ради прогулки — это всё, могу его поздравить, он пропал. Вера усмехнулась и поправила сползающий лёд. •Вась, он меня опять Лисой назвал. •Что??? Когда? В парке? •Да. Мы сидели на скамейке, и он вдруг замолчал, а потом сказал, что заметил, что уже неделю меня так не называл. Сам заметил, Вась. Сказал, что последняя неделя была дурная — сборы, Власов, — и он как-то упустил, но сегодня понял, что это неправильно. •Он сказал «неправильно»? В смысле — для него важно тебя так называть? •Ну да. Сказал, что Лиса — это не просто прозвище, а про меня настоящую. Василиса не отвечала секунд тридцать, и Вера уже начала думать, что связь оборвалась, но потом пришло сообщение: •Слушай, я, конечно, танцор, а не психолог, но если мужик помнит, что он тебя неделю не называл твоим прозвищем, и сам об этом заговаривает — это не просто так. Ты сама-то что думаешь? •Я думаю, что ты сейчас скажешь «я же говорила». •Я ЖЕ ГОВОРИЛА!!! •Вот, ты сказала. •Андреева, я тебя умоляю. Ты целовала его в щёку, ты гуляла с ним за ручку в парке, он назвал тебя Лисой и сказал, что это про «настоящую тебя» — это уже не «мы просто тренируемся в одной группе». Это прям всё серьёзно. Вера посмотрела в потолок и набрала честно: •Я знаю, Вась. Я уже не спорю. •Ого. Вот это поворот. Андреева перестала спорить. Запишу эту дату в календарь. •Иди ты. •Не, ну правда. Я рада за тебя. Он хороший. И ты хорошая. И вы вместе — это прям красиво, я уже представляю вас на гала вечерн где-нибудь после соревнований, где вы стоите с медалями и держитесь за руки,а все такие: «Они что, вместе?» — а вы такие: «Да, и что?» •До пьедесталов ещё дожить надо. •Доживёте. С твоим упрямством и с его четверными — куда вы денетесь. Ладно, я спать. Завтра рано вставать, у нас прокаты через две недели, тренер зверствует. Расскажешь потом, как пройдёт первый день после выходного. И как Шайдоров будет на тебя смотреть на тренировке. •Договорились. Спокойной ночи, Вась. •Спокойной, Лиса. Вера улыбнулась и уже собиралась заблокировать телефон, когда пришло ещё одно сообщение — на этот раз от Миши. •Лёд приложила? Или после идеального выходного можно уже не напоминать? •Приложила. Мама позаботилась. •Передай Елене Викторовне мою благодарность. И Варваре скажи, что конфету я съел. Она вкусная. •Ты хранишь обёртку? •Конечно. Я же говорил — я всё храню, что важно. Спи, Лиса. •Сплю. До завтра. •До завтра. Она заблокировала телефон и ещё пару минут лежала в темноте, глядя в потолок. Завтра был первый рабочий день после сборов, и нужно было вставать рано, и колено нужно было беречь, и всё возвращалось на круги своя, но что-то изменилось — и Вера знала, что это «что-то» останется с ней теперь надолго. Может быть, навсегда.