Глава 3: Проверка.

      Стрекот цикад напоминал о скором рассвете. Алексия хорошо ориентировалась во времени — пунктуальность, во многом, помогала ей успевать выполнять норму за двоих и при этом спать хотя бы пару часов. Сегодня она чувствовала себя утомлённее обычного. Мысли то и дело возвращали её к злополучной тридцатке, выжженной на большом экране, и к тому, как она уже падала с неустойчивой стремянки. Впервые появилось желание сделать шаг назад. Ехать на показ означало рискнуть всем — то есть Джеромом. Не поехать — ровно то же самое. Когда раздали бисквит, Клара подняла стакан апельсинового сока и сказала ей больше не возвращаться в Инферниум. Она говорила искренне, веря: если подруга пройдёт следующий этап, то непременно выиграет всю битву. В прошлом году тост Клары звучал почти так же. Тогда Алексию приободрили её слова: она почти поверила в свой допуск. Теперь внутри разливались только тоска и безысходность. Красные яблоки пружинили друг от друга, быстро заполняя корзину. Несколько деревьев уже очистились от плодов, но она не понимала, когда нужно остановиться. Сколько сможет выполнить Джером? Сколько соберёт без вреда для здоровья? Соберёт ли хотя бы одну корзину? В глазах то и дело мутнело, но ободриться было нечем — разве что прохладным ночным ветром, щекочущим оголённую спину. На новом дереве плоды висели особенно высоко. На последнем осмотре в Бонуме, два года назад, её рост отметили как метр семьдесят три, и даже с ним без вставания на носки дотянуться не получалось. — Давай же… — пробормотала Алексия, цепляя скользкую поверхность фрукта одними ногтями. — Вот! — воскликнула она, наконец отрывая плод от ветки. Стремянка снова пошатнулась. Алексия неуклюже взмахнула руками, тщетно пытаясь удержать равновесие, и рухнула на мягкую траву. Она лежала несколько секунд, глядя в тёмное небо. Блеклые звёзды, пробивавшиеся сквозь тучи, плыли, смазанные усталостью. Ушиблась она не сильно — не больше, чем в прошлый раз. Но падение лишь подчеркнуло все сомнения насчёт Джерома. — Не спав всю ночь, ты вряд ли поможешь ситуации, — донеслось сверху. В темноте силуэт казался размытым. По голосу же она легко узнала миссис Орабеллу. — Некогда, — отрезала Алексия. — В автобусе посплю… Если поеду, — добавила она тише. Старейшина протянула руку и одним рывком подняла её на ноги. Сейчас Алексия не желала слушать нравоучений. Возможно, отказав ей, миссис Орабелла начала ощущать угрызения совести, поэтому пришла провести тяжёлую и бесполезную беседу. Они обе друг друга понимали. Никто не держал обид. — Думаешь остаться? — старейшина схватилась за стремянку и потрясла её. Металлические ножки проворно задрожали. — Не знаю. В траве прошуршала живность. Колорадский жук, беспощадно поедающий урожай, защекотал левую щиколотку. Раньше, когда она жила в каменном лабиринте Бонума, насекомые вызывали панику. Но сейчас, сваренная усталостью и затхлой жизнью кориандра, Алексия лишь размяла сустав, помогая поставить стремянку на место. — Что вы делаете? — спросила Алексия, заметив, что миссис Орабелла, установив лестницу обратно, принялась на неё взбираться. Ветви затряслись, не ожидая новой нагрузки. Нехотя отламываясь от материнского древа, в корзину падали новые яблоки. В каком-то смысле Орабелла заменила им маму. Конечно, она не обнимала их перед школой и не клала сэндвичи в ланч-боксы, но от её поддержки у Алексии почему-то всегда щемило в сердце. Сильнее, чем следовало. Джером тоже это чувствовал: обычно неприступный и дерзкий, он соглашался с мнением старейшины — пусть и сквозь зубы. — Я соберу ещё пару кило за тебя, — она не обернулась, цепко ухватившись за толстый ствол, чтобы не упасть. — А ты иди отдыхай. И быстрее. Гойл сегодня придёт рано. Впав в небольшой ступор, Алексия снова потёрла ногу. На этот раз жук добрался до голени. — А у вас щедрое настроение… — прыснула она, однако от помощи не отказалась. Голову то и дело стреляло мигренью. Спать по четыре часа, а потом и вовсе лишить себя такого блага — идея не из похвальных, поэтому проявлять характер никто не торопился. Было ли желание миссис Орабеллы собрать урожай за неё неожиданным жестом всепоглощающей доброты, или, может быть, она знала, что надежду стоит дарить всегда, — Алексия пока не раскусила. Да и узнавать ей об этом совсем не хотелось. — А ты ещё здесь, Рейзенхаунт? — яблоко стремительно вмазалось ей в макушку. Потерев ушибленное место, Алексия усмехнулась и посоветовала здесь не задерживаться. Та в ответ лишь «угукнула», кажется, даже не провожая девушку взглядом. И только когда Алексия почти зашла в дом, неожиданно кинула ей вдогонку: — Алексия… Выбор, конечно, за тобой. Но если не поедешь, не прощу тебя не только я. Ты сама себя не простишь. Голос сносили порывы ветра: гроза приближалась к Инферниуму быстро и беспощадно. Алексия услышала лишь обрывки, остальное связалось само собой. Сказанное старейшиной злило сильнее, чем если бы она велела никуда не ехать, открестившись заботой. Человек, не способный обеспечить безопасность её брату, пытался диктовать ей почти враждебные условия. В спальне стоял храп. Клара, не любившая спать в одиночку, захватила в удушливый плен вспотевшую шею Джерома. Тот сладко причмокивал, не в силах проснуться даже когда сестра провела ладонью по его лбу. Взглянув на него, Алексия снова прокрутила слова Орабеллы в голове. Кое-как уместившись на краешек кровати, она обхватила брата с другой стороны, стараясь забраться в клочок одеяла. Из ванной доносился истерический плач Бекки, но успокаивать её было уже некому. Едва закрыв глаза, Алексия мигом очутилась в кромешной тьме. Сны в Инферниуме ей не снились никогда. — Герцог в доме! — Инспектор?! В такую рань? — Гойл очень зол. Уже выпорол пришедших с металлургии. Говорят, о проверке никто не предупреждал! Повертев рукой и уперевшись в пустоту постели, Алексия тревожно поднялась, щурясь от внезапного света. Щёку неприятно стянуло засохшей слюной. Заметив её пробуждение, Клара кинула ей в ноги свитер, сама торопливо натягивая лапти. Судя по общей суматохе, Алексии удалось поспать чуть больше обычного: до шести утра кориандры редко столь активно рыскали по комнате. Джером тоже куда-то запропастился. Выслушав очередные опасения сожителей насчёт внезапно нагрянувшей проверки свыше, Алексия выбежала из комнаты полураздетая, надевая остатки по пути вниз. — Я проснулась — его уже не было… — оправдывалась Клара, нагоняя её улице. Посчитав Клару менее больной, чем других заражённых, Орабелла отправила «лису» на уход за скотом к Сенте. У Алексии день был официально «сокращённым»: автобус до Бонума планировал приехать к ужину. Таким графиком кориандрам давали отдохнуть перед финальным отбором, чтобы предстать на показе в наилучшем свете. Ей повезло оказаться сегодня в числе сборщиков овощей. С огорода открывался отличный вид на бескрайние поля и луга, на которых паслись коровы, а также на череду яблоневых деревьев, ограждавших их общий дом от соседнего. Джерома Алексия застала уже взобравшимся на стремянку. По слухам, которые она разузнала часом позже, выяснилось, что проверяемых на трудоспособность Орабелла подняла раньше остальных, выстроив в ряд перед Гойлом. Алексия переживала много и нудно. Каждый шорох, каждый звон шатких винтов в стремянке заставлял её тайком поднимать голову и нервно озираться, вылавливая взглядом каштановую макушку. Джером выглядел неплохо. Лучше, чем вчера, тем более — чем после смерти Саймона. Махнуть он ей не решился, но пару раз подмигивал, быстро возвращаясь к работе. Алексия и сама копалась в грязи довольно проворно, предпочитая отбросить мысли о поездке на ближайшее «потом». Гарольд, второй счастливчик из общежития, вырвавший билет до столицы, периодически пытался с ней заговорить, наметить план по прибытию, но обсуждать насущное — тем более то, чего могло и не случиться, — ей не хотелось. Она так и не ответила ему даже спустя полчаса терзаний. Гарольд потоптался рядом и, осознав, что ничего дельного из «опытного» кориандра не вытянуть, отошёл к своей грядке, бормоча что-то о ветряной погоде. Кажется, многие привыкли к её молчаливости за эти годы. Или им было всё равно. Алексия выпрямила спину, разминая затёкшие позвонки. К моменту, когда настал обед и Джерому разрешили взять перерыв и отправиться в кафетерий, её работа подходила к концу: последние морковки уже были сложены в корзины. Оставалось только пойти на склад и отправить очередную партию на пересчёт. К её возвращению брат снова упрямо встал на стремянку. Она, сообразив, что вполне можно изобразить деятельность, помогая паре заболевших, то и дело бросала на него короткие взгляды. Её рваные вдохи были сопоставимы с каждым его сдиранием особенно высокого плода с ветки, а выдохи — с очередным пошатыванием проклятой лестницы. В его ногах продолжала возиться миссис Орабелла. Старейшина, словно не уходившая оттуда с ночи, то и дело всаживала стремянку в землю, создавая новую опору. От этого её отказ поставить Джерома на лёгкие работы казался одновременно более лживым и неожиданно спасительным. А её помощь и присутствие, возможно, чуть больше склоняли чашу весов в сторону показов. И, наверное, ещё сильнее наводили Алексию на мысли о благодарности. Всё же старейшина подталкивала корзину донельзя вовремя — в тот миг, когда у Джерома особенно сильно дрожали ладони. Однако и это не заглушало тревогу. Заметив, что Гойл идёт к огороду, Алексии пришлось отступить и юркнуть к дому. Джером уже отработал почти всю смену. Дождь, так и не собравшийся к вечеру, делал сумрачное небо ещё темнее. Жалоб брат не выдавал, периодически даже улыбался на шутки коллеги по несчастью. Но Алексия видела: щёки его давно налились свинцом, дыхание сбилось, движения стали резче, а лицо, которое она научилась читать лучше любого учебника естествознания, вновь приобрело нездоровую бледность. Иногда, испуганно оглядываясь на мельтешащего сзади Гойла, он опасливо прижимал руку к груди, растирал рёбра, пытаясь унять ноющую боль. И мотыга, которую Алексия несколько раз вытерла продырявленной тряпкой, от этого лишь жгуче сжималась в ладони. — Лучше бы расчесалась. Скоро ведь уезжать, — заметила Клара, собравшаяся идти на ранний ужин. Сегодня её бойкие фразочки отчётливо прерывались кашлем. — Я всё думала: соберёт ли он хоть одну корзину, — задумчиво проговорила Алексия. — Всю ночь этим мучилась. — Да я же тебе говорила, Джером хитрющий. Хитрее меня. Сама видишь, уже вторую почти добрал, — посмеивалась Клара. Она вряд ли верила в то, что говорила, но о симпатии младшего к Сенте, которая выжидала у них за спинами, слышала не раз. — Ты пойдёшь с нами? — голос у Сенты был тихим и писклявым. Казалось, за всё время они его слышали всего трижды. Миссис Орабелла отвернулась, и стремянка, словно того и выжидая, снова покачнулась. Джером вовремя ухватился за ствол, повиснув на нём, как детёныш шимпанзе. Алексия прикусила язык, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Из окна Гойла и герцога, о котором то и дело говорили кориандры, видно не было. Складывалось ощущение, будто герцог отсутствовал вовсе: может, он ушёл проверять пашни или ленивцев, первыми улизнувших в кафетерий. Сейчас Алексия могла бы подбежать к брату, помочь собрать остаток и увести в тень. Но что потом? Если Гойл до сих пор здесь, он начнёт проверять тщательнее. И тогда даже Орабелла не поможет. «Если я поеду, он останется один. Если не поеду, мы оба останемся здесь навсегда». Она опёрлась о мотыгу, вымученно прикрывая глаза. Слух, ловящий любой шорох, уловил отдалённые крики о проверке и герцоге, доносившиеся со второго этажа. Клара, снова положившая талон под подушку, пересказывала Сенте все ужасы, подслушанные утром. Алексия открыла глаза, подпёрла подбородок и опять посмотрела на Джерома. Он пошатнулся сильнее, чем раньше: отступил на перекладине, задел плечом ветку, и яблоки дождём посыпались на землю. Миссис Орабелла тут же подхватила его под ноги, что-то зашептала — слишком тихо, чтобы Алексия могла расслышать с такого расстояния. Джером кивнул, неуверенно выпрямился, но не прошло и секунды, как он снова оступился. — Алексия! Мотыга, вымытая лучше, чем они сами перед походом на площадь, упрямо покосилась. Алексия не помнила, как бросила её. Не помнила, как вырвалась из слабой хватки Клары, которая судорожно пыталась её вразумить. Она очнулась уже под деревом, в нескольких шагах от брата. Не зная, как оправдаться, в её руках оказалась зажатой горсть упавших яблок. Джером поднялся сам и небрежно отряхнулся. После — громко сглотнул. — Всё нормально, — брат насупился, заметив её. — Подумаешь, зацепился. — Да… Понимаю, — Алексия покачала головой, не сумев выдавить ни слова больше. Если бы смогла — непременно разрыдалась бы или начала умолять Орабеллу увести его в дом. Вместо этого она стояла и смотрела, как он снова лезет наверх. Как его ноги дрожат на перекладинах, как дыхание становится тяжелее. Как Орабелла, отгоняя её взглядом, снова поправляет ему корзину. Алексия выдохнула шумно, с хрипом, и развернулась обратно. Если она уедет, Орабелла и Клара займут её место. Они не подведут — раньше их даже не приходилось в этом подозревать. Если Бекка сумеет оправиться от смерти Саймона и не сляжет из-за болезни, то непременно присоединится к ним. До конца решиться уехать Алексия ещё не сумела, но думала об этом уже менее сложно, чем раньше. Чей-то голос, полный страха, резанул по сознанию. Алексия взглянула на свои руки, по-прежнему державшие яблоки, и сумрачно подбежала к корзине. Хруст гравия под жёсткой подошвой вдруг стал ближе, приближаясь с каждым шагом. Внезапно наступила тишина. Кориандры, трудившиеся поблизости, замерли, оглядываясь на происходящее. Миссис Орабелла прижала ладонь к сердцу: прилюдные приговоры два дня подряд — такого даже она не могла выдержать. Гойл прошёлся по узкой тропе, с хрустом наступая на выступающие корни яблонь. Его взгляд неумолимо стягивался к её ладони, сжимавшей несколько спелых плодов. До этого он наблюдал за Джеромом издалека, услужливо отчитываясь перед присланным инспектором, и теперь явно намеревался довести дело до конца. — Фамилия, — потребовал он, проведя пальцами по рукояти плети. Яблоки с глухим стуком упали в корзину. Алексия задержала дыхание на мгновение, пытаясь утихомирить себя. Пуля ей не грозила — пока она числилась возможной участницей Звериной битвы, лишать её жизни не имели права. А вот Джером — раскрасневшийся и изо всех сил скрывающий одышку — находился под прицелом. Значит, стоило дерзить. Переключить внимание на себя. — Рейзенхаунт, господин, — она встретила его заплывшие глаза и не поклонилась. Гойла это раздражало. Он цыкнул, делая пометку в протоколе. В воздухе проступил давно забытый запах табачного дыма. Герцог, отправленный сюда контролировать работу наместников, поравнялся с ними, щёлкнув колёсиком зажигалки. Время от времени к ним присылали её бывших знакомых. Те предпочитали игнорировать павшую аристократку или в самом деле не узнавали, проходя мимо с напускным равнодушием. Этот же показался Алексии новичком, хоть выглядел старше лет на пять и отличался привлекательной, почти неестественной для этих мест внешностью. Удивительно, но в его карих глазах, полускрытых белоснежной фуражкой, не читалось ни грамма брезгливости. Ей почудилось, что в них вообще ничего не было. — Алексия? — Да, господин. Плеть скрипнула снова, задев пуговицу на рубахе. По лицу Гойла скользнуло неожиданное прозрение. Теперь мотивы девушки казались ему кристально ясны. — Ваша смена сегодня уже завершена, Алексия. Через два часа вы уезжаете в Бонум. Каковы причины помощи брату? — он выделил последнее слово, точно пробовал его на вкус. — Скука. Нас приучили к постоянному труду, господин. Не привыкла отдыхать. Плеть выскочила из петли. Кожу коленей мгновенно ошпарил удар. Алексия попятилась, заскрежетав спиной по коре, но снова взглянула на Гойла — прямо, почти без страха. — А если сказать правду? — Я не вру. Следующий замах — выше, ближе к животу. Мышцы сократились прежде, чем она успела подумать, и колени подогнулись сами собой. За первым ударом последовала целая череда. Она прикусила язык, запирая крик внутри, позволяя себе лишь коротко взвизгнуть, подобно новорождённому щенку. Острая, нечеловечески жестокая боль опоясывала туловище, на следах от плети проступала кровь, которую тут же стирала следующая полоса. Гойл время от времени спрашивал: «Желаете сказать что-то ещё?» — но она продолжала молчать, не смея опустить голову. Джером, спустившись, испуганно дёрнулся к ней. Алексия несколько раз мотнула головой, и он замер, сжав кулаки добела. Наместники привыкли быть дотошными: видеть в грязном и изнурённом кориандре больного, замечать лишние невырванные клубни или слишком много собранных яблок в корзине. Гойл не мог не заметить её жест. — Джером Рейзенхаунт подозревается в нетрудоспособности. При медицинском осмотре четырёхлетней давности была выявлена анемия. Заболевание сочли допустимым для отправления на работы. Наместник промышленного района, Грег Меркьюри, обратил внимание на плохое самочувствие подозреваемого. В ходе расследования прежде всего была выявлена посторонняя помощь… Он сделал паузу, поднимая плеть к небу. Алексия зажмурилась лишь на долю секунды, позволяя страдальческому писку вырваться из горла. До отъезда оставалось два часа. Четырнадцать часов до Бонума. До показов — больше суток. Если она продолжит провоцировать Гойла, Джером может не дожить до этого момента. С учётом проверки свыше наместники не станут церемониться и выполнят всё по ускоренному протоколу. — Алексия Рейзенхаунт — единственная известная живая родственница подозреваемого. Согласно данным расследования, она считается соучастницей в сокрытии нетрудоспособного. Ввиду её участия в отборе на Звериную битву были приняты меры в рамках вычета четырёх баллов. На данный момент Рейзенхаунт обладает иммунитетом как участница отбора и подлежит только телесным наказаниям. В заключении настоятельно рекомендуется проверить трудоспособность Джерома Рейзенхаунта. В случае невыполнения нормы — исполнить приказ о его эвтаназии. Ещё несколько ударов. Живот онемел; воспалённая ткань разбухла и пульсировала от малейшего прикосновения. Скрестив руки, она сумела спасти от плети лицо, постанывая всё громче. Над ней никогда не издевались так долго. Наказание полагалось не более десяти ударов. Сейчас их было уже гораздо больше. От напряжения на лбу Гойла выступила испарина, толстые очки едва не слетели с носа, запотев от его тяжёлого дыхания. — С учётом сказанного ранее и увиденного собственными глазами, а именно того, что подозреваемый, помимо болезненного состояния, не справляется с выведенной ему нормой, я имею полное право отправить документ на ускоренное рассмотрение. Полагаю, эвтаназия осуществится в ближайшие три дня. В голове у Алексии что-то щёлкнуло. Пошатываясь, она поднялась и шагнула ближе. Затем снова приникла к земле, схватила Гойла за ногу и принялась целовать его обувь. Грязь попала на язык, заползла в глотку, но она не останавливалась. — Я соврала вам, господин, и стыжусь этого. Я хотела помочь младшему — думала, он не выдержит. Но молю… Прошу вас, проведите полноценную проверку. Он может, клянусь вам, может. Она зарыдала, елозя раненой щекой по земле. Все её старания обратятся в ничто, если Джером умрёт. В победе больше не будет смысла. У неё никого нет. Никого. Если единственный шанс спасти его — унизиться, она унизится. Лишь бы насытить самолюбие Гойла. Хочет выслужиться перед герцогом — она выслужится перед ним в ответ. — Отставить истерики, Рейзенхаунт, — новый замах. — Выговор есть выговор. Она отшатнулась, сплетя пальцы в замок. Казалось, от следующего удара она потеряет сознание. — Прошу, не надо… не надо… Джером снова рванулся к ней, хотел заслонить собой, но миссис Орабелла обхватила его за плечи. Его самопожертвование лишь раззадорило бы Гойла. Тот уже усмехнулся — злобно, пугающе. Затем размял затёкшие суставы, намереваясь утихомирить непослушного кориандра. И тогда прозвучал выстрел. Вороны сорвались с веток, хрипло каркая, взлетая к тучам. Кто-то из кориандров зажал уши, кто-то прикрыл глаза ребёнку. Алексия не успела ничего осознать. Гойл закатил глаза. Второй выстрел. Из его рта потекла кровь, плеть выскользнула из пальцев. Сделав последний неверный шаг, он рухнул Алексии в ноги. Она выпучила глаза, всматриваясь в сумеречное небо, словно ответ мог быть написан там. Потом, осознав произошедшее, резко встала. Несмотря на адскую боль, отбежала, хватаясь за волосы. Перевела взгляд вперёд. Там по-прежнему стоял герцог — высокий, бледный, поправлявший ворот окровавленной рубашки. — Даже свиньи должны знать, когда пора перестать наполнять брюхо, — произнёс он с оттенком усталой брезгливости. Под нижними веками у него виднелись синяки от недосыпа — редкое явление среди знати. Закурив новую сигарету, герцог взглянул на Алексию. Недолго — будто анализируя увиденное. Затем размял шею и, казалось, потерял к ней всякий интерес. — Кто здесь главный старейшина? Голос оказался таким же сухим, как и эмоции. Миссис Орабелла, отпустив Джерома, шагнула вперёд. — Я… господин, — согнувшись почти пополам, она поклонилась. — Ступай в соседнее общежитие. Доложи, что наместник Гойл нарушил протокол и требуется замена, — подступив к трупу, он поднял влажные листы документов. Взял ручку и что-то вычеркнул. — И добавь, что его последнее направление относительно четырнадцатилетнего Джерома Рейзенхаунта являлось некомпетентным. Проверка трудоспособности возобновляется в обычном режиме. Завершив последний штрих, герцог передал бланк Орабелле. Та снова склонила голову и торопливо зашагала через дорогу. Он опять посмотрел на Алексию. — Если наместники будут меня искать, передай, что я ушёл проверять пашни. И… — равнодушие неожиданно сменилось блёклой улыбкой. — Удачи в отборе. Славьтесь короли, — это было сказано спокойно, без должного восклицания. Алексия, едва держась на ногах, кивнула, провожая взглядом его затылок. В висках стучало, раны горели, но что-то в его лице показалось ей смутно знакомым — и ускользнуло прежде, чем она успела это осознать. — Славьтесь… — прошептала она вдогонку. Потом упала, больше не сумев совладать с притяжением земли. Некоторые смельчаки, ощутив краткий вкус свободы, ринулись к ней, помогая заволочь в дом. По складу разносился гулкий скрежет — кто-то теснил ящики к стенам, расчищая центр. Алексию почти швырнули на пол, иначе было нельзя. Голова почти не соображала. Правда, даже сквозь остатки здравого рассудка она поняла: её лопатки оказались прижаты к тому самому месту, где ещё недавно расплывалось пятно от Саймона. Сознание не желало отключаться до конца, вопреки мольбам измученного тела. Боль странно приглушилась, словно сменила тональность — из обжигающей и острой, какой была под плетью, перевоплотилась в тяжёлую и призрачную, пригибающую каждую кость. Над головой слышалось чьё-то ворчание. Отчётливей узнавались удивительно решительные действия Клары. Та, не теряя времени, уже нашарила в тайнике миссис Орабеллы склянку со спиртом, припрятанную для особо паршивых случаев. Джером тоже был где-то рядом. Возможно, именно ледяная ладонь брата сейчас трепетно сжимала её пальцы. Алексия слышала его захлёбывающиеся всхлипы. Перед глазами плыло, сменяясь отрывками последних часов. Хладнокровное лицо герцога, его почти издевательское «удачи», казалось не более, чем насмешкой над её состоянием. Даже сейчас Алексия смутно понимала: в таком виде на показ её вряд ли пропустят. Она была им ненужна и в надлежащем виде, а изуродованный товар вызовет лишь недоумённые переглядывания. Следом пришла другая мысль: Гойл мёртв. Это осознание билось в висках особенно рьяно. Алексия попыталась что-то сказать, подтвердить их победу над ним. Словно назло, из горла вырвался только вымученный крик. Дверь снова с грохотом отворилась, впуская приятный сквозняк. Миссис Орабелла, не успев как следует отдышаться, ринулась к ним. Кажется, ударила Клару по плечу, бросая: — Не медли. Лей и не жалей. А ты, Сента, зажми ей рот тряпкой. Когда жгучая, кусачая жидкость коснулась распоротой кожи живота, рёв снова вырвался из её груди. Спирт вгрызался в свежее мясо, лишённое всякого покрова, выжигая остатки путаницы. В глазах лопались сосуды; она жмурилась, затем снова болезненно оглядывала всех, вгрызаясь зубами в затхлую ткань. Сознание вдруг стало невообразимо чётким. Сфокусировав взгляд на Джероме, на его белесых губах, Алексия увидела и окно, спрятавшееся за спинами. Небо окончательно выцвело, смешивая краски в чёрную синеву. Мучения продлились недолго. Алексия не успела досчитать и до двадцати, когда Сента наконец вытянула у неё изо рта мокрую тряпку. Слёзы катились сами собой — не плакать было невозможно, однако разражаться в истерике не пришлось. — Автобус до Бонума… — прохрипела она, хватая подругу за испачканное предплечье. — Ещё не уехал? Глаза Джерома, не менее красные, чем её, замаячили перед лицом. Он вцепился в неё сильнее, припадочно замотав головой. — Не вздумай! — его тон сорвался на фальцет. — Ты кровью истекаешь… Какая столица?! Алексия засопела, сжимая челюсть. Попыталась опереться на локти — мир тут же накренился. Джером, безусловно, был прав. Однако она помнила блокнот герцога и его интонацию — сухую, скучающую, внушающую и радость, и безысходность, и пустоту. Он отсрочил эвтаназию. Не проверку. И здесь, лёжа на грязном полу в луже пота и спирта, она становилась всего лишь лишним грузом. В таком состоянии работать за двоих не представлялось возможным. Если новый наместник и окажется милостив, он не имеет права пропустить приказ власти. Раненый кориандр приравнивается к такому же нетрудоспособному, как и Джером. Пройдёт день-два и займутся ею самой. А в Бонуме… В Бонуме можно попробовать снова упасть в колени, поверить в возможность пройти дальше и получить лекарства. Для себя сначала. Для Джерома — иммунитет прежде всего. — Помоги мне встать, — Алексия отвернулась от брата, обращаясь к Кларе. — Ты совсем с ума сошла… — Клара попятилась, прижимая полупустую склянку к груди. На неё много потратили. — Лекси, ты и шагу не сделаешь. Её настрой перестал быть боевым. — Помогите мне, — устало кашлянув, Алексия оскалилась. Свежие раны шипели от любого движения. — Останусь здесь — и точно сошлют на смерть обоих. Подруга всё же скривила губы, впиваясь взглядом в пол. Остальные тоже не решались. Некоторые и вовсе ушли, тайно отмечая смерть наместника. Алексия протянула дрожащую руку, ожидая опоры. Если поднимут, дальше она пойдёт сама. — Так, ладно, — выдохнула миссис Орабелла. — Давай, пошли. Словам старейшины перечить никто не осмелился. Она свободно прошла ближе, поднимая Алексию так же легко, как ночью после падения со стремянки. — Что вы творите?! — возразил Джером, увидев, как Орабелла медленно ведёт сестру к выходу. — Вы… Изверг… Что вы творите?! Бежать за ними он больше не мог из-за сильной боли. Алексия успела только оглянуться, увидев его рыдания и ладонь, прижатую к сердцу. — Я скоро вернусь, Джером. Вернусь, понял? Дверь закрылась. Она не услышала, что брат сказал в ответ. Минуту спустя к ним присоединилась Клара, сунув ей в ладони свой гребень. — Хотя бы причешись. — Ладно. До отъезда автобуса оставалось пятнадцать минут. Дорога до кафетерия казалась бесконечной. Лапти пропитались бензином в первой же луже, которую она не осилила перепрыгнуть. Вдалеке виднелись силуэты людей, возвращавшихся с пашни: несколько суетящихся наместников и выделяющийся среди них герцог в ярко-синем фраке, затмевавшем окровавленную рубашку. В промышленном районе их встретили снующие наёмники, строго проверявшие списки отъезжающих. — Алексия Рейзенхаунт. Общий дом номер пять. Тридцать баллов, — выученно прошептала она. Миссис Орабелла к тому времени ослабила хватку, тщетно стараясь придать Алексии презентабельный вид. Коренастый наёмник, несколько раз прозвенев брошью на берцах, оглядел её с ног до головы и, усмехнувшись, кивнул, пропуская в автобус. — Не возвращайся, — повторила Клара, обнимая её на прощание. — Но будь жива. А я позабочусь о Джероме. Алексия только улыбнулась, опустив взгляд на деревянный гребень. — Буду. Гарольд, ушедший раньше, чем произошло неизбежное, немного шокированно похлопал на место рядом с собой. Но прошептала она это гораздо позже. В тот миг, когда автобус тронулся, а автомат одного из наёмников уже был приставлен к её спине. Четырнадцать часов ожидания начались.