Часть 11. Я Андреева!

На следующее утро Вера проснулась с тем же странным, но уже почти привычным ощущением: что бы ни случилось вчера, а случилось действительно многое, сегодня будет новый день, и она с ним справится. Будильник ещё не прозвенел, и в комнате было тихо-тихо, только едва слышное гудение труб в стене да далёкий шум просыпающегося города за окном. Она полежала несколько минут, глядя в потолок и прокручивая в голове вчерашний вечер: разговор с Василисой, дурацкая поговорка, которую она сама же и ляпнула, и то, как Миша в итоге написал, что рад, что она у него есть. От этой последней фразы внутри до сих пор разливалось что-то тёплое и немного щекотное. Телефон пиликнул, и она потянулась за ним, заранее зная, кто это. Мишка🧸: •Доброе утро, Андреева. Заеду в восемь десять, кофе как всегда будет. Сегодня без подколов, просто хороший день.) Вера улыбнулась и набрала: •Доброе. Без подколов? Ты что, опять заболел? •Нет. Просто решил дать тебе передышку, а то ты вчера много переживала. •Я не переживала, я злилась. Это разные вещи. •Злилась — тоже переживала. Так что кофе за мой счёт. •Он и так всегда за твой счёт, Шайдоров. •Вот и не спорь. Буду ждать. Утро прошло по привычному сценарию: умывание, быстрый завтрак под мамины наставления, поцелуй в Варькину макушку, которая сегодня дорисовала того самого котика. Перед самым выходом Варя вдруг подскочила из-за стола и сунула Вере в руки сложенный пополам листок. — Вела, пеледай дяде Мише! — потребовала она. — Там котик, я ему обещала. Хвост я докласила, так что всё честно. Девушка развернула листок. Кот был оранжевый, с непропорционально большими ушами и короной набекрень, а вокруг него Варя старательно вывела кривоватыми буквами: «ДЯДЯ МИША ЭТО ВАМ». Внизу красовалась подпись — просто «ВАРЯ» — и приписка помельче: «котик доблий он ни кусается». — Обязательно передам, — пообещала Вера, убирая рисунок в сумку. — Ему понравится. — Я сталялась! — крикнула Варя уже из коридора, убегая обратно к своим фломастерам. У подъезда её уже ждала знакомая машина, а рядом с ней — Миша с двумя стаканчиками. — Держи, — сказал он, протягивая ей кофе. — Сегодня надпись короткая. Просто «Вере, которая умеет прощать». — Я же сказала — на девяносто процентов, — напомнила она, но уголки губ всё равно дрогнули в улыбке. — Остальные десять ты ещё не отработал. Кстати, Варя просила передать. Держи. Она достала из сумки сложенный рисунок и протянула ему. Миша взял листок, развернул и на несколько секунд замер. Улыбка у него получилась какая-то совсем не такая, как обычно, — не ехидная, не сдержанная, а мягкая и почти растерянная. — Это она сама рисовала? — спросил он, разглядывая оранжевого котика с короной. — Сама. Видишь подпись? «Дядя Миша, это вам». И хвост докрасила специально, потому что без хвоста котик не котик. — Котик милый, — прочитал он вслух и тихо рассмеялся. — И не кусается. Это важно. Передай ей, что это лучший котик в моей жизни. — Передам. Он ещё раз посмотрел на рисунок, потом аккуратно сложил его и убрал в бардачок — так бережно, будто это была не детская мазня, а как минимум музейный экспонат. И от этого жеста у Веры внутри что-то дрогнуло: вот так, значит, он относится к вещам, которые для неё важны. — Поехали, — сказал он. — А то опоздаем. Они вырулили на дорогу, и Вера откинулась на сиденье, попивая кофе и глядя в окно. Улицы Алматы постепенно просыпались: первые пешеходы с сумками и портфелями, женщина с коляской, парень на велосипеде, который нёсся куда-то с такой скоростью, будто опаздывал на собственную свадьбу. В салоне играло что-то ненавязчивое — кажется, яндекс волна, приглушённая до едва слышного фона, — и Андреева вдруг поймала себя на том, что ей просто хорошо. Спокойно, уютно, будто всё на своих местах. А потом она перевела взгляд на Михаила. Он вёл машину, как всегда, сосредоточенно, но без напряжения. Одна рука лежала на руле, вторая — на рычаге коробки передач, и пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями и чуть выступающими костяшками. На указательном пальце правой руки темнел маленький шрам — Вера помнила, что он рассказывал про дурацкий случай в детстве, когда он пытался починить велик и что-то пошло не так.Но сейчас она смотрела не на шрам, а на то, как его пальцы сжимают руль, как вены на тыльной стороне ладони проступают под кожей, когда он чуть сильнее нажимает при повороте, как двигается сухожилие на запястье, когда он переключает передачу. Руки у него были красивые. Вера и раньше это замечала, конечно — невозможно не заметить, когда человек каждый день протягивает тебе кофе, — но сейчас она смотрела иначе. Внимательнее, что ли. Может, потому что теперь она знала, каково это — когда эти руки держат твоё лицо. Может, потому что вчерашний поцелуй всё ещё отдавался где-то под кожей, и теперь каждое его движение казалось ей чуть более значимым, чем раньше. Он перехватил руль, поворачивая на соседнюю улицу, и рукава его чёрной толстовки задрались, обнажая запястья — худые, с твёрдыми линиями костей, с той самой жилкой, которая всегда чуть заметнее на правой руке. Вера поймала себя на том, что смотрит, как двигаются его пальцы, когда он постукивает ими по рулю в такт музыке, и вдруг ей стало жарко. Вот просто жарко, хотя кондиционер в машине работал исправно. Она отвернулась к окну, надеясь, что он не заметил. Но он заметил. — Ты чего? — спросил Миша, бросив на неё короткий взгляд. — Ничего. Просто задумалась. — О чём? — О… о тренировке. О Самоделкиной. Это было жалкое оправдание, и Вера знала это, но что ей оставалось? Сказать правду? «Я засмотрелась на твои руки и теперь не могу думать ни о чём другом, кроме как о том, что эти руки вчера держали моё лицо»? Ну уж нет. Она скорее язык себе откусит. Шайдоров не поверил — она видела это по тому, как дрогнул уголок его губ. Он чуть заметно улыбнулся, но ничего не сказал, только снова переключил передачу, и Вера опять поймала себя на том, что смотрит на его пальцы. На то, как он обхватывает ручку рычага — уверенно, твёрдо, но при этом без лишнего напряжения. Она подумала о том, что у пианистов, наверное, такие же руки — длинные пальцы, способные и на силу, и на мягкость одновременно. И тут же одёрнула себя: «Хватит, Андреева. Хватит. Ты ведёшь себя как дура». Она заставила себя отвернуться и уставилась в окно. За стеклом проплывали дома, деревья, редкие прохожие, и русая старалась сосредоточиться на них, но краем глаза всё равно видела его руки на руле — и этого оказалось достаточно, чтобы её собственные пальцы чуть крепче сжали стаканчик с кофе. Оставшаяся часть дороги прошла в уютном молчании. Миша больше не задавал вопросов, а Вера делала вид, что её очень интересует пейзаж за окном. Когда они наконец припарковались у арены, она выдохнула с облегчением: по крайней мере, на льду будет чем занять голову. Тренировка началась как обычно. Асем с планшетом, лёд, разминка, первые прыжки. Самоделкина снова работала на другой половине площадки — сегодня она выглядела собраннее, чем вчера, и тройной аксель у неё получился с первой попытки. Чистый, хороший выезд. Вера это заметила и отметила про себя, что Софья явно адаптируется и списывать её со счетов рано. Но сейчас это не вызывало ни тревоги, ни зависти — только профессиональный интерес и лёгкий азарт: «Посмотрим, кто кого». Отработав свои элементы, Вера подъехала к борту попить воды и краем глаза заметила, что Самоделкина тоже направляется в эту же сторону. На мгновение ей показалось, что сейчас будет неловкая пауза, — но Софья вдруг заговорила первой, и голос у неё оказался спокойным и приятным: — У тебя хорошая скорость, — сказала она без предисловий, откручивая крышку бутылки. — Я вчера заметила, ещё хотела сказать, но как-то не к месту было. — Спасибо, — ответила Вера, чуть удивившись, но стараясь не подать виду. — Я тоже твои вращения вчера отметила. Центровка отличная. Как ты её держишь? Самоделкина пожала плечами, но было видно, что комплимент ей приятен. — Наработанное. Я в прошлом сезоне много над этим работала, когда травма была и прыжки не шли. Вращения — это единственное, что можно делать даже с больной ногой, но не четвёртого уровня к сожалению.Вот и накрутила себе центровку до автоматизма. — У меня тоже со здоровьем проблемы были, — кивнула Вера. — Понимаю. Когда не можешь прыгать — начинаешь копаться в том, что доступно, и иногда это даёт неожиданный результат. — Именно, — Самоделкина чуть улыбнулась. — А у тебя флип — он с детства так хорошо шёл или ты его позже наработала? — С детства, — ответила Вера. — Он у меня с самого начала получался лучше остальных прыжков. Но потом был период, когда я его потеряла, пришлось долго восстанавливать технику. Так что сейчас это смесь природного и наработанного. — Понятно. Ну, он у тебя реально хорош. Я вчера посмотрела — высота, плотность группировки, выезд… честно, позавидовала даже. Это было сказано так просто и без тени фальши, что Вера невольно улыбнулась в ответ. Она не привыкла к таким прямым комплиментам от соперниц — обычно на катке царила атмосфера вежливого холода, где никто никого не хвалит, чтобы не показать слабину. А тут человек, который только вчера приехал в чужую страну, в новую группу, в первый же день подошёл знакомиться, а на второй — открыто говорит, что ей понравилось в чужом катании. Это подкупало. — Спасибо, — сказала Андреева искренне. — Если хочешь, могу потом рассказать, как я над выездом работала. У меня был хороший тренер в Сочи, он мне много дал. — Было бы здорово, — Софья кивнула. — Я, честно говоря, пока не знаю, как тут всё устроено. Кто что отрабатывает, в каком порядке, как Касанова распределяет нагрузку… Если расскажешь — буду благодарна. — Конечно, — Вера отпила воды и добавила: — Касанова строгая, но справедливая. Если не филонить — она это ценит. А ещё у неё пунктик насчёт разминки: всегда следит, чтобы мы разогревались не меньше пятнадцати минут, даже если опаздываем. — Учту, — Самоделкина кивнула. — Спасибо за подсказку. Она отъехала обратно на лёд, и русая проводила её взглядом, чувствуя что-то похожее на облегчение. Никакой вражды не намечалось. Может, они даже подружатся — кто знает. По крайней мере, предпосылки к этому были. После тренировки, когда они с Мишей сидели в кафе и доедали свой стандартный обед — у него всегда чай и какой-нибудь салат, у неё обязательно лёгкий суп, — Вера вдруг сказала: — Самоделкина подошла сегодня. Спросила про расписание, про Касанову, про то, как тут всё устроено. И ещё сказала, что у меня хороший флип. — Она тебе что, комплименты делает? — Миша поднял бровь. — Как видишь. — Это неожиданно. Обычно новенькие в группе молчат неделями. — Я тоже удивилась. Но она вроде нормальная. Открытая. И не строит из себя звезду, хотя могла бы — всё-таки из России, с большим именем. — Может, именно поэтому и не строит, — заметил мужчина. — Когда у тебя большое имя, а потом ты два года не выступаешь и переходишь в другую сборную, понты как-то сами собой отваливаются. Остаётся только работа. — Мудро и немного грубо, Шайдоров. Где вычитал? — Сам придумал. Я вообще умный, ты не замечала? — Замечала. Только ты это скрываешь за постоянными подколами. — Это часть имиджа. Вера фыркнула и вернулась к супу. Разговор тёк легко и привычно, и она чувствовала, как напряжение последних дней окончательно отпускает. Всё было нормально. Даже лучше, чем нормально. После обеда Миша сказал, что хочет задержаться и поработать над новым каскадом на льду, который они с Касановой обсуждали на неделе, а заодно разобрать кое-какие моменты по расписанию на следующую неделю — Асем говорила про изменения, но Вера в тот момент была занята отработкой дорожек и пропустила детали мимо ушей. — Я тогда позже уточню у тебя, ладно? — сказала она, допивая чай. — А то я половину не запомнила.  — Давай после ОФП подойдёшь, я как раз буду в раздевалке. Всё расскажу. — Хорошо. Вечерняя тренировка выдалась не слишком длинной — Касанова решила не перегружать группу под конец дня. Когда тренировка закончилась и все потянулись в раздевалки, Вера задержалась в зале, перематывая бинт на колене, а потом вспомнила про расписание. Она собрала сумку и направилась к раздевалке Шайдорова — Миша, наверное, уже закончил. Дверь была немного приоткрыта, изнутри доносился приглушённый шум воды — он только что вышел из душа, вода ещё стучала по кафелю где-то в глубине душевой, и воздух в раздевалке был влажным и тёплым, с запахом геля и чистого пара. Она постучала. — Да! — раздалось изнутри. — Входи! Вера толкнула дверь и вошла. И замерла на пороге. Миша стоял у своего шкафчика без верха, только в спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах, в носках и резиновых тапочках, и вытирал голову полотенцем. Он явно только что вышел из душа — на плечах и груди ещё блестели капли воды, не вытертые насухо, волосы были мокрыми и тёмными, прилипшими ко лбу и вискам, а от кожи шёл лёгкий пар, как всегда бывает, когда выходишь из горячей воды в более прохладный воздух раздевалки. Полотенце в его руках было влажным, и вся эта картина была такой домашней и одновременно такой неожиданной, что Вера забыла, зачем пришла. А тело у него было… она не знала, как описать это словами. Не перекачанное, нет — не как у бодибилдеров, — но сухое, поджарое, с чёткими линиями мышц, которые двигались под кожей при каждом его движении. Плечи — широкие, с твёрдым рельефом. Грудь — с прорисованными очертаниями мышц. Живот — плоский, с теми самыми квадратиками пресса, которые угадывались под кожей и уходили вниз, к поясу штанов. Капли воды стекали по его груди вниз, собираясь на животе и исчезая под тканью. Вера застыла. Просто застыла как вкопанная, чувствуя, как всё тепло из тела стремительно уходит в щёки. Он обернулся через пару секунд и увидел её лицо. — О, — сказал он, опуская полотенце. — Проходи. — Я… извини, — пробормотала она, пятясь к двери. — Я позже зайду. Когда ты оденешься. Девушка дёрнулась было к выходу, но он оказался быстрее. В два шага пересёк раздевалку и, прежде чем Вера успела опомниться, захлопнул дверь за её спиной. Короткий поворот щеколды — и тихий металлический щелчок отрезал её от внешнего мира. — Ты куда собралась? — спросил он негромко, и его руки упёрлись в стену по обе стороны от её плеч. — Ты закрыл дверь, — сказала она, глядя ему в грудь, потому что смотреть в глаза было невозможно. — Закрыл, — согласился он. — Чтобы ты не убежала. Ты последние несколько дней только и делаешь, что убегаешь. А я не хочу, чтобы ты убегала. — Я не убегаю, — прошептала она. — Я просто… ты без футболки. И после душа. И это… это отвлекает. — Понимаю, — сказал он тихо, и голос у него был серьёзным, но мягким. — Но раз уж ты всё равно здесь — посмотри. Я хочу, чтобы ты увидела. И перестала думать, что ты мне не нужна. Девушка подняла на него глаза — наконец-то, впервые за несколько дней по-настоящему, — и в его взгляде было столько всего: тепло, ожидание, немного страха и что-то ещё, глубокое и осторожное, будто он сам не до конца верил, что она не оттолкнёт его снова. — Ты мне нужна, — сказал он. — И я не хочу больше притворяться, что это не так. — Тогда не притворяйся, — прошептала она. — Я тоже не хочу. Он выдохнул — коротко, резко, будто сдерживался из последних сил, — а потом одна его ладонь оторвалась от стены и легла ей на щёку. Большой палец скользнул по скуле. — Можно? — спросил он тихо. — Ты в прошлый раз не спрашивал. — В прошлый раз ты на меня ругалась. Сейчас ты этого не делаешь, так что я спрашиваю. — Да, — сказала она. — Можно. Он наклонился и поцеловал её — медленно, никуда не спеша. Его губы были тёплыми и влажными, и он целовал её иначе, чем в прошлый раз: не отчаянно, не порывисто, а вдумчиво, как будто хотел запомнить каждое прикосновение. Одна ладонь всё ещё лежала на её щеке, вторая скользнула на талию. Вера ответила — неуклюже, робко, но он не отстранялся, а наоборот, чуть улыбнулся в поцелуй и продолжил, будто показывая, как нужно. Через несколько секунд он взял её руки — осторожно, мягко — и положил их себе на живот. Прямо на пресс, на тёплую влажную кожу, которая была гладкой и упругой под её ладонями. Вера вздрогнула от неожиданности. Под пальцами проступали твёрдые линии мышц, и она почувствовала, как его живот чуть напрягся от её прикосновения — он тоже это ощутил, и она поняла это по тому, как на секунду сбилось его дыхание. — Вот так, — прошептал он ей в губы. — Руки могут быть здесь. Или выше. Как тебе удобно. Не бойся, Лиса. — Я не боюсь, — прошептала она в ответ, хотя пальцы у неё дрожали. — Боишься. Но это нормально. Я тоже боюсь. — Ты? — она чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. — Чего тебе бояться? — Что ты передумаешь, — сказал он честно. — Что опять замкнёшься. Что я снова сделаю что-то не так, и ты уйдёшь. — Я не уйду, — сказала она, и её ладони, всё ещё лежащие на его животе, чуть сжались, будто подтверждая слова. — Я здесь. — Тогда давай я тебя поучу, — сказал он и улыбнулся. — Урок номер один. — Первый урок? — она моргнула. — А тот, который был вчера, в пустом зале — он что, не считается? — Тот был вводным, — пояснил фигурист, и в голосе у него снова зазвучала тёплая усмешка. — А это — первый полноценный. Итак, ученица Андреева, правило первое: когда тебя целуют, можно отвечать по-разному. Можно просто принимать, а можно — вести. Попробуй. — Как? — Ну, например, сделай то, что тебе самой хочется. Не думай, правильно это или нет. Просто сделай. Вера задумалась на секунду. А потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, приподнялась на носочках и поцеловала его сама — робко, легко, коснувшись губами уголка его рта. Он замер на секунду, а потом выдохнул ей в губы: — Вот так. Отлично. Ещё. Она поцеловала снова — на этот раз увереннее, и он ответил, но не перехватывал инициативу, давая ей вести. Его руки лежали на её талии, а её ладони всё ещё были на его животе, и она чувствовала, как под ними размеренно бьётся его сердце — или, может, это её собственное колотилось так громко, что отдавалось в пальцах. — Теперь попробуем языком, — прошептал он, почти не разрывая поцелуя. — Чуть-чуть. Вот так… И он показал — мягко, едва ощутимо, — и Вера повторила за ним, и у неё получилось, кажется, неплохо, потому что он тихо застонал и прижал её к себе крепче. Его ладони скользнули по её спине, пальцы чуть сжались на ткани толстовки, и она почувствовала, как он улыбается в поцелуй. — Ты способная ученица, — сказал шатен, отстраняясь на секунду. — Издеваешься? — Нет. Правда. Мне нравится. — Но у меня всё равно плохо получается, — она опустила взгляд куда-то в район его ключицы. — Я не умею так, как ты. У тебя вон как хорошо, а я… — Лиса, — перебил он и, взяв её за подбородок, заставил поднять голову. — Ты сравниваешь свой второй поцелуй в жизни с моим, не знаю, каким по счёту. Это нечестно. Ты учишься, и у тебя отлично получается. Я серьёзно. И вообще — мне нравится тебя учить. Ты когда волнуешься, у тебя брови смешно сдвигаются к переносице. — Ничего они не сдвигаются, — пробормотала она, но брови тут же сдвинулись сами собой, и он засмеялся — тихо, но так тепло, что у неё в груди разлилось что-то горячее и сладкое. — Вот опять, — сказал он. — Сдвинулись. Это очаровательно, Андреева. — Шайдоров, я тебя ударю. — Не ударишь. Ты мне обещала пощёчину, а до сих пор не дала. Я начинаю надеяться, что ты меня любишь. Вера открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов — потому что он был прав. Не насчёт пощёчины, а насчёт всего остального. И она вдруг поняла, что больше не хочет спорить. А ещё — что ей до дрожи хочется его обнять. Просто обнять, прижаться щекой к его плечу, почувствовать тепло его кожи, стать ещё ближе, чем сейчас. Она всегда была такой — тактильной, — и сейчас, когда между ними рухнул последний барьер, сдерживаться не было смысла. Девушка подалась вперёд и обняла его — крепко, обеими руками, уткнувшись лицом куда-то между его плечом и шеей. От него пахло гелем для душа, и теплом, и ещё чем-то, чему она не знала названия, но что хотелось вдыхать бесконечно. Его кожа была влажной и горячей, и она чувствовала, как бьётся его сердце — теперь уже точно его, не её, — размеренно и сильно. Миша на секунду замер, будто не ожидал, а потом его руки сомкнулись у неё на спине — бережно, но крепко, и он прижал её к себе так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным. — Иди сюда, — выдохнул он, прижимая её крепче, и в голосе у него было столько нежности, что у Веры защипало в глазах. — Я просто захотела обнять тебя , — пробормотала она ему в плечо. — Я люблю обниматься. Можно? — Можно, конечно, — сказал он и поцеловал её в макушку. — Что за глупый вопрос, Андреева? Они стояли так несколько секунд — просто обнявшись, — и в раздевалке было тихо, только где-то капала вода в душевой да гудели трубы в стене. А потом Вера вздохнула и сказала: — Ладно. Надо идти, пока нас правда не заперли. — Мы уже заперты, — напомнил он. — Точно. Тогда давай выбираться. Миша нехотя разжал объятия, накинул футболку — и Вера почему-то почувствовала лёгкое сожаление, — а потом взял её сумку одной рукой, её ладонь — другой. Она сама потянулась к нему — её пальцы скользнули в его ладонь, и он сжал их, привычно и уверенно. Они вышли в коридор. В машине было тепло и уютно. Шайдоров вёл молча, иногда поглядывая на неё краем глаза, и Вера чувствовала, как внутри разливается спокойная, тихая радость. Она смотрела на его руки на руле — те самые руки, которые только что держали её лицо и клали её ладони на свой живот, — и ей снова хотелось к нему прикоснуться. Она положила ладонь ему на предплечье — просто так, без причины, просто чтобы чувствовать его тепло. Он бросил на неё быстрый взгляд и улыбнулся, но ничего не сказал — только чуть сжал её пальцы своими на секунду и вернул руку на руль. У её подъезда он заглушил двигатель и повернулся к ней. — Завтра в восемь? — В восемь, — сказала она и, прежде чем выйти, снова потянулась к нему — обняла, крепко, уткнувшись носом в его плечо. — Спасибо. За первый урок. И за всё. Он обнял её в ответ и снова поцеловал в макушку. — Пожалуйста. Будет ещё второй. Я планирую целый курс. — Я буду ждать, — сказала она и наконец отпустила его. Она вышла из машины и поднялась в квартиру. В прихожей горел свет, и из кухни доносился запах чая. Елена Викторовна сидела за столом с книгой, но, увидев Веру, тут же отложила её и внимательно посмотрела на дочь. — Ты поздно сегодня, — сказала она нейтральным тоном, но взгляд у неё был цепкий, материнский, который замечает всё. — Задержались на арене. Миша подвёз. — Я видела в окно, — Елена Викторовна помолчала. — Вера, иди-ка сюда. Сядь. Вера почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от неожиданности. Она сняла кроссовки, прошла на кухню и села напротив мамы. Елена Викторовна смотрела на неё — не строго, нет, а скорее изучающе, как будто видела перед собой не просто дочь, а что-то новое, что требовало осмысления. — Ты светишься, — сказала она наконец. — Что? — Вера моргнула. — Светишься. Я не знаю, как ещё это назвать. У тебя глаза горят, и щёки розовые, и ты улыбаешься. Я так понимаю, вы с Мишей наконец-то поговорили. — Поговорили, — признала Вера, и щёки у неё стали ещё розовее, хотя она была уверена, что краснеть дальше некуда. — И, судя по твоему виду, он тебя поцеловал, — сказала она спокойно, без тени упрёка. — Я права? Вера опустила глаза и замолчала. Врать маме она не умела — та всегда чувствовала ложь за километр. Да и не хотелось врать, если честно. — Он меня поцеловал, — сказала она тихо. — Сегодня. Вернее, не только сегодня, но сегодня тоже. И я… мне понравилось. Елена Викторовна молчала несколько секунд, а потом вдруг улыбнулась — мягко, тепло, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Вере захотелось то ли заплакать, то ли обнять маму крепко-крепко. — Я так и думала, — сказала она. — Он хороший мальчик. Я это ещё по твоим рассказам в Сочи поняла. — Ты не против? — спросила Вера, и голос у неё дрогнул. — А ты как думаешь? — Елена  взяла её за руку. — Я тебя растила не для того, чтобы ты была одна. Если этот человек делает тебя счастливой — как я могу быть против? Только давай договоримся: ты мне будешь рассказывать. Хотя бы иногда. Я не прошу подробностей, но знать, что у моей дочери всё хорошо, я хочу. — Хорошо, — прошептала Вера и почувствовала, как глаза защипало. — Спасибо, мам. — Иди спать, — Елена Викторовна погладила её по голове. — И лёд приложи, а то он опять спросит. Вера рассмеялась — тихо, но искренне — и встала из-за стола. Сделала пару шагов к коридору и вдруг остановилась. Что-то тёплое и благодарное поднялось в груди — за то, что мама не стала допрашивать, не стала читать нотаций, а просто приняла всё как есть. С этим чувством она развернулась, подошла к маме и молча обняла её — крепко, обеими руками, уткнувшись лицом в плечо, как в детстве. Елена Викторовна вздрогнула от неожиданности, но тут же обняла дочь в ответ. — Ты чего? — спросила она тихо. — Просто так, — пробормотала Вера. — Спасибо, мам. — За что? — За то, что ты у меня такая хорошая. Елена Викторовна ничего не ответила — только прижала её к себе чуть крепче и поцеловала в висок. Так они постояли несколько секунд, а потом девушка выдохнула, отпустила маму и, уже не оборачиваясь, пошла в свою комнату. На душе было спокойно и тепло. Уже позже Андреева достала из холодильника пакет со льдом, приложила к колену и легла на кровать, глядя в потолок. В голове крутился сегодняшний вечер. Запах его геля для душа. Капли воды на его плечах. То, как он взял её руки и положил себе на живот — не нагло, не самоуверенно, а спокойно и уверенно, будто имел на это право. То, как она обняла его — и как он обнял в ответ. И то, как мама посмотрела на неё и сказала: «Ты светишься». Телефон пиликнул. Мишка🧸: •Лёд приложила? Она усмехнулась. Каждый вечер одно и то же. Хоть что-то не меняется. •Приложила. Ты как обычно. •Мазь? •Да, мам. •Умница, доча.Завтра в восемь. И, Лиса… •Что? •У тебя правда хорошо получается. Я не шутил. Она улыбнулась и набрала: •Спасибо. Мама сказала, что я свечусь. Это ты виноват. •Я знаю. Я старался. Спокойной ночи, Лиса. •Спокойной, Шайдоров. Вера заблокировала телефон и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И урок номер два.  ——————————————— Утро следующего дня началось не с будильника, а с тихого мурчания телефона на тумбочке — Вера забыла выключить вибрацию, и теперь аппарат танцевал по деревянной поверхности, как нетерпеливый жук. Она приоткрыла один глаз, покосилась на экран и увидела сообщение от Василисы, отправленное, судя по времени, глубокой ночью: «Андреева, ты там живая вообще? А то от тебя второй день ни слуху ни духу, я уже начинаю думать, что Шайдоров тебя похитил». Вера фыркнула в подушку и, ещё толком не проснувшись, набрала в ответ что-то невразумительное про «потом расскажу». А ещё она чувствовала себя немного разбитой. Не физически — физически всё было нормально, колено не беспокоило, — а как-то изнутри. Эмоции скакали второй день, и она списывала это на всё сразу: на примирение, на поцелуи, на возвращение Урманова. На самом деле причина была проще и банальнее — начались месячные, — но Вера не любила об этом думать и тем более не собиралась никому говорить. Особенно ему. Просто сегодня она была чуть более хрупкой, чем обычно, и ей хотелось тепла. Много тепла. Телефон на тумбочке завибрировал, прерывая её размышления. Мишка🧸: •Доброе утро, я заеду через двадцать минут. Кофе будет, надпись тоже. Вера улыбнулась и набрала: •Доброе. Если там будет что-то смущающее — я тебя ударю. •Ты мне каждый день угрожаешь и ни разу не ударила. Я уже не верю.  Она хмыкнула, отложила телефон и поплелась в ванную. Холодная вода в лицо — лучшее средство от утренней разбитости. Через десять минут девушка уже сидела на кухне, где мама поставила перед ней тарелку с кашей и, как всегда, окинула внимательным взглядом. — Ты сегодня бледненькая, — заметила Елена Викторовна. — Всё в порядке? — Просто устала, — Вера пожала плечами. — Вчера долгий день был. — Ну-ну, — мама поджала губы, но допрашивать не стала. — Ешь давай. У подъезда стоял Миша. На нём сегодня была та самая чёрная толстовка, которую Вера любила больше всего — она сидела на нём идеально, подчёркивая плечи, и от этого отвлекаться на его руки за рулём становилось ещё сложнее. Он протянул ей кофе, и она прочитала надпись на стакане: «Вере, которая смотрит на мои руки». — Шайдоров! — она ахнула, чувствуя, как щёки моментально вспыхнули. — Ты с ума сошёл? Что, если бы мама прочитала? Или Варя? — Твоя мама не читает надписи на кофейных стаканах, — спокойно ответил он. — А Варя ещё не умеет читать скоропись. — Это не аргумент! — Это факт. Садись в машину, Андреева, а то опоздаем. Вера села, всё ещё красная, и демонстративно уставилась в окно. Миша, как ни в чём не бывало, вырулил на дорогу. — Как настроение? — спросил он через пару минут. — Нормальное, — буркнула она, всё ещё смущённая. — Это из-за надписи? — Из-за всего. Ты меня смущаешь. — Я знаю, — сказал он спокойно. — Но ты сама начала. Помнишь поговорку про умничку? — О боже, — Вера закрыла лицо ладонями. — Я знала, что ты это припомнишь. Я просто ляпнула не подумав! — А я запомнил. И теперь пользуюсь. Она отняла руки от лица и посмотрела на него. Он улыбался — не ехидно, а тепло, с той самой усмешкой, от которой у неё всегда внутри всё переворачивалось. И она вдруг поняла, что больше не хочет спорить. — Ладно, — сказала она. — Пользуйся. Но предупреждай хотя бы. — Договорились. Буду предупреждать. Дорога до арены прошла в привычном уютном молчании. Вера снова поймала себя на том, что смотрит на его руки — как он переключает передачу, как постукивает пальцами по рулю, как поправляет манжету толстовки. Теперь это было почти ритуалом: она смотрит, он замечает, она отворачивается к окну, делая вид, что её очень интересует пейзаж. Он хмыкает и ничего не говорит. И от этого их молчание становится только теплее. На арене с порога их встретила Касанова — с планшетом, как всегда, но сегодня она выглядела более оживлённой, чем обычно. — У нас новости, — сказала она, когда они подошли. — Урманов возвращается. Сегодня будет на арене к десяти. — Алексей Евгеньевич? — Вера аж подскочила на месте. — Уже сегодня? Я думала, он ещё в Сочи! — Видимо, соскучился, — Асем чуть улыбнулась. — Так что готовьтесь. Он наверняка захочет посмотреть прогоны. Вера и Миша переглянулись. Для Веры Урманов был больше чем тренером — он стал кем-то вроде доброго наставника, который взял её к себе прошлым летом, когда она была дёрганая, с травмой и кучей сомнений, и ни разу не дал повода усомниться в его вере в неё. Он говорил с ней спокойно, без крика, и всегда находил нужные слова. За эти несколько месяцев она привязалась к нему по-настоящему. — Я так рада! — выдохнула она, и Миша, глядя на неё, улыбнулся. — Я вижу. Ты аж засветилась. — Он классный. Ты же знаешь. — Знаю, я у него с юниоров вообще-то. Мне он тоже нравится. Хотя меня он в прошлый раз заставил десять раз подряд каскад переделывать. — Значит, заслужил, — Вера показала ему язык. Тренировка началась с разминки. девушка вышла на лёд и сразу почувствовала, как тело отзывается — мышцы были разогреты, дыхание ровное, и утренняя хрупкость, которая сидела где-то под рёбрами, начала потихоньку отступать. Она поймала свой ритм и уже через пятнадцать минут забыла обо всём, кроме льда под коньками и музыки, которая звучала где-то на фоне. Тройной аксель ушёл в отличную высоту, каскад тройной лутц — тройной тулуп собрался плотно и чисто, а флип она приземлила так мягко, что Касанова у борта одобрительно кивнула. Самоделкина работала на другой половине площадки — сегодня её аксель шёл лучше, чем вчера, и Вера, проезжая мимо, крикнула: «Софа, круто!» Та обернулась и улыбнулась широко, почти по-детски, и от этого Вере стало тепло — кажется, между ними и правда завязывалось что-то похожее на дружбу. Ближе к десяти на арене появился Урманов. Он вошёл своей характерной походкой — чуть враскачку, в неизменном тёмно-синем пуховике, с планшетом под мышкой и стаканчиком чая в руке. Остановился у борта, окинул лёд пристальным взглядом, заметил Веру и кивнул ей — коротко, но с той самой фирменной улыбкой, от которой вокруг глаз собирались добрые морщинки. Вера улыбнулась в ответ и почувствовала прилив сил — она всегда лучше каталась, когда он смотрел. После прогона короткой программы Урманов подозвал её. — Андреева, — сказал он своим глуховатым голосом, — я доволен. Тройной аксель прибавил в высоте. Скорость на заходе увеличила? — Да, Алексей Евгеньевич. Мы с Асем работали над этим. — Вижу. Флип тоже хорош, но вращения — последи за вторым, центровку чуть теряешь под конец. И колено? — Почти не беспокоит. — Почти — это не совсем, — он прищурился и перевёл взгляд на Мишу, который как раз проезжал мимо. — Шайдоров, следи за ней. — Слежу, Алексей Евгеньевич, — отозвался Миша. — Лёд, мазь, всё по расписанию. — Вот и правильно. Продолжайте. Он хлопнул ладонью по борту и направился к Касановой, а Вера осталась стоять, провожая его взглядом. Похвала Урманова всегда действовала на неё одинаково — внутри разливалось тепло, и хотелось работать ещё больше, ещё лучше, чтобы оправдать его доверие. После тренировки они с Мишей сидели в кафе при арене. Вечер уже вступал в свои права — за окнами сгущалась темнота, фонари горели жёлтыми пятнами вдоль дороги, и их свет отражался в мокром после недавнего дождя асфальте. В кафе было почти пусто, только пожилая женщина за дальним столиком читала газету да работник лениво протирал стойку. Пахло кофе, ванилью и почему-то мандаринами — наверное, кто-то заказал десерт. Вера обхватила тёплую кружку с чаем ладонями и смотрела на Михаила. Он сидел напротив и водил пальцем по краю своей чашки, задумавшись о чём-то. Свет от лампы падал на его лицо, делая черты резче, и Вера подумала, что он сегодня выглядит уставшим — не физически, а как-то глубже. Наверное, долгий день, напряжение перед контрольными прокатоми, возвращение Урманова — всё это накладывалось. — Ты сегодня молчаливый, — сказала она. — Просто думаю, — он поднял на неё глаза. — О прокате. О каскаде, который нужно докрутить. О том, что Урманов будет смотреть пристально. — Ты справишься, — сказала она уверенно. — Ты всегда справляешься. — Ты тоже, — он чуть улыбнулся. — Кстати, я смотрел твой прогон. Аксель реально стал выше. Урманов прав. — Я старалась, — она сделала глоток чая. — Самоделкина сегодня тоже молодец. Две из трёх попыток — чистые. Я её похвалила, она в ответ улыбалась так, будто я ей подарок сделала. Мне кажется, мы с ней подружимся. — Это хорошо, — кивнул Миша. — Тебе нужны друзья, кроме Василисы. — У меня есть ты, — сказала она просто. Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было что-то такое, от чего Вере стало тепло и одновременно захотелось отвернуться — слишком пристально, слишком нежно. — Это другое, — сказал шатен. — И ты это знаешь. Она не ответила, только опустила глаза в кружку. Сердце забилось быстрее, и она снова почувствовала, как подступает та самая утренняя хрупкость. Эмоции были слишком близко к поверхности. — У тебя есть какие-то планы на вечер? — спросил Миша. — У меня всё, тренировки закончились. Поеду домой. Он посмотрел в окно, за которым уже совсем стемнело. — Одна поедешь? Слушай, у меня сейчас хореограф на час. Может, подождёшь меня? Не хочу, чтобы ты одна по тёмным улицам. Тут район не самый спокойный, а ты после тренировки уставшая. Посиди пока в раздевалке, я освобожусь — и поедем вместе. Вера хотела возразить — она не маленькая, она сто раз ездила одна, — но что-то в его тоне остановило её. Он не давил, не приказывал, а просто предлагал, и в этом предложении было столько спокойной заботы, что сопротивляться не хотелось. Да и, если честно, ей самой не хотелось ехать одной. Не сегодня. — Хорошо, — сказала она. — Я подожду. — Вот и отлично, — он кивнул и начал подниматься. — Не ревнуй, милый, — сказала Андреева тихо, и это вырвалось само собой — может, потому что он только недавно говорил про Урманова, а ей захотелось чуть-чуть его поддеть. Но в голосе не было насмешки — только тепло. Миша замер. Медленно повернулся к ней, и на лице у него отразилось что-то среднее между удивлением и радостью. — Что ты сказала? — Сказала — не ревнуй, — она пожала плечами, сохраняя невозмутимый вид. — Ему пятьдесят два, он в пуховике и с чаем. Ты справишься. — Я не про это, — он качнул головой. — Ты меня «милым» назвала. — Назвала. А что? — Скажи ещё раз. — Вот ещё, — она фыркнула и сделала подчёркнуто деловой вид, отодвигая кружку. — Заработай сначала. Я такими словами не разбрасываюсь. Шайдоров усмехнулся и вышел из кафе, а Вера ещё немного посидела, глядя в тёмное окно и улыбаясь своим мыслям. Потом допила чай и пошла в свою раздевалку. В коридорах было тихо и пустынно. Лампы горели через одну, создавая длинные полосы света и тени на стенах. Где-то вдалеке слышалась музыка из зала хореографии — наверное, Миша уже начал занятие. Вера зашла в раздевалку, села на лавку и достала телефон. Написала маме, что задержится. Ответила Василисе, которая прислала смешной мем про фигуриста, упавшего на разминке. Полистала ленту новостей, но они не лезли в голову. Мысли всё время возвращались к нему — к тому, как он замер, когда она назвала его милым, как он сказал про тёмные улицы, как он всегда смотрел на неё, когда думал, что она не видит. И от этих мыслей внутри снова поднялась та самая волна — тёплая, но острая, от которой хотелось плакать. Она знала причину — гормоны, ничего не поделаешь, — но от этого было не легче. Ей было хорошо, очень хорошо, и именно поэтому хотелось плакать. Потому что она не привыкла к тому, чтобы было так хорошо. Потому что Миша был слишком заботливым, слишком тёплым, слишком настоящим. И она не знала, что с этим делать. Прошло полчаса. Дверь открылась. На пороге стоял Миша — немного запыхавшийся, с бутылкой воды в руке, волосы чуть растрёпаны после занятия. Он прислонился к дверному косяку и улыбнулся. — У хореографа перерыв. У меня есть полчаса. И я обещал тебе урок номер два. Вера подняла на него глаза и вдруг почувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, а от нежности. Он пришёл. Он помнил. Он всегда помнил. — Прямо сейчас? — спросила она, и голос получился тише, чем она хотела. — А чего тянуть? — он закрыл за собой дверь и подошёл ближе, а потом опустился перед ней на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. — Садись. Девушка села на лавку. Он взял её правую руку — осторожно, одними пальцами, будто она была сделана из чего-то хрупкого. От этого прикосновения у Веры сразу защипало в глазах. Фигурист всегда трогал её именно так — бережно, словно боялся сломать, — и сегодня это чувствовалось особенно остро. — Урок номер два, — сказал он негромко. — Про руки. Я же обещал. — Помню, — прошептала она. — Тогда закрывай глаза. Вера послушно выполнила то, что он сказал, и закрыла глаза. В темноте все звуки стали громче: его дыхание — ровное и спокойное, тихое гудение труб, стук её собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Он взял её ладонь и медленно провёл ею по своему предплечью — от запястья к локтю, едва касаясь. Ткань толстовки была мягкой и тёплой, под ней угадывались мышцы, которые чуть напряглись от её прикосновения. — Что чувствуешь? — спросил шатен. — Тепло. И тебя, — прошептала девушка. — Дальше. Он повёл её ладонь выше — к плечу, к шее. Кожа здесь была горячей, и под пальцами бился пульс — быстрый, неровный, живой. Она чувствовала каждый удар, и от этого к горлу подкатил ком. — А теперь? — Твой пульс. Он быстрый. — Это потому что ты рядом. У меня всегда так. Русая открыла глаза. Миша был близко — так близко, что она видела каждую ресницу, каждую крошечную точку на радужке, каждую чёрточку его лица. И в его взгляде было столько всего — нежность, тепло, лёгкое беспокойство, — что Вера вдруг поняла: ещё секунда, и она заплачет. — Теперь ты, — сказал он. — Проведи рукой там, где хочется. Она подняла левую руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии подбородка, по виску. Кожа была чуть шершавой — он, наверное, не успел побриться. Она обвела пальцем линию его губ, и он чуть приоткрыл их, выдыхая тепло ей на ладонь. Потом она провела по его волосам — они были мягкими, чуть влажными, — и он прикрыл глаза, подаваясь навстречу её ладони, как кот, который трётся о тёплую руку. И Вера сломалась. Слёзы потекли сами собой — не горькие, не от боли, а от какого-то непонятного переизбытка всего сразу. От того, что он был таким тёплым. От того, что он прикасался к ней так, будто она была сокровищем. От того, что он помнил про урок, про тёмные улицы, про её колено. От того, что он был слишком хорошим, а она не знала, как вместить это в себя. И от гормонов, конечно, — она знала, что это гормоны, но легче от этого не было. Она всхлипнула и опустила голову, закрывая лицо ладонями. — Эй, — Миша тут же подался вперёд, и в голосе у него прозвучала тревога. — Лиса, ты чего? Что случилось? Я что-то не так сделал? — Нет, — пробормотала она сквозь слёзы, не отнимая рук от лица. — Ты всё так сделал. Просто… ты слишком хороший, Шайдоров. Понимаешь? Ты пришёл, ты помнишь про урок, ты не хочешь отпускать меня одну, ты трогаешь меня так, будто я что-то ценное, и я… я не знаю, что с этим делать. Она говорила сбивчиво, проглатывая слова, и слёзы всё текли, и ей было ужасно стыдно, но остановиться она не могла. Миша слушал молча, а потом вдруг мягко взял её за запястья и отвёл её руки от лица. — Посмотри на меня, — сказал он. Андреева подняла на него мокрые глаза. Михаил смотрел серьёзно, без тени усмешки. — Ты правда думаешь, что быть хорошим — это что-то исключительное? — спросил он. — Я просто делаю то, что чувствую. Ты для меня важна, и я не хочу, чтобы тебе было плохо. Это не подвиг, Лиса. Это просто… ну, ты и я. — Вот именно, — она всхлипнула. — Ты и я. И ты такой… такой… я даже слов не подберу. — А ты не подбирай, — он чуть улыбнулся. — Просто скажи как есть. — Ты заботливый, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ты добрый. Ты терпеливый. Ты прикасаешься ко мне так, будто я могу сломаться, и от этого я чувствую себя… не знаю… драгоценной. И я не привыкла к такому, понимаешь? Я не знаю, как на это реагировать. Поэтому я плачу. Это глупо, да? — Это не глупо, — сказал мужчина тихо. — Это нормально. Ты просто оттаиваешь. — Что? — Оттаиваешь, — повторил он. — Ты долго была в холоде, а теперь тепло, и это непривычно. Но это пройдёт. Ты привыкнешь. А я подожду. Девушка смотрела на него и чувствовала, как слёзы снова подступают — но уже другие, не от напряжения, а от облегчения. — Миш, — прошептала она. — Да? — Поцелуй меня. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Шайдоров на секунду замер, а потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело в груди. — Сначала скажи, — сказал он. — Что? — Ты знаешь что. То самое слово. Вера шмыгнула носом и улыбнулась — мокро, кривовато, но искренне. — Милый, — сказала она. — Поцелуй меня, милый. — Другое дело, — выдохнул он и, подавшись вперёд, накрыл её губы своими. Миша целовал её медленно и нежно, без спешки, будто у них было всё время мира. Одна его ладонь легла ей на щёку, стирая большим пальцем остатки слёз, вторая обхватила за талию, притягивая ближе. Вера отвечала так, как училась все эти дни, — уже увереннее, уже смелее, — и где-то в глубине души понимала, что именно этого она и хотела. Не просто поцелуя, а этого чувства — что она не одна, что её держат, что она важна. Когда они отстранились, она выдохнула и уткнулась лбом в его плечо. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что ты такой. И за то, что ты меня терпишь. — Я тебя не терплю, — он хмыкнул и поцеловал её в макушку. — Я тебя учу. Это разные вещи. Она тихо засмеялась — всё ещё мокро, но уже легче. — Ладно, учитель. Урок усвоен. — На пятёрку? — На пятёрку с плюсом. — Вот и отлично. А теперь мне пора обратно к хореографу. Через полчаса освобожусь — поедем домой. Идёт? — Идёт. Он поднялся, ещё раз поцеловал её в лоб и вышел, а Вера осталась сидеть на лавке, прижимая пальцы к губам и улыбаясь. Глаза всё ещё были красными, нос припухшим, но на душе было спокойно и тепло, как бывает после долгого дождя, когда выглядывает солнце. Через полчаса они ехали домой. В салоне было тихо, только радио играло что-то спокойное, без слов. Вера положила ладонь на его руку, а сразу он накрыл её пальцы своими. — Ты как? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Нормально. Лучше, чем нормально. Просто день такой — эмоциональный. — Я понимаю, — сказал мужчина. — У меня тоже бывает. Но знаешь, что я понял? Ты сильнее, чем думаешь. Ты просто иногда забываешь об этом. — А ты не забываешь? — Я напоминаю, — он улыбнулся. — На то я и учитель. У подъезда, прежде чем выйти, она обняла его — крепко, обеими руками, уткнувшись носом в его плечо. — Спасибо за урок. И за всё остальное. — Пожалуйста. Завтра будет номер три. — Про что? — Увидишь. Спокойной ночи, Лиса. Лёд приложи. — Как обычно. Спокойной ночи, Шайдоров. Дома её встретила мама — с чаем и понимающей улыбкой. Она ничего не спросила, только посмотрела на припухшие глаза Веры и погладила её по голове. Андреева приложила лёд к колену, легла в кровать и уставилась в потолок, всё ещё чувствуя на губах тепло его поцелуя. Телефон пиликнул. Мишка🧸: •Колено как? Лёд не забыла? •Не забыла. Всё приложила, всё намазала. Ты предсказуемый. •Я не предсказуемый. Я последовательный. Это разные вещи. •Конечно-конечно. Кстати, Варя тебе нового котика нарисовала. Фиолетового. Говорит, он волшебный и желания исполняет. 🫠Завтра отдам. •Фиолетовый волшебный котик? Звучит как то, что мне нужно. Загадаю желание. •Какое? •Секрет. Завтра расскажу. Спи давай, Лиса. •Сплю. Спокойной ночи ❤️ •Спокойной ночи. •Шайдоров! Я тебе сердечко отправила. Вообще-то это очень важный момент. Где ответное? •Прости, не сообразил. Вот, держи: ❤️ •Вот теперь всё правильно. Спокойной ночи. •Спокойной, Лиса. Сладких снов. Вера заблокировала телефон и закрыла глаза.  —————————————— Утро началось с того, что будильник прозвенел, а Вера ещё секунд десять смотрела в потолок, пытаясь понять, почему ей так тревожно. Телефон молчал. Она потянулась за ним и увидела сообщение, отправленное полчаса назад. Мишка🧸: •Доброе утро, спящая красавица.Сегодня без кофе, извини. Со спиной небольшие проблемы, на тренировку сегодня не приеду. Вера села на кровати резче, чем следовало, и набрала: •Что значит «со спиной небольшие проблемы»? Ты где? Что случилось? Ответ пришёл быстро: •Дома. Вчера на тренировке потянул. Ничего страшного, просто нужно отлежаться. Касанову предупредил. •Ты вчера мне ничего не сказал. •Не хотел, чтобы ты волновалась. Всё нормально, правда. Девушка сжала телефон в руке и глубоко вздохнула. Вчера. Он потянул спину вчера и весь вечер молчал. Они сидели в кафе, он провожал её до подъезда, они переписывались перед сном — и ни слова. Девушка вновь набрала текст: •Я приеду вечером, после тренировки. Адрес скинь. •Не надо, у тебя свои дела. •Шайдоров, не беси меня!Адрес. Геометка пришла через минуту. Следом — короткое: •У меня не прибрано. Она не удостоила это ответом. Утренние сборы прошли в ускоренном режиме. На кухне, где мама по обыкновению стояла у плиты, Вера сразу перешла к делу: — Доброе утро, я сегодня буду поздно дома.У Миши что-то со спиной: вчера на тренировке потянул, сегодня уже не встаёт. Я после тренировок к нему поеду. Елена Викторовна обернулась и внимательно посмотрела на дочь. — Сильно? — Говорит, нужно отлежаться. Я хочу проверить, как он там. Он живёт один, вдруг помочь надо. — Правильно, — мама кивнула и, не откладывая дела, потянулась к кухонному шкафу. — Я тебе соберу кое-что: у нас есть мазь хорошая, с пчелиным ядом, греет отлично. Ещё термос с чаем, а ну и поесть что-нибудь…Он, небось, голодный сидит. — Мам, я сама соберу. — Ты на тренировку собирайся. Я быстрее. Через пятнадцать минут на столе стоял пакет, в котором лежали: мазь, термос с чаем, контейнер с домашними сырниками, бутерброды, завёрнутые в фольгу, и даже плитка шоколада. Вера посмотрела на всё это богатство и вдруг обняла маму — просто так, без слов. Елена Викторовна погладила её по голове и сказала: — Передай ему, чтоб больше спину не срывал. Скажи, мама Андреевой волнуется. — Передам. Тренировка тянулась бесконечно. Касанова сегодня была особенно придирчива: гоняла группу по дорожкам, заставляла переделывать каскады, а под конец устроила прогон короткой программы, от которого у Веры дрожали ноги. Самоделкина, с которой они уже почти сдружились, подъехала на перерыве: — Ты сегодня рассеянная. Случилось чего? — За Мишу волнуюсь, он спину потянул. Я после льда к нему поеду. — А, так вот почему его нет. Передавай привет. — Передам. К концу дня Вера чувствовала себя выжатой, но мысль о том, что она сейчас поедет к нему, не давала расслабиться. Она быстро переоделась, схватила сумку, мамин пакет и вызвала такси. Миша жил в хорошей части города, в тихом районе возле парков. Девушка поднялась в лифте на шестой этаж, нашла нужную дверь и нажала на звонок. Изнутри послышались медленные, тяжёлые шаги, а потом щёлкнул замок. Шайдоров стоял на пороге в домашних штанах и свободной футболке, чуть сгорбленный, одной рукой придерживаясь за поясницу. Увидев Веру с пакетом наперевес, он слабо улыбнулся. — Ты всё-таки приехала. Я же сказал — не надо. — А я сказала — приеду. Дай пройти. Андреева вошла в прихожую, разулась и первым делом оглядела его — не в романтическом смысле, а оценивающе: насколько сильно ему больно, может ли он нормально двигаться, не запустил ли он себя за день. — Ну, рассказывай, — сказала она. — Что со спиной? Когда именно случилось? Почему молчал? — Отвечать прям по порядку? — он усмехнулся и, морщась, пошёл в комнату. — Проходи, я там себе логово устроил. Квартира была небольшая, но чистая и уютная. В гостиной стоял разложенный диван с кучей подушек, на журнальном столике — кружка, тюбик какой-то мази и телефон. Телевизор показывал какой-то фильм без звука. — В общем, — начал Миша, осторожно усаживаясь на диван, — вчера на вечерней. Я делал каскад, и на выезде с тулупа меня как-то не так скрутило. Я пытался выровняться и, кажется, слишком резко дёрнул поясницей. Прострелило конкретно, но я докатал до конца, подумал — ерунда, само пройдёт. — И утром не прошло, — закончила за него Вера. — Утром я понял, что не могу встать. Буквально. Позвонил Урманову, предупредил. Он велел лежать и не геройствовать. Сказал, если завтра не станет лучше, пришлёт физиотерапевта. — То есть ты вчера вечером писал мне «спокойной ночи, Лиса» и уже не мог нормально двигаться? — Ну… — он отвёл глаза. — Я не хотел тебя волновать. — Шайдоров, ты идиот? — она села на диван рядом с ним и заглянула ему в лицо. — Мы с тобой уже проходили это. Помнишь? Семь дней молчания, которые чуть не разрушили всё. Мы договорились: если что-то случается — ты говоришь. Сразу. — Помню, — он вздохнул. — Я дурак, да? — Есть такое. Просто ты привык всё тащить сам, но теперь у тебя есть я. И я хочу знать, когда тебе больно. Даже если это «просто спина». — Это не «просто спина», — он усмехнулся. — Это мышечный спазм такой, что я утром думал, меня переехало. — Ну тогда тем более! Она встала, а затем взяла с журнального столика лежащий тюбик какого-то средства. — Что это за мазь? — Какая-то аптечная. Я купил её ещё где-то месяц назад, когда шею потянул. Вроде помогает, но сегодня как мёртвому припарка. — У меня есть средство получше, — она достала из пакета мамин тюбик. — С пчелиным ядом. Мама передала. — Елена Викторовна передала мне мазь? — он поднял бровь. — Я тронут. — Она ещё чай передала, сырники и бутерброды. И велела сказать, чтобы ты спину больше не срывал. Цитирую дословно. — Передай ей, что я постараюсь. И что она святая женщина. Вера улыбнулась и подошла к дивану. — Ложись. На живот. Давай намажу. — Я сам могу. — До своей поясницы ты сейчас не дотянешься так, чтобы нормально втереть. Не спорь со старшими. — Ты младше меня на два года. — Неважно, у меня просто мозги опережают эти два года, ясно?Ложись. Он подчинился. Лёг на живот, подложил руки под подбородок. Вера выдавила мазь на пальцы и осторожно коснулась его поясницы. Мышцы под кожей были каменными — твёрдые, сведённые спазмом. От первого прикосновения он чуть дёрнулся. — Больно? — Немного. Но будто даже приятно. Она начала втирать мазь — медленно, аккуратными круговыми движениями, стараясь не давить слишком сильно. Его кожа была тёплой, под пальцами проступали мышцы и позвонки.  Девушка чувствовала, как спазм понемногу сдаётся — мышцы начинали расслабляться под её ладонями. — У тебя руки тёплые, — пробормотал он в подушку. — А я их специально грела. — Врёшь. — Вру, — она усмехнулась. — Но могла бы. Через несколько минут он уже дышал глубже и спокойнее. Вера закончила, вытерла пальцы салфеткой, которую предусмотрительно нашла в мамином пакете, и села рядом. — Теперь полежи немного. И потом чай с сырниками. — Ты меня закормишь и залечишь, — сказал он, не открывая глаз. — Я к такому не привык. — Привыкай. Она разлила чай по кружкам, выложила на тарелку сырники, поставила всё на журнальный столик. Потом села на диван, опершись спиной о подушку. — Садись, — сказала она. — Чай остынет. Он осторожно сел, поморщился, но уже не так сильно, как раньше. Взял кружку, отхлебнул. — Вкусно. Передай маме спасибо. И за мазь, и за чай, и вообще за всё. — Передам. Какое-то время они пили чай молча. Дождь за окном усилился, забарабанил по подоконнику. В комнате было тепло и уютно, и Вера вдруг подумала, что это странное чувство — сидеть в чужой квартире, которая уже не кажется чужой. Может, потому что здесь жил он. Может, потому что на полке стояли книги, которые она уже видела у него на арене. Может, потому что его запах был повсюду — тот самый, смесь геля для душа, чая и ещё чего-то привычного. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, что у тебя уютно. — Это потому что ты здесь. Она закатила глаза, но улыбнулась. Когда чай был допит, а сырники съедены, Миша снова лёг — на этот раз на бок, поджав ноги. Он явно устал и хотел спать. — Посиди со мной ещё, — попросил он. — Куда же я денусь. Вера села на край дивана. Миша подвинулся и положил голову ей на колени. Это вышло так естественно, будто они делали так всегда. Волосы у него были мягкие, и пахли одновременно шампунем и гелем для душа. Она положила ладонь ему на голову и стала перебирать пряди — медленно, почти не касаясь. — Ты меня баюкаешь, — пробормотал он. — Нет, я просто рядом. — Это ещё лучше. Через минуту его дыхание выровнялось. Он заснул — прямо так, уткнувшись лицом в её колени, согнувшись немного неловко, но явно чувствуя себя в безопасности. Вера сидела не шевелясь. Боялась разбудить, боялась пошевелиться, боялась даже дышать слишком громко. В комнате было тихо, только дождь стучал по стеклу да холодильник гудел на кухне. В этот момент зазвонил её телефон. Она вздрогнула и, стараясь не потревожить Мишу, осторожно потянулась к сумке. На экране светилось: «Вася». Вера взяла трубку и зашептала: — Вась, тихо. Он спит. — Кто спит? — голос Василисы тут же приобрёл заинтересованные нотки. — Шайдоров спит? Ты у него? — Да. У него спину прихватило, я приехала помочь. Он уснул, а я не могу встать. Он на мне спит. — На тебе? — пауза. — Андреева, он спит на тебе? В смысле — головой? — Головой на коленях. Вась, это не то, о чём ты подумала. Просто он устал, я сидела рядом, и он уснул. — Ну конечно, просто сидела рядом. Просто уснул. Просто на коленях, — в голосе Василисы звучала ехидная улыбка. — Это так мило, что меня сейчас стошнит сахарной ватой. — Кагановская! — Ладно, молчу. Я вообще-то позвонила узнать, как дела. Но, судя по всему, у тебя дела отлично. Так что я перезвоню завтра. — Спасибо, что поняла. — Обращайся. И передай своему Шайдорову, что если он ещё раз что-то скроет, я лично приеду и натру ему спину скипидаром. — Передам. Спокойной ночи, Вась. — Спокойной, Шайдорова. — Я Андреева. — Ага, конечно, но это не надолго — фыркнула подруга и отключилась. Вера убрала телефон и перевела дух. Миша даже не пошевелился. Она снова принялась перебирать его волосы — просто так, без причины. Ей нравилось, как они скользят между пальцами, нравилось ощущать его тепло, нравилось, что он доверяет ей настолько, что может вот так заснуть. Через полчаса он зашевелился. Открыл глаза и несколько секунд смотрел на неё снизу вверх, будто вспоминая, где находится. — Я уснул на тебе, — сказал он хрипловато. — Я заметила. — И тебе, наверное, уже пора домой. — Пора, — согласилась она. — Но я завтра заеду. Если будет хуже — звони сразу, ладно?  — Обещаю. Русая осторожно встала, поправила одежду, взяла сумку. Михаил проводил её до двери, всё ещё немного сгорбленный, но уже явно лучше, чем пару часов назад. — Спасибо, Лиса, — сказал он и, не удержавшись, поцеловал её в висок. — Ты моё лучшее лекарство. — Это мазь с пчелиным ядом, — она улыбнулась. — Но можешь считать, что я. Дома мама встретила её  вновь понимающим взглядом и вопросом: — Как он? — Лучше. Мазь помогла. — Вот и хорошо. Иди спать, а то сама завтра не встанешь. Вера приложила лёд к колену — ритуал, который она не нарушала ни при каких обстоятельствах, — и легла в кровать. Телефон пиликнул. Мишка🧸: •Лёд приложила? •Приложила. Ты как обычно. •Я просто заботливый, Андреева. Спасибо за сегодня. За мазь, за чай, за то, что сидела рядом. За всё. •Не за что. Это теперь моя работа. •Хорошая работа. Кстати, а где моё сердечко? •Какое ещё сердечко? •Ты мне вчера сердечко прислала. Я теперь жду повторное. •Шайдоров, ты бесишь меня. •Я знаю. И всё ещё жду. •Вот, держи: ❤️ Только не зазнавайся. •Поздно, я уже. Спокойной ночи, Лиса.❤️ •Спокойной ночи. ❤️ На телефон вновь пришло сообщение, но уже от Василисы, ведь та точно ждала ответа и отчёта о произошедшем.   •Ну что? Как там твой Шайдоров? Живой? •Живой. Мышечный спазм вроде. Я ему мазь втирала, мамину, с пчелиным ядом. •Ты ему спину тёрла? Андреева, ты ему спину тёрла?!?! Я сейчас расплачусь от умиления. •Ничего такого, он ведь сам не дотягивался нормально. Мышцы каменные были, бедный. Я его ещё чаем поила и сырниками кормила. Он такой зайчик был, мне его так жалко… Лежал на диване, морщился, но всё равно шутил. •Зайчик? Ты назвала Шайдорова зайчиком? Всё, пиши завещание, Андреева. Ты пропала. •Вася, это просто слово! •Нет!!Не просто. Ты приехала к нему домой, намазала ему спину, а потом напоила чаем. Он уснул у тебя на коленях! А теперь ты называешь его зайчиком. Знаешь, кто так делает? Жена. •Какая нафиг жена? •Ну-ну. Кстати, он тебя как-нибудь называл? •...Да. Сказал, что я его лучшее лекарство. •АААААА!!! Я не могу!! Это слишком мило! Меня сейчас стошнит сахарной ватой. Максим таких слов мне не говорит. Максим вчера сказал, что я «красиво прогнулась». «Красиво прогнулась», Вера! А твой — «ты моё лучшее лекарство»! Где справедливость? •Ну, Максим — он просто сдержанный. Зато он тебя поцеловал на льду, а это тоже показатель. •Показатель. Но «лучшее лекарство» звучит как цитата из романа. Шайдоров у тебя, оказывается, романтик. •Я сама в шоке, если честно. Он снаружи весь такой шаловливый, а внутри… •А внутри зайчик, которому нужно, чтобы его пожалели. Я это всегда знала. Мужики, которые много подкалывают кого-то, на самом деле они так защищаются.Им просто нужно, чтобы их любили и гладили по голове. •Я его по голове гладила. Когда он уснул… Перебирала волосы, и он так вздыхал во сне… Вась, я, кажется, действительно пропала. •Поздно кажется. Ты пропала ещё в тот день, когда он тебя поцеловал, а если быть точнее заткнул тебя поцелуем. Просто осознала ты это только сейчас. Кстати, о поцелуях. Вы-то с Шайдоровым как? После того раза что-то ещё было? Ты молчишь, как партизан. •...Было. •ЧТО??? И ТЫ МОЛЧАЛА??? Андреева, ты мне ничего не рассказала! Когда? Где? Как? Я требую подробностей! •Ну самое интересное было в раздевалке. Я зашла к нему спросить про расписание, а он только из душа вышел. Без футболки. И я залипла на него, как дура!! Он заметил и... в общем, поцеловал. Прямо там. •БЕЗ ФУТБОЛКИ??? Ты зашла, а он без футболки, и поцеловал? Андреева, это сцена из фильма. Рассказывай дальше. Что ты сделала? •Сначала хотела уйти когда увидела его, но он дверь закрыл. И сказал, чтобы я не убегала, а потом положил мои руки себе на живот и... ну, целовал. Учил меня. •УЧИЛ??? Он тебя учил целоваться? •Ну да… я же не умела. То есть умела только в теории. А он такой: «Урок номер один, ученица Андреева». И потом показывал, а я повторяла. У меня даже получалось, представляешь? Он сказал, что я способная. •«Урок номер один, ученица Андреева». Я не могу!! Я сейчас упаду с кровати, Вера! Это самый Шайдоровский поступок, который только можно представить. Он тебя целовал, а ты думала как правильно целоваться? •Я вообще ни о чём не думала, у меня мозг отключился. Я только чувствовала, какие у него руки тёплые, и как он улыбается, когда я делаю что-то правильно, и ещё он опять назвал меня лисой и сказал, что я не должна бояться… •Вера, послушай меня, ты пропала окончательно и бесповоротно! Если мужчина учит тебя целоваться и называет лисой, то это всё, это навсегда. •Я поняла. •А на животе у него что? Ну, когда ты руки положила? Пресс нормальный? Рассказывай давай. •Вася! •Я просто спросила! Это важная информация! •Ну... пресс есть, и кубики тоже. Я не считала…у меня пальцы дрожали. •У тебя пальцы дрожали на кубиках пресса Шайдорова. Андреева, это лучшая фраза за вечер! Я её запомню и при случае напомню тебе: на вашей свадьбе. •Мы даже не встречаемся официально! •В смысле не встречаетесь? А что вы тогда делаете? Целуетесь в раздевалках, спите друг на друге,  он называет тебя ласково, ухаживает за тобой — это тогда как называется? •Я не знаю! Мы не говорили об этом. Ну, вот просто… оно само как-то. •«Само как-то»... Андреева, у вас всё «само как-то»: само поцеловались, само уснули, само пресс потрогали! Может, вам уже «само как-то» поговорить и решить, что вы вместе? •Наверное, но мне и так хорошо. Лишь бы он был рядом. •Вера!! Ты сейчас сказала «лишь бы он был рядом». Ты понимаешь, как это звучит? •Как? •Как будто ты уже всё решила, и он, судя по всему, тоже, просто вы оба тормозите. Ладно, иди спать, а то завтра Касанова и Урманов тебя убьют.  •Сплю. Спокойной ночи, Вась🩷. •Спокойной, Шайдорова). •Я Андреева. •Ага, конечно. Зайчик твой не согласится. Она заблокировала телефон и закрыла глаза. За окном всё ещё шуршал дождь, в комнате было тепло, а где-то на другом конце города Миша спал на том же диване, и его спина, хотелось верить, становилась всё лучше. И завтра она снова к нему поедет — не потому что должна, а потому что не может иначе.