Часть 10. Умничек…

Утром Вера проснулась в половине седьмого от того, что солнечный луч пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упёрся ей прямо в лицо. Первые пару секунд она не могла понять, где находится — не в Сочи, не в самолёте, а в своей собственной комнате, в Алматы, и это осознание пришло вместе с запахом чего-то жареного с кухни и приглушёнными голосами мамы и Вари за дверью. Колено почти не беспокоило. Вчерашний лёд и нормальный сон сделали своё дело, и Вера, потянувшись, села на кровати и потянулась за телефоном. Сообщение от Миши пришло, как всегда, ровно за час до выхода. •Доброе утро. Заеду в восемь десять. Кофе будет. Надпись на крышке тоже. Она фыркнула и быстро набрала:  •А на этот раз что будет написано? •Увидишь. Вера покачала головой и пошла умываться. На кухне уже кипела жизнь. Варя в пижаме с единорогами сидела за столом и рисовала что-то в альбоме, высунув язык от усердия, а Елена Викторовна стояла у плиты и переворачивала оладьи. — Доброе утро, — сказала Вера, целуя сестру в макушку. — Чем это пахнет? — Мама жарит оладушки! — радостно сообщила Варя. — Сказала, что ты сегодня идёшь на каток и тебе надо многа сил. — Надо, — согласилась Вера и села за стол. — Как колено? — спросила Елена Викторовна, не оборачиваясь. — Нормально. Почти не тянет. — Почти — это не нормально. Лёд когда прикладывала? — Мам, я только проснулась. — Значит, приложишь после тренировки. Шайдоров проследит. Вера закатила глаза, но спорить не стала. После вчерашнего разговора, когда мама видела их с Мишей у подъезда, любые попытки убедить её, что «мы просто друзья», были обречены на провал. Ровно в восемь десять за окном раздался короткий сигнал. Варя тут же подскочила к окну и замахала рукой, хотя Миша вряд ли мог её увидеть с улицы. — Дядя Миша пиехал! — закричала она. — Вела, он тебя ждёт! — Я уже иду, — Вера надела кроссовки, схватила сумку и чмокнула сестру в щёку. — Веди себя хорошо. — Передай дяде Мише пивет! — потребовала Варя.  — Обязательно. Миша ждал, прислонившись к машине. Солнце уже поднялось над крышами соседних домов и отражалось в лобовом стекле, а сам он выглядел на удивление бодрым для человека, который вчера лёг спать далеко за полночь. Тёмные волосы ещё немного влажные после душа, на плечах знакомая чёрная толстовка, в руках два стаканчика с кофе. — Держи, — он протянул ей один. Вера взяла кофе и прочитала надпись на крышке: «Вере, которая теперь официально дома. И которой нужно беречь колено.» — Ты серьёзно? — она подняла на него взгляд. — А что? Коротко и по делу. Я старался уместить всё в одну строчку. — Ты это сам пишешь? — Ага. Взять маркер и написать пока в моих силах, Андреева. Она села в машину, и они тронулись в сторону арены. Улицы Алматы были ещё сонными — редкие прохожие, первые лучи солнца на мокром асфальте, горы вдалеке, которые Вера не видела несколько недель и по которым успела соскучиться. Миша вёл машину спокойно, иногда поглядывая на неё краем глаза, но в основном молчал, и это молчание было уютным, как всегда. — Как думаешь, Касанова будет нас гонять сегодня? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Обязательно. Ты же её знаешь — она считает, что выходные нужны только для того, чтобы спортсмены не забывали, как отдыхать, а потом сразу двойная нагрузка. — Оптимистично. — Зато честно. На арене уже кипела жизнь. У входа стояли два юниора, кто-то из персонала тащил коробки с костюмами, а из динамиков у катка доносилась приглушённая музыка. Пахло льдом, кофе из автомата и чем-то ещё — тем самым запахом, который всегда бывает на катках и который Вера не могла описать словами, но узнавала с закрытыми глазами. Асем Касанова уже ждала их у борта. Невысокая, с короткой стрижкой и планшетом в руках, она выглядела так, будто пришла на каток как минимум за час до всех остальных. — Андреева, Шайдоров, — сказала она вместо приветствия, — рада, что вы вернулись. Урманов прислал мне план ваших тренировок за последнюю неделю в Сочи, я всё просмотрела. Есть вопросы. — Доброе утро, Асем, — ответил Миша, ставя сумку на лавку. — Доброе. Вера, как колено?Что сказал врач? — Связки целы, небольшое растяжение, но уже почти прошло, — ответила она, стараясь звучать уверенно. — Я принесла заключение, вот. Зеленоглазая достала из сумки сложенный лист бумаги и протянула тренеру. Асем быстро пробежала глазами по строчкам, нахмурилась на секунду, потом кивнула. — Ладно. Но четверные пока только с моего разрешения. Шайдоров, ты за ней следишь, как обычно? — Как обычно, — подтвердил он. — Тогда на лёд. Разминка, потом дорожки, потом прыжки по плану. У нас скоро будет пополнение в группе, кстати, — Самоделкину одобрили уже давно, вы знаете, но она прилетает только через пару дней. Будет тренироваться с нами, так что готовьтесь к конкуренции. Русая переглянулась с Шайдоровым. Самоделкина — бывшая россиянка, мультиквадистка, которая когда-то подавала большие надежды. Это меняло расклад сил в сборной, и Вера понимала, что расслабляться теперь нельзя. — Понятно, — сказала она и поехала к центру площадки. Тренировка прошла тяжело. Асем гоняла их без поблажек: разминка, скольжение, дорожки шагов с максимальной амплитудой, потом прыжки — тройные, каскады, и только в самом конце, после долгих уговоров, разрешила Вере попробовать четверной флип, но с условием, что та сразу остановится, если почувствует боль. Колено отозвалось неприятным тянущим ощущением после второго приземления, но Вера не подала виду. Она дотерпела до конца тренировки, отработала вращения и сошла со льда с таким чувством, будто из неё выжали все соки. Миша ждал у борта с её бутылкой воды. — Как колено? — Нормально. — Вера. — Ну тянет немного. Ничего страшного, это обычное дело после нагрузки. Он посмотрел на неё долгим взглядом, но ничего не сказал, только кивнул и забрал у неё сумку. Вечером они переписывались недолго. Обычный ритуал: «лёд приложила?», «приложила», «умница», «спокойной ночи». Вера отложила телефон и закрыла глаза, думая о том, что завтра снова на лёд, снова Касанова, снова работа. Но где-то на краю сознания мелькнула мысль, которую она пока не могла сформулировать: что-то в поведении Миши сегодня было не так. Не сильно, почти незаметно, — он был таким же, как всегда, но иногда замолкал на секунду дольше обычного, и взгляд у него становился каким-то отсутствующим. Она решила, что это усталость после перелёта, и заснула, не додумав эту мысль до конца. ————————————— Утром всё повторилось: кофе, надпись на крышке, на этот раз — «Вере, которая вчера переработала и теперь будет беречь колено, даже если ей это не нравится», дорога до арены, разговоры о предстоящих стартах и о том, что Самоделкина прилетает уже скоро. Но сегодня что-то было иначе. Вера заметила это, когда они сидели в машине на светофоре: Михаил достал телефон, прочитал какое-то сообщение, и его лицо на секунду изменилось — стало более напряжённым, что ли. Он быстро набрал ответ, убрал телефон в карман и тронулся с места, но девушка успела заметить, что он заблокировал экран быстрее, чем обычно. — Что-то случилось? — спросила она. — Нет, ничего. Урманов пишет про расписание, которое изменится когда он вернется. Это было похоже на правду. Урманов действительно мог писать в любое время суток, и Миша действительно мог хмуриться из-за расписания. Андреева не стала докапываться, но где-то внутри засел маленький холодный крючок, который она пока не могла объяснить. На тренировке Миша был таким же, как всегда: шутил с каким-то парнем, подъезжал к Вере между прогонами, спрашивал про колено, даже заставил её приложить лёд после того, как она неудачно приземлила тройной аксель. Но когда они сидели в раздевалке после душа, Вера заметила, что он снова слишком быстро убрал телефон, когда она подошла ближе. — Ты сегодня какой-то дёрганый, — сказала она, садясь на лавку и начиная расшнуровывать кроссовки. — Тебе кажется. — Мне не кажется. Ты уже второй раз прячешь телефон. — Я не прячу, просто читаю сообщения от папы про федерацию. Там ничего интересного, херня всякая. Она не стала продолжать. Если он не хочет рассказывать — его право, они не обязаны знать всё друг о друге. Но холодный крючок внутри засел чуть глубже. Вечером, лёжа в кровати с пакетом льда на колене, Вера думала об этом снова. Она прокручивала в голове сегодняшний день, пытаясь понять, что именно её беспокоит, и в какой-то момент поняла: дело было не в том, что Миша прятал телефон. Дело было в том, что он перестал смотреть ей в глаза, когда говорил. Он отводил взгляд — не нагло, не демонстративно, а как-то незаметно, на долю секунды, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Она сказала себе, что это ерунда, и заснула. ———————————— На третий день Миша почти не разговаривал с ней во время тренировки. Он был на льду, работал, выполнял все указания Асем, но когда Вера подъезжала к нему, чтобы перекинуться парой слов, он отвечал коротко и сразу отъезжал в сторону, будто ему нужно было отрабатывать что-то срочное. Один раз она поймала его взгляд — он смотрел на неё с другой стороны площадки, и в этом взгляде было что-то странное, что-то между беспокойством и виной, но как только она заметила это, он сразу отвернулся. После тренировки он, как обычно, ждал её у выхода, но вместо привычного «как колено?» просто молча взял её сумку и пошёл к машине. — Миш, — окликнула она его. — М? — Что происходит? — Ничего.Всё нормально. — Ты мне третий день говоришь «всё нормально», но я вижу, что это не так. Ты молчишь, отводишь взгляд, на льду сегодня вообще со мной не разговаривал. Что случилось? Шатен посмотрел на неё — долгим, каким-то усталым взглядом, будто хотел что-то сказать, но не решался. — Ничего такого, о чём тебе стоит волноваться, — сказал он наконец. — Просто устал. Давай доедем до дома, ладно? Вера хотела возразить, но передумала. Если он не готов говорить сейчас — она не будет давить. Девушка сама была такой же: когда что-то грызло изнутри, она закрывалась и молчала, пока не разберётся сама. Может, ему нужно время. Они доехали до её дома почти в полной тишине. У подъезда Миша заглушил двигатель и повернулся к ней. — Завтра в восемь, как обычно? — Как обычно, — ответила она. — И, Миш... — М? — Если что-то случится — ты мне скажешь? Я не стеклянная, я выдержу. Он посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то тёплое, но смешанное с грустью. — Скажу. Когда буду готов. Она вышла из машины и поднялась в квартиру, чувствуя, как холодный крючок внутри становится острее. ———————————- На четвёртый день Вера проснулась с твёрдым решением: сегодня она спросит его прямо, без обходных путей, без «как хочешь» и «когда будешь готов». Хватит. Три дня он ходил с этим лицом, три дня отводил взгляд, три дня отвечал односложно, и если он думает, что она будет сидеть и гадать, что не так, — он ошибается. Но когда она села в машину, Миша протянул ей кофе с надписью: «Вере, которая любит знать правду.», — и она не смогла. Просто не смогла начать разговор, когда он смотрел на неё вот так — устало, но без привычной закрытости, будто действительно собирался что-то сказать, просто ещё не был готов. На тренировке он вёл себя почти нормально. Почти — потому что Вера уже слишком хорошо его знала и замечала то, чего не заметил бы никто другой: как он чуть дольше обычного смотрит в одну точку, когда думает, что на него никто не смотрит, как он замолкает на полуслове и не заканчивает фразу, как он слишком резко реагирует на звук входящего сообщения. Она начала думать. Не просто замечать — а думать, анализировать, складывать факты. И чем больше она думала, тем меньше ей нравились выводы, к которым она приходила. Что, если он устал от неё? Эта мысль появилась не сразу — сначала она пыталась гнать её, говорить себе, что это глупость, что он сам говорил ей, что никуда не уходит, что она для него важна. Но слова — это всего лишь слова, а поведение говорило о другом. Он отстранялся. Он молчал. Он прятал телефон. Может быть, он понял, что она слишком сложная. Слишком много проблем — колено, Воронцова, прошлое, которое никуда не делось. Может быть, он решил, что не готов со всем этим возиться, но просто не знает, как сказать об этом, чтобы не выглядеть сволочью. Может быть, он ждёт, что она сама догадается и отойдёт. Вера не стала проверять эту теорию. Она просто замолчала в ответ — перестала задавать вопросы, перестала пытаться заглянуть ему в глаза, перестала ждать, что он сам начнёт разговор. Если он хочет отдалиться — она сделает это первой. Это её старый, проверенный способ: уйти раньше, чем уйдут от тебя. Вечером она сидела на кровати, смотрела в одну точку и чувствовала, как внутри медленно растёт что-то холодное и тяжёлое. ————————————- На пятый день Александр вернулся из командировки. Вера пришла домой вечером, уставшая после тренировки и после очередного дня этого странного, выматывающего молчания между ней и Мишей, и увидела машину отчима у подъезда. Большая тёмно-серая иномарка блестела в свете фонаря, и Андреева на секунду задержалась у двери, собираясь с силами перед входом в квартиру, потому что присутствие Александра Сергеевича означало, что на кухне сейчас сидят двое взрослых людей, у которых всегда найдётся пара вопросов о её жизни. Так и вышло. Александр  стоял у стола с чашкой чая, Елена Викторовна сидела напротив, и оба замолчали, когда Вера вошла. Это была та самая тишина, которая всегда возникает, когда люди только что обсуждали что-то важное, и у девушки внутри всё сжалось. — Что случилось? — спросила она. Александр Сергеевич переглянулся с женой, потом посмотрел на Веру. — Ты должна узнать это от нас, а не от чужих людей, — сказал он. — Алина Воронцова подала заявку на переход в сборную Казахстана. Пока не одобрили, но процесс идёт, и шансы высокие. Вера замерла. Она стояла в дверях кухни, всё ещё держа в руке бутылку с водой, которую собиралась убрать в холодильник, и чувствовала, как внутри всё медленно и неумолимо тяжелеет. — Я думал, ты уже знаешь от отца Шайдорова, — добавил Александр Сергеевич. — Он обычно в курсе всего, что происходит в федерации. Заявка ушла дней пять назад. Пять дней. Всё встало на свои места с такой скоростью, что у Веры на секунду закружилась голова. Пять дней назад Миша начал вести себя странно. Пять дней назад он начал прятать телефон. Пять дней назад он перестал смотреть ей в глаза. Он знал. Знал с самого начала — и молчал. — Спасибо, что сказали, — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни злости, ни обиды, потому что она научилась прятать эмоции глубоко и доставать их только тогда, когда никто не видит. — Я пойду к себе, устала сильно. Она развернулась и ушла в свою комнату. Села на кровать, не включая свет, и уставилась в стену. В голове крутилась одна мысль: он знал. Он всё это время знал — и вместо того чтобы просто сказать ей, просто подойти и сказать: «Слушай, новость дерьмовая, но я рядом», — он молчал. Отстранялся. Заставлял её придумывать причины, одна хуже другой, и убеждать себя, что она ему больше не нужна. Обида поднималась изнутри — глухая, тяжёлая, смешанная с усталостью от всех этих дней, когда она пыталась понять, что не так, и не находила ответа. Она не стала плакать. Просто легла на кровать, не раздеваясь, и смотрела в тёмный потолок до тех пор, пока сон не сморил её. Завтра она скажет ему всё, что думает. ————————————— Утром Миша, как обычно, ждал у подъезда. На пассажирском сиденье стоял стаканчик с кофе, и на крышке было что-то написано, но Вера не стала читать. Она взяла кофе молча, села в машину и уставилась в окно. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе. — Как спала? — Нормально. Она отвечала односложно, не поворачиваясь, и Миша это заметил. Он бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал, и они поехали к арене в тишине. Тренировка прошла так же холодно. Вера работала, но нарочно не подъезжала к Мише, не пересекалась с ним на дорожках, не реагировала на его попытки заговорить. Асем, кажется, заметила напряжение между ними, но не вмешивалась, решив, что спортсмены сами разберутся. После тренировки Миша ждал её у выхода. — Вера, — сказал он, когда она прошла мимо, даже не взглянув на него. — Что? — Ты можешь объяснить, что происходит? Ты со мной не разговариваешь уже второй день. — А ты со мной не разговариваешь уже шесть дней, Шайдоров, — ответила она, поворачиваясь. — Так что не тебе задавать мне вопросы. Он замолчал. Просто стоял и смотрел на неё, и на его лице промелькнуло что-то похожее на понимание — но не до конца, будто он ещё не знал, что она уже в курсе. — Я могу тебя отвезти домой, и мы поговорим, — сказал он. — Не надо. Я сама доберусь. — Вера. — Я сказала — не надо! Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине, но не оборачиваясь. Вечером он написал: «Лёд приложила?». Она посмотрела на сообщение и не ответила. Впервые с тех пор, как они начали общаться. ————————————- Седьмой день стал точкой кипения. Тренировка была последней перед прилётом Самоделкиной, и Асем гоняла их особенно жёстко. К концу льда Вера чувствовала, как колено ноет от усталости, а голова раскалывается от мыслей, которые она крутила в себе уже несколько дней. Миша за всё время тренировки ни разу к ней не подъехал. Он работал на своей половине, и Вера ловила на себе его взгляды — быстрые, виноватые, но каждый раз он отводил глаза раньше, чем она успевала на них ответить. Когда лёд закончился и все потянулись к выходу, Вера задержалась, делая вид, что перематывает бинт на колене. Миша тоже не ушёл — стоял у борта и ждал. — Нам надо поговорить, — сказал он, когда остальные разошлись. — О чём? — она даже не подняла головы. — Ты знаешь о чём. Ты сама не своя уже несколько дней, и я хочу понять, что случилось. Вера наконец подняла на него глаза — и в её взгляде было всё, что она копила последнюю неделю: обида, злость, усталость от его молчания, от его отстранённости, от того, что он заставил её думать, будто она ему не нужна. — Ты хочешь понять, что случилось? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Мой отчим вернулся из командировки два дня назад и рассказал мне, что Воронцова подала заявку на переход в нашу сборную. Это случилось семь дней назад. Семь дней, Шайдоров. И я подумала: как интересно, что я узнаю эту новость от отчима, с которым у меня нет тёплых отношений, а не от тебя. Миша замер. На его лице промелькнуло выражение, которое Вера не могла расшифровать — смесь вины, облегчения от того, что тайна наконец раскрыта, и страха перед тем, что сейчас произойдёт. — Ты знал, — продолжила она, и голос у неё стал громче. — Ты знал с самого начала. Ты неделю ходил с этим знанием и молчал, а я всё время думала, что я сделала не так. Почему ты отстраняешься? Почему ты отводишь взгляд? Что я такого сделала, что ты больше не хочешь со мной разговаривать? — Вера, я... — Нет, дай мне договорить! — перебила девушка.— Я себе такого напридумывала за эти дни, что тебе лучше не знать. Я думала, что я тебе надоела. Что ты устал от меня и от моих проблем. Что ты понял, что я слишком сложная, и теперь просто ждёшь подходящего момента, чтобы сказать, что всё кончено. Я думала, что ты меня больше не хочешь видеть. Вот что я думала! — Лиса, — сказал он, и в его голосе было столько боли, что Вера на секунду замолчала. — Ты правда могла подумать, что я... — А что мне ещё оставалось думать? — она смотрела на него, и в глазах у неё стояли слёзы, которые она не собиралась проливать, но которые всё равно подступали. — Ты молчал. Ты отстранялся. Ты прятал телефон. Ты не смотрел мне в глаза. Что я должна была думать, Шайдоров? Что у тебя просто плохое настроение? Что ты не выспался? Я не умею читать мысли, я вижу только то, что ты мне показываешь! Она замолчала, тяжело дыша. В пустом зале повисла тишина. Миша сделал шаг к ней. — Я узнал про заявку Воронцовой неделю назад, — подтвердил он, и голос у него был глухой и уставший. —Папе позвонили из федерации и попросили пока не распространяться, потому что решение ещё не принято. И я... я не знал, как тебе сказать. Я думал: как я скажу человеку, у которого эта фамилия связана с самым страшным, что было в его жизни, что теперь она будет с нами на одном льду? Я пытался подобрать слова, а они всё не подбирались. Чем дольше я молчал, тем сложнее было начать. — Ты мог просто сказать, — повторила Вера, и голос у неё стал тише. — Ты мог просто подойти и сказать: «Слушай, новость дерьмовая, но я рядом». И всё. Этого было бы достаточно. — Я знаю, — сказал он. — Я облажался. Но я молчал не потому что ты мне надоела. Я молчал, потому что боялся сделать тебе больно. А в итоге сделал только хуже. — Намного хуже, — подтвердила она. — Я думала, что теряю наше общение. Я думала, что ты уходишь. Я всю неделю убеждала себя, что всё кончено, и это было... Она не договорила, потому что Миша вдруг шагнул к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал. Это вышло неожиданно и одновременно просто — без красивых жестов, без паузы, которую обычно делают в фильмах перед таким моментом. Просто она стояла и говорила что-то про то, что он заставил её думать, будто она ему не нужна, а он слушал, слушал, а потом перестал слушать и поцеловал. Его ладони были тёплыми и немного шершавыми после тренировки, большие пальцы легли ей на скулы, а губы оказались влажными и горячими, и от него пахло кофе и льдом — тем самым запахом, который всегда был с ним, сколько она его знала. Вера замерла. Просто замерла, не отвечая и не отталкивая, и, кажется, даже забыла закрыть глаза, потому что всё произошло слишком быстро и слишком неожиданно. Она успела заметить, что у него закрыты глаза и что ресницы у него тёмные и длинные — раньше она как-то не обращала на это внимания, а сейчас заметила, хотя момент был совершенно неподходящий для таких наблюдений. Это длилось недолго — несколько секунд, может, чуть больше. А потом он отстранился, но не отошёл, а остался стоять вплотную, всё ещё держа ладони на её лице, будто боялся, что она сейчас отшатнётся или ударит его. И правильно боялся, между прочим. — Ты меня поцеловал, — сказала она. Голос прозвучал хрипловато и как-то глупо, но других слов у неё пока не нашлось. Мозг всё ещё пытался переварить произошедшее и пока проигрывал. — Да, — сказал Миша. — Я заметил. — Прямо посреди моей фразы. Я вообще-то говорила. — Ты говорила что-то про то, что я молчал и отстранялся, а ты придумывала себе всякое. Я слушал, слушал, а потом понял, что ты сейчас скажешь что-то совсем глупое — про то, что ты мне не нужна, или про то, что я хочу уйти, — и решил, что проще будет заткнуть тебя, чем спорить словами. — Заткнуть? — переспросила девушка, и брови у неё поползли вверх. — То есть ты меня буквально заткнул поцелуем? — Ну да. А что, не сработало? Вера открыла рот, чтобы возмутиться, но возмущаться было как-то глупо, потому что это действительно сработало. Она замолчала. Вот прямо сейчас стояла и молчала, хотя ещё минуту назад готова была высказывать ему всё, что думает о его поведении за последние семь дней. — Это нечестно, — сказала русая наконец. — Почему? — Потому что я не могу спорить, когда ты... когда ты делаешь вот так. — В этом и был смысл, Лиса. — Не называй меня Лисой, когда ты... когда я ещё не решила, злюсь я на тебя или нет. — А ты ещё не решила? — Нет. Я думаю. — Думай, — согласился он, но ладони с её лица не убрал, и улыбка у него была совершенно невыносимая. — Я подожду. Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри борются два совершенно противоположных желания: дать ему пощёчину за все эти дни молчания или поцеловать в ответ. Она не стала делать ни того, ни другого, но он, кажется, что-то такое прочитал по её лицу, потому что уголок его губ дрогнул. — Ты сейчас думаешь, не врезать ли мне, — сказал он. — Очень думаю. — Я бы на твоём месте тоже думал. Но ты пока думаешь, я скажу: я знаю, что облажался. Я должен был сказать тебе про Воронцову в первый же день, как узнал. Я молчал, потому что не хотел делать тебе больно, а в итоге сделал только хуже. Но я не устал от тебя, и ты мне не надоела, и я никуда не ухожу. И если тебе от этого станет легче — можешь дать мне пощёчину, я заслужил. Вера смотрела на него несколько секунд, а потом шумно выдохнула. — Не буду я тебе давать пощёчину, — сказала она. — Почему? — Потому что это был мой первый поцелуй, и я не хочу, чтобы он ассоциировался с пощёчиной. Это было бы... неправильно. Она сказала это и тут же пожалела, потому что щёки моментально загорелись, а Шайдоров перестал улыбаться и посмотрел на неё иначе — внимательнее и серьёзнее. — Совсем первый? — спросил он. — Совсем. Я ни с кем раньше не... ну, ты понял. Он кивнул. Никаких шуток, никаких подколов, а просто кивнул и провёл большим пальцем по её щеке, легко, почти невесомо. — Тогда я рад, что это был я, — сказал он. — Правда рад. — Ты мог бы хоть предупредить, — пробормотала Вера, отводя взгляд куда-то в сторону, потому что смотреть ему в глаза после такого признания было выше её сил. — Я бы хоть подготовилась. — К первому поцелую нельзя подготовиться. — Откуда ты знаешь? — Логика?Неужели ты не читала романы,Андреева? — Иди ты со своей логикой, — она закатила глаза, но губы всё равно дрогнули в улыбке. — Поехали домой, пока Касанова правда не вернулась. А пощёчину я тебе, может, позже дам, когда перестану злиться на тебя за эти семь  дней. — Договорились, — сказал он, и на его лице снова появилась та самая улыбка, которую она видела редко, но которая стоила всех остальных его улыбок вместе взятых. — Я подожду. Он взял её за руку, и они пошли к выходу. За спиной оставался пустой лёд и дежурные лампы, а впереди — машина с подогревом сидений, завтрашняя тренировка и Самоделкина, которая прилетала уже завтра. Но всё это было где-то там, в будущем, а сейчас Вера просто шла рядом с ним, чувствовала его тёплую ладонь в своей и думала, что, наверное, это и есть то самое «справляться вместе». ————————————— Вечером Вера сидела на кровати с пакетом льда на колене и смотрела в телефон. Василиса прислала уже несколько сообщений. •Андреева, ты там живая вообще?  •Чем всё закончилось? Он признался, что скрывал от тебя эту Воронцову?  •Ты ему высказала? •Высказала. Всё высказала, по полной. А он меня поцеловал. Прямо посреди фразы. Я даже договорить не успела. •ЧТО??? Поцеловал??? •Ну да. Я ругаюсь, вся на эмоциях, а он смотрел-смотрел, а потом взял и поцеловал. Сказал, что это был самый быстрый способ меня заткнуть. •ГЕНИЙ. Серьёзно. Найти способ заткнуть орущую Андрееву — это надо уметь. И как тебе? Ну, поцелуй-то? •Вась, я не знаю, с кем он там практиковался, но умеет. Я забыла всё, что хотела сказать. Вообще всё. Стояла и хлопала глазами. Ему вообще-то двадцать, опыт явно есть…. •То есть ты по своему первому поцелую поняла, что у мужика опыт? •А что? Если тебя целуют и ты теряешь дар речи — это, по-моему, показатель. •Логично. А ты ему что-то ответила или так и стояла? •Стояла и хлопала глазами.Он потом улыбался так довольно, будто Олимпиаду выиграл. •Ну ещё бы. Заткнуть тебя поцелуем — это реально достижение. А что он сказал после? •Сказал, что я могу дать ему пощёчину, если станет легче. Что он заслужил. Я, кстати, хотела. Очень. Рука уже замахнулась почти. •И? Дала? •Не дала. Сказала, что это мой первый поцелуй и не хочу портить его пощёчиной. Он, по-моему, офигел от такой фразы. Стоял и смотрел на меня. •Ну ещё бы. Ты ему выдала: «Это мой первый поцелуй, пощёчину не дам». Он теперь сидит и переваривает. А ты сама-то как? Злишься ещё? •Злюсь. Но уже меньше. Он признал, что облажался. Сказал, что никуда не уходит. И этот поцелуй всё запутал. Я теперь не знаю, как с ним завтра разговаривать. •Да обычно разговаривай. Просто теперь ты знаешь, что он умеет целоваться. И что ты ему нравишься. И что он не уйдёт. Кстати, о пощёчине… ты ему пощёчину не дала. А что ты ему дала? •В смысле? •Ну, ты хотела дать пощёчину, но не дала. А что дала вместо этого? Может, ещё чего случилось в первый раз? •Вася! •А что? Я просто спрашиваю. Раз пощёчину не дала — значит, что-то другое дала. Или пока не дала, но дашь. В следующий раз. Когда он тебя ещё раз поцелует. А он поцелует. И вот тогда ты ему дашь. Не пощёчину. Ну, ты понимаешь, о чём я. •Мы даже нормально не целовались!!Кстати, раз уж мы заговорили о поцелуях… а ты мне ничего не хочешь рассказать? Про Максима? •… •Вася? •…С чего ты взяла? •С того, что ты замолчала. Выкладывай. •Блин. Ладно. В общем… да. Он меня тоже поцеловал. Вчера. После тренировки. Мы поддержку отрабатывали, он меня поймал, а потом специально медленно отпустил. И поцеловал. Прямо на льду… •ЧТО??? И ТЫ МОЛЧАЛА??? •А ты про своего Шайдорова сразу рассказала? Вот и я молчала. Переваривала. •Вася, это же… Ты как вообще? •В шоке. Он потом сказал, что давно хотел. Мы с ним катаемся вместе…а он, оказывается, давно хотел. И молчал. Представляешь? •Представляю…Они сговорились что ли? •Похоже на то.  •Ты мне лучше скажи — он нормально целуется? Ну, Максим? •…Нормально. Я тоже стояла и хлопала глазами. А потом он сказал, что давно хотел. Так что у нас теперь с тобой почти одинаковая ситуация. •Ну да. У обеих теперь «парни», которые умеют целоваться.  •И которым мы обе хотели дать пощёчину, но не дали. •Но скоро ты дашь кое-что другое?:) •О, ты уже мои фразы повторяешь. Растёшь, Андреева. •Учусь у лучших. Ладно, Вась, я спать. Завтра рано вставать. Расскажешь потом, как у вас с Максимом дальше будет. •Договорились. И ты рассказывай про Мишу. Спокойной ночи, Шайдорова. •Мне нравится моя фамилия, спокойной ночи, Вась. Вера заблокировала телефон и уткнулась лицом в подушку. Щёки горели. Василиса была невыносима, но хотя бы честная. И ситуация у них теперь действительно была почти одинаковая. Телефон пиликнул снова — пришло сообщение от Миши. •Лёд приложила? Она усмехнулась. Каждый вечер одно и то же. Хоть что-то не меняется. •Приложила. Ты как обычно. •Умница. Завтра в восемь. И, Лиса... Вера уставилась на слово «умница» и вдруг вспомнила дурацкую поговорку, которую когда-то слышала на просторах интернета.Щёки сразу стали горячими, но пальцы уже набирали ответ: •Умница? Знаешь, есть такая фраза: умничек ебут у тумбочки. Забавно, да? Так что поаккуратнее с такими словами, Шайдоров. Девушка отправила и тут же зажмурилась. Зачем она это написала? Вот зачем? Теперь он будет думать, что она совсем... да кто знает, что он будет думать. Щёки горели так, что можно было прикладывать лёд не к колену, а к лицу. Три точки горели, гасли, горели снова. •Андреева. Ты сейчас серьёзно это написала? •Ну... да. А что? Просто поговорка. Народная мудрость. Забудь. Я не то чтобы... в общем, неважно. Правда забудь. •Народная мудрость, значит. Я запомню. Но вообще-то я просто хотел сказать спасибо, что не дала пощёчину. Я правда оценил. Она выдохнула. Кажется, пронесло. Почти. •Я ещё могу передумать. Завтра. Так что будь готов. Я очень хотела дать тебе пощёчину. Очень. И до сих пор иногда хочу. •Я всегда готов. Спокойной ночи, Лиса. И... это было неплохо. Поцелуй. Для первого раза неплохо, умничка. Вера улыбнулась, но тут же нахмурилась: •Свои слова не можешь придумать, бедный?) •Могу. Но твои мне нравятся больше. Спокойной ночи, умница. •Шайдоров! Я же сказала — поаккуратнее с этим словом. •Поздно. Ты сама мне его дала. Теперь это моё любимое слово. Буду пользоваться. •Ты ужасный, знаешь? •Я знаю. Спи, Лиса. Завтра в восемь. •Сплю. Спокойной ночи. Вера отложила телефон и уставилась в потолок. Сердце всё ещё колотилось. Она написала ему эту дурацкую поговорку. Сама. Добровольно. И он, кажется, не испугался. Телефон пиликнул снова. Она потянулась за ним. •И кстати, насчёт поговорки... Девушка замерла. •...Что? •Я просто думаю — а ты сама-то поняла, что ты мне сейчас сказала? Ну, этой поговоркой. Ты вообще знаешь, что она означает, или просто ляпнула не подумав? Щёки снова вспыхнули. Она, конечно, знала. В теории. Но объяснять это даже в переписке было совсем другим делом. •Я знаю, что она означает. Не маленькая. •Ну тогда ты должна понимать, на что ты меня только что подписала. Сама. Добровольно. Я теперь буду ждать. •Чего ждать-то? •Ну, если я назвал тебя умничкой, то по логике поговорки дальше следует кое-что ещё. Я терпеливый, но ты сама начала. Вера уткнулась лицом в подушку и глухо застонала. Потом набрала: •Шайдоров, я тебя сейчас действительно ударю. Завтра. На тренировке. При всех. •Не ударишь. Ты пощёчину и то не дала, хотя хотела. А меня ударить тем более не сможешь. Ты слишком добрая для этого. В душе. Где-то очень глубоко. •Я не добрая! Я злая! Я тебе сейчас напишу такое... •Пиши. Я читаю. Мне интересно. Вера набрала несколько гневных строк, стёрла, набрала снова, опять стёрла и в итоге просто написала: •Ты плохой человек. Я спать. •Спи. Умница. Завтра в восемь. И, Лиса... •Что ещё? •Я на самом деле рад, что ты написала мне эту поговорку. Теперь у меня есть официальное разрешение. •Какое ещё разрешение??? •Быть рядом с умничкой. И всё, что с этим связано. Сама сказала — сама теперь расхлёбывай. Спокойной ночи. •Я тебя ненавижу. •Нет. Ты меня поцеловала в ответ. Я заметил, кстати. Ты не просто стояла — ты ответила. В самом конце. Чуть-чуть, но я почувствовал. Вера замерла с телефоном в руках. Он заметил. Она надеялась, что он не заметил — она сама едва поняла, что сделала, это вышло само собой, машинально, её губы просто... ответили. Совсем чуть-чуть…а он всё равно заметил. •Я не... это случайно вышло. •Конечно. Случайно. Как и поговорка. Ты у нас вообще случайная девочка, да? •Шайдоров! •Всё, молчу. Сплю. До завтра, Лиса. И лёд не забудь приложить ещё раз перед сном, а то ещё часа четыре будешь сидеть и смотреть сериалы. •Приложу. Иди уже. •Спокойной ночи, умница. И кстати, Варя любит что-то из напитков? •Ну…какао с зефирками любит. •Принято,а теперь иди спать. Вера не стала отвечать. Просто заблокировала телефон, положила его на тумбочку и накрылась одеялом с головой. Она не будет думать о том, что он заметил её ответ на поцелуй. Не будет думать о том, что он теперь называет её умницей с каким-то совершенно ужасным подтекстом. Не будет думать о том, что она сама дала ему повод — поговоркой, ответом на поцелуй, всем своим поведением за сегодняшний вечер. Она не будет об этом думать. Не будет. Но это не точно. ————————————— Следующее утро началось с того, что Вера проснулась за пять минут до будильника и сразу поняла: сегодня что-то будет. Не в смысле плохого предчувствия — скорее наоборот. Внутри поселилось странное, незнакомое ощущение, будто она стоит на пороге чего-то важного и пока не знает, шагнуть вперёд или подождать. Телефон пиликнул. Миша, как и всегда. •Доброе утро. Заеду в восемь,кофе и какао будет. И да, я всё ещё помню про твою фразу) Она фыркнула и набрала: •Бесишь!  •А мне доброе утро сказать?Знаю что бешу, но ты уже привыкла. На кухне пахло сырниками. Варя сидела за столом в пижаме с зайцами и старательно выводила что-то в альбоме, а Елена Викторовна, как обычно, стояла у плиты. Александр, наверно, был на работе.Увидев Веру, женщина обернулась и улыбнулась: — Доброе утро. Как спала? — Хорошо. Колено не беспокоит. — Лёд прикладывала, мазь использовала? — Мам... — Я просто спросила, — Елена Викторовна поставила перед ней тарелку. — Кстати, Александр вчера вечером сказал, что Самоделкина уже прилетела. Это правда? — Правда. Вчера вечером. Сегодня должна быть на арене. — Волнуешься? Вера задумалась. После всего, что случилось за последнюю неделю, — после молчания Миши, после их разговора в пустом зале, после того самого поцелуя и дурацкой поговорки, которую она ляпнула и до сих пор не могла себе простить, — появление новой соперницы казалось чем-то почти обыденным. Да, Самоделкина — бывшая россиянка, да, о ней много говорили. Но Андреева слышала, что у Софьи из ультра-си остался пока только тройной аксель, да и тот нестабильный. Так что конкуренция будет серьёзной, но не смертельной. — Нет, — ответила она честно. — Я готова. — Вот и хорошо, — Елена Викторовна кивнула. — Передавай Михаилу привет. — Обязательно. Ровно в восемь за окном раздался короткий сигнал. Варя, которая уже привычно караулила у подоконника, замахала рукой: — Дядя Миша пиехал! Вела, он тебя ждёт! У него два стаканчика! Один, наверное, мне? — Наверное, — Вера улыбнулась. — Он обещал тебе какао. — Ула! — Варя спрыгнула с подоконника и побежала к двери. — Я сама отклою! Я хочу поздаловаться! — Варь, ты в пижаме. — Ничево! Вера переглянулась с мамой. Елена Викторовна только пожала плечами с выражением «я тут ни при чём» и отвернулась к плите. Пришлось открыть дверь. Миша стоял на пороге с двумя стаканчиками в руках и явно не ожидал увидеть Варвару. Но быстро сориентировался, присел на корточки и протянул ей стаканчик поменьше: — Доброе утро, Варвара Александровна. Это вам. Какао с зефирками. Нравится такое? Варя взяла стаканчик обеими руками, как величайшую драгоценность, и расплылась в улыбке: — Спасибо, дядя Миша! Вы самый лучший! Я вам отклытку налисовала! С котиком! Только она ещё не готова, я там хвост не докласила. Можно я вам завтла пеледам? — Конечно. Я подожду. Хвост — это важно, без хвоста котик не котик. — Вот и я так думаю! — Варя радостно кивнула и убежала обратно в квартиру, прижимая какао к груди. Шайдоров выпрямился и протянул Вере её стаканчик. — Доброе утро, — сказал он уже другим, более тихим голосом. — Держи. Сегодня без сложных надписей. Она прочитала: «Вере.» — Красивый почерк, — сказала девушка. — Я старался. В машине пахло кофе и утренней прохладой. Миша вырулил на проспект и, покосившись на Веру, спросил: — Ну что, готова к сегодняшнему дню? Самоделкина вчера прилетела, сегодня будет на арене. — Готова. Я слышала, у неё только тройной аксель из ультра-си, и тот нестабильный. Так что я не особо волнуюсь. — Я тоже слышал, — кивнул Миша. — Но ты всё равно не расслабляйся. Она два года не выступала, могла что-то восстановить. Хотя если честно, я бы на её месте с таким набором бы нервничал. — Ты? Нервничал? Не верю. — Зря. Я перед каждым стартом нервничаю. Просто хорошо это скрываю. — Я заметила, — Вера хмыкнула. — Ты вообще мастер скрывать. Он бросил на неё короткий взгляд и понял, о чём она. О тех днях, когда он молчал про Воронцову. О том, как она мучилась и придумывала себе всякое. — Вер... — Я не в упрёк, — перебила она. — Просто констатирую факт. Ты умеешь скрывать то, что тебя гложет. Но теперь мы договорились: если что-то случится — ты говоришь. Помнишь? — Помню. Не беспокойся, второй раз я так не облажаюсь. — Вот и правильно. На арене было оживлённо. Новость о приезде Самоделкиной уже ни для кого не была секретом, и у входа толпились юниоры, обсуждавшие, как теперь изменится расклад в сильнейшей группе. Асем Касанова стояла у борта с планшетом и, увидев Веру и Мишу, кивнула им. — Андреева, Шайдоров, доброе утро. Самоделкина будет на арене к часу дня. Утренняя тренировка как обычно: разминка, дорожки, прыжки.  — Поняли, — ответил Миша. — Тогда на лёд через пятнадцать минут. Тренировка прошла продуктивно. Вера чувствовала себя легко — может, потому что груз, который она таскала в себе последние дни, наконец исчез, а может, потому что Касанова сегодня не гоняла их так жёстко, как обычно, решив поберечь силы перед приездом новой спортсменки. Андреева отработала все запланированные элементы, пару раз попробовала тройной аксель и отметила, что получилось стабильно и лучше, чем на прошлой неделе. Колено почти не беспокоило. Миша работал на своей половине: четверной сальхов, каскады, дорожки. Один раз он поймал её взгляд и подмигнул — быстро, почти незаметно, но она заметила. После тренировки они сидели в кафе при арене. Миша пил свой чай и что-то чертил на салфетке, а Вера просматривала сообщения от Василисы, которая сегодня была на удивление молчалива — видимо, у самой тренировка. — Ты чего затих? — спросила она, отрываясь от телефона. — Думаю. — О чём? — О Самоделкиной. Ты слышала, что она два года по тренерам туда-сюда ходила? Ушла от Плющенко, кстати. — Я слышала, — Вера кивнула. — Но списывать её со счетов рано. Она всё равно сильная. Даже с одним тройным акселем можно бороться, если остальные элементы на плюсы. — Это да, — согласился Миша. — Но у тебя четверной флип. И каскады стабильные. Если ты восстановишь прежнюю форму после травмы, шансы у неё невелики. — Ты так говоришь, будто мы уже на соревнованиях. — А мы всегда на соревнованиях, Лиса. Ты же знаешь. Каждая тренировка — это борьба. — Философ, — она усмехнулась. — Допивай чай, а то опоздаем на вторую тренировку. К часу дня атмосфера на арене стала заметно напряжённее. Самоделкина появилась в сопровождении представителя федерации. Софья достаточно высокая для фигуристки, собранная, с аккуратно убранными волосами и цепким взглядом, который сразу обежал арену, оценивая обстановку. Вера стояла у борта и наблюдала. Внутри было спокойно — ни страха, ни зависти, ни желания что-то доказывать. Просто профессиональный интерес: как она двигается? какие прыжки показывает? какая у неё скорость? Самоделкина вышла на лёд, сделала несколько кругов для разминки, потом приступила к прыжкам. Тройные шли хорошо — чистые, с хорошими выездами. Потом она попробовала тройной аксель. Первая попытка — падение. Вторая — недокрут и степ-аут. Третья — чистый выезд, но с явным недокрутом, который судьи наверняка бы отметили. Четвёртую она пробовать не стала, перешла к вращениям. Шайдоров подъехал к Вере и негромко сказал: — Ну вот, что я говорил. Аксель нестабильный. Три попытки, а только одна более-менее. — Я видела, — ответила Вера. — Но вращения у неё нормальные. И скорость приличная. — Скорость — да. Но с одним тройным акселем, который она сажает через раз, много баллов не получит. — Не спеши с выводами. Она только приехала, может, ещё не адаптировалась ко льду. — Может, — согласился Миша. — Но ты всё равно лучше. — Ты мне это каждый день говоришь. — Потому что это правда. Касанова объявила совместную тренировку. Вера и Самоделкина оказались на льду одновременно, и хотя тренер не сталкивала их лбами, напряжение всё равно чувствовалось. Они работали на разных концах площадки, но периодически пересекались на дорожках, и каждый раз Вера ловила на себе оценивающий взгляд новой одногруппницы. Самоделкина смотрела внимательно, цепко, но без враждебности. Скорее как профессионал, который изучает конкурента. В середине тренировки, когда они одновременно подъехали к борту попить воды, Самоделкина вдруг заговорила: — Андреева, да? — Да. — Я смотрела твои прокаты. Хорошая техника. Особенно флип, правда впечатляет. — Спасибо, — Вера не ожидала такого прямого комплимента. — Я твои тоже смотрела. У тебя хорошее скольжение. — Спасибо, — Самоделкина чуть улыбнулась. — Ну, будем знакомы. Я Софья. — Вера. — Я знаю. Она отъехала обратно на лёд, а Андреева осталась стоять у борта, переваривая этот короткий разговор. Самоделкина оказалась не такой холодной, как можно было ожидать. Сдержанной — да. Но не враждебной. Миша, который стоял неподалёку, подъехал ближе: — Что это было? — Кажется, мы только что познакомились. — И как она тебе? — Нормальная, добрая вроде даже, — Вера пожала плечами. — Посмотрим, как будет дальше. После тренировки, когда они собирались домой, девушка чувствовала приятную усталость. День получился длинным, но продуктивным. Самоделкина оказалась не такой страшной, как можно было подумать, слушая разговоры в федерации, а их с Шайдоровым отношения наконец вошли в спокойное русло — без недомолвок, без спрятанных телефонов, без отведённых взглядов. — Завтра в восемь? — спросил Миша, когда они подъехали к её дому. — В восемь. И, Миш... — Что? — Спасибо, что сказал мне всю правду. — Я просто рад, что ты меня простила, — ответил он.  — На девяносто процентов. — Остальные десять я отработаю, — он улыбнулся. — Иди, отдыхай. За коленом поухаживай. — Обязательно. Вечером, лёжа в кровати с пакетом льда на колене, Вера написала Василисе: •Самоделкина приехала. У неё только тройной аксель из ультра-си, и тот нестабильный. Три попытки сегодня — две неудачные, одна более-менее. •Ну вот, а ты боялась. С таким набором она тебе не соперница. У тебя четверной флип, триксель, а ещё каскады стабильные. Ты её сделаешь. •Я не боюсь. Просто интересно. Она нормальная оказалась…подошла познакомиться. •Ого. Это неожиданно. Обычно новые в группе держатся особняком. •Ну, она держится особняком. Просто не строит из себя звезду. •Уже хорошо. Ладно, я спать. Завтра рано вставать. Расскажешь потом, как там дальше с Самоделкиной. •Расскажу. Спокойной ночи, Вась. •Спокойной, Шайдорова. •Я Андреева. Телефон пиликнул снова.  Мишка🧸 •Лёд приложила? •Приложила. Ты как обычно. •Умница. Завтра в восемь. И, Лиса... •Что? •Я рад, что ты у меня есть. Вера улыбнулась и набрала: •Я тоже рада. Спокойной ночи,  Шайдоров. •Спокойной, Лиса. Она заблокировала телефон и закрыла глаза. Завтра будет новый день — с тренировками, с Самоделкиной, с работой над четверным флипом. Но сейчас всё это казалось не таким уж сложным. Потому что у неё была поддержка, а этого ей было достаточно. Вера закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. А на тумбочке рядом с телефоном лежал пакет со льдом, который она честно приложила, как и обещала. Потому что если Шайдоров сказал «приложи» — значит, надо приложить. Это был их ритуал, и девушка не собиралась его нарушать. Даже после всего, что случилось. Особенно после всего, что случилось.