Глава 4: Господин Розенберг.

      Наёмники, редко находившие свободное время для праздной болтовни, громко хохотали всю дорогу. Дуло не холодило спину уже несколько часов — таким способом кориандров скорее приучали к покорности, не давая промелькнуть даже мысли о побеге. После пересечения границы Инферниума почти каждый из них усаживался на свободные места, находя в сопровождении претендентов своеобразный отдых от службы. Военные подразделения, в отличие от прислуги, контролировать было практически невозможно, поэтому на маленьком участке шеи всякого наёмника виднелась татуировка с порядковым номером. Рядом с ней — небольшой шрам от вживлённого внутрь чипа, отслеживающего перемещения. В школах Бонума детей часто запугивали: за непослушание им вживят такой же. А если ослушаются снова, то непременно взорвутся. — Повезло уехать, конечно. После убийства наместника шумиха поднялась знатная, — самый высокий из них, выделявшийся непривычно отросшими волосами, не затыкался ни на минуту. — А с герцогом что? Говорят ведь, действовал не по протоколу. Должен был наказать, а не казнить, — у второго голос оказался писклявее, да и сам он выглядел куда младше остальных. Алексия смотрела в окно, за которым не было ничего, кроме ночной тьмы. Автобус покачивался на каждой неровности, водитель вёл уверенно, но торопливо, намереваясь добраться до столицы к раннему утру. Заснуть, с учётом назойливого жужжания голосов и пульсирующей боли, иррадиирующей в разные части тела, не представлялось возможным. Вот и приходилось поневоле подслушивать. — Да что с ним сделают? Мелкому герцогу, может, и влепили бы замечание, а тут отпрыск члена Синода. Раз убил — значит, было нужно. Даже разбираться не станут. Так он спасал её без риска для себя. Да и спасал ли? Говорят, действовал не по протоколу. Но если правда хотел помочь — зачем наблюдал так долго? Алексия вздохнула, разминая затёкшее плечо: Гарольд слишком сильно на неё навалился, пребывая в пограничном состоянии между дремотой и явью. Её движение привлекло нежеланное внимание. Наёмник, запустивший девушку в автобус, насмешливо зыркнул через плечо. — Ну и отделал же Гойл эту девку, — хмыкнул он. — Единственный шанс ей похерил. Нарочито внимательно вглядываясь в стекло, Алексия замерла. Теперь уже несколько военных обернулись — следы побоев добирались до самой шеи и стали достоянием общественного внимания. От холодных, оценивающих взглядов по коже побежали мурашки. — Может, и сыграет на руку, — рассудил высокий. — История о бедной девочке, спасённой доблестным герцогом, здорово поднимет рейтинг НПК. — А этот-то участвует? Ну, герцог? — донеслось с заднего ряда. — Да кто ж его знает. Может, и участвует. Алексия сильнее вжалась в спинку кресла. Если такой равнодушный и хладнокровный человек и правда выйдет на битву, шансы остальных стремительно покатятся к нулю. Не только её — всех, кто ехал сейчас в этом автобусе или ожидал своей очереди в других городах. По его движениям сразу становилось ясно: такой не станет колебаться, если придётся предать или убить. Сделает это не задумываясь. — Вряд ли, — подал голос молодой. — Мало их в этом году, герцогов-то. Обычно побольше набирается. — Так с сыном королей никто не хочет тягаться, — фыркнул его сосед, почёсывая щетинистый подбородок. — Вонбайер в списке — и всё, остальные сразу на попятную. Зачем рисковать? Как минимум один этап ему точно отдадут. — Думаешь, все победы так уж предрешены? — Я думаю, — тот понизил голос почти до шёпота, — что никто не хочет случайно выиграть у королевского отпрыска. Себе дороже. Остальные загоготали, но сдержанно. Всё же, тема требовала особой щепетильности. Среди кориандров такое и обсуждать-то не смели. Молодой наёмник хотел что-то добавить, но осёкся. Алексия разглядывала пейзажи, не мигая. Начинало медленно светать. Ночная чернота сменилась серой дымкой, затем — розоватым, постепенно переходя в бледно-золотой. Автобус полз по извилистой дороге, и каждый поворот открывал новый, невообразимо прекрасный вид. Обтёсанные скалы уходили вниз отвесно, обрываясь в туманную бездну. В них врастали сосны, искривлённые ветрами. Вдалеке сверкал мощный пласт водопада, переходящий в могучую реку, что оплетала весь Верхонанг. Единственный кусочек страны, не тронутый системой — не желающий никому ни добра, ни зла. — Хребет Слёз, — тихо произнёс молодой военный, прижимаясь лбом к стеклу. — Никогда здесь не был. Поражает. — Ага, живописно, — хмыкнул водитель, до этого молчавший. — Особенно когда конвой с оловянками срывается в пропасть. Тут каждый месяц теряют людей больше, чем эвтаназий за год воспроизводится. Дорога-то — дерьмо. Она уже проезжала это место. Прежде — слышала о нём по рассказам, по картам, которые они изучали в академии. Хребет Слёз тянулся на десятки километров, разделяя промышленные регионы и столицу. Где-то в глубине, меж гор, прятался Феррум — город оловянок, центр добычи угля и руды. Оттуда везли и гранит с мрамором для особняков столицы, и известняк для мощения дорог. Из-за тяжёлой и опасной работы многие не выдерживали. Отсюда пошло и название хребта — в честь слёз вдов, матерей и детей, которым сообщали, что муж, сын или отец больше не вернётся, навсегда оставшись на дне ущелья, куда опрокинулся неисправный грузовик или промышленный автобус. Сукровица, просочившаяся из ран, засохла и прилипла к ткани свитера. Когда автобус подскочил на внезапном ухабе, ткань потянула за собой корку, и рана под ней снова открылась. Алексия закусила губу, стараясь не шевелиться: каждое движение по-прежнему отдавало в рёбра, вынуждая сдерживать стон. В ладони она сжимала гребень Клары. Зубчики впивались в кожу, оставляя белёсые впадины. Они напоминали о Джероме. Можно было лишь теряться в догадках, какого наместника прислали им на замену. Хуже Гойла? Лучше? Успел ли он проверить бумаги, оставленные герцогом? Джером наверняка тоже не спал. Может, лежал сейчас на её кровати, глядя в потолок, и прокручивал всё случившееся. Наверное, злился на неё. А может, наоборот, уснул от изнеможения. Алексия надеялась на второй вариант. Надеялась, что Клара накрыла его одеялом и бесшумно вышла в коридор, чтобы не разбудить. — Подъезжаем, — оживился водитель. Съехав с горной дороги на трассу, автобус ускорил ход. Впереди проступали очертания громадной стены, сложенной из серого камня. Она уходила ввысь на добрые четыре человеческих роста, отделяя стерильную территорию Бонума от мрачного внешнего мира. Через равные промежутки темнели наблюдательные вышки; над ними лениво вращались прожекторы, ещё не выключенные с ночи. Дуло снова упёрлось в спину. Алексия рефлекторно вздрогнула. — Не расслабляться, — бросил коренастый, проходя по проходу и пересчитывая кориандров. — При въезде ещё одна проверка. Талоны держите наготове. Гарольд, беспробудно спавший последние пять часов, встрепенулся от резкого тычка и тут же восторженно протёр глаза, пытаясь сфокусировать зрение на стене. Его отёкшее после сна лицо внезапно обрело заинтригованный румянец. Большинство кориандров никогда не бывали в Бонуме и считали путешествие туда детской, несбыточной мечтой. Всё их представление о столице строилось из выпусков НПК и сбивчивых рассказов бывших участников отборов, так и не добравшихся до победного пьедестала. — Ничего себе… — выдохнул он, зачёсывая рыжую чёлку назад. Вблизи ворота впечатляли куда больше. Не уступая стене в массивности, с выгравированными посередине гербами королевских семей — орлом, сжимающим в когтях скрещённые мечи, и львом, обвитым закатным светом, — они были обиты металлическими листами с обеих сторон. Оба зверя символизировали власть и кровавую победу — такую, которую никто не смел забывать, но мало кто принимал всерьёз. Мотор затих. Снаружи послышались громкие команды пограничников. С выхлопом отворилась автобусная дверь. Кориандры напряжённо переглядывались, ожидая указаний. Прицел с них не убирали вплоть до самого выхода. Проверка документов прошла быстрее, чем Алексия ожидала. Им невероятно повезло с водителем: обычно из-за дальнего расстояния Инферниум добирался одним из последних. Наёмник со сломанным носом собрал у всех талоны и, не глядя, сунул пограничнику. Тот нехотя пролистал бумаги, сверил списки, наспех занося фамилии в компьютер. Затем, подмигнув наёмнику, дважды переспросил фамилию Гарольда — кажется, просто чтобы тот понервничал — и наконец махнул рукой. Им приказали вернуться в автобус. Под приветственный лязг засовов ворота разъехались в стороны. Автобус чихнул выхлопной трубой и покатил вперёд, впуская через открытый люк запах утренней свежести. Бонум встретил их таким, каким Алексия его помнила: чистым, белым и ослепительно красивым. Свернув на главный проспект, автобус поехал мимо жилых усадеб. Каждая в три этажа, и каждая старалась чем-нибудь выделиться: мраморными колоннами, роскошными клумбами с поздними розами или витражными окнами. Следом мелькали торговые центры с идеально вымытыми витринами и многочисленные фонтаны всевозможных форм и размеров, взмывающие к небу серебристыми струями. Воздух тоже изменился: ни запаха навоза, ни фруктов — только шлейф духов и аромат свежей выпечки. Ржавый, дребезжащий автобус, забрызганный уличной грязью Инферниума, выглядел на фоне столицы чужеродно: как гнилой зуб, очерняющий белоснежную улыбку. Прохожие герцоги и герцогини, ведущие за руку детей, тоже это замечали: кто-то отворачивался, кто-то посматривал с брезгливым любопытством, прикрывая нос надушенным платком. — Алексия, смотри! — прошептал Гарольд, едва не вжимаясь носом в стекло. — Собачки… По тротуару, вымощенному бежевой плиткой, шла дама в лазурном платье, облегающем тонкую талию. В обеих руках она держала по кожаному поводку, на другом конце которых семенили два крошечных пекинеса — стриженых, надменных, с розовыми бантами на холках. Завидев проезжающий мимо транспорт, дама ускорила шаг, переступая лужу, оставленную поливалкой. В салоне смолкли даже наёмники. Они являлись такими же редкими гостями столицы, как и кориандры. Все смотрели в окно, наверное, приходя к той же мысли, что и Алексия четыре года назад, когда ехала в обратном направлении: почему одним — всё, а другим — ничего. Почему собаки жили лучше, чем люди в регионах. Почему систему создали именно такой… Такие вопросы не задавали на телевидении и не произносили вслух. Они являлись не более чем обсессиями, приходящими по ночам в зудящий разум. Над крышами особняков вырастали небоскрёбы, сверкающие в лучах утреннего солнца. Они окольцовывали два главных здания города — огромные королевские поместья, куда не ступала нога даже многих членов Синода. В небоскребах находились главные деловые центры страны. Каждый будний день, не позднее девяти утра, её отец уезжал туда на чёрном кабриолете и возвращался не раньше полуночи, весь день решая судьбы людей одним штампом на бумаге. За следующим поворотом пейзаж постепенно изменился. Усадьбы сменились домами попроще, фонтаны исчезли, тротуары стали уже. Здесь проживала та самая часть наёмников, которую отделяли под «мышей»: горничные, продавцы, медсёстры. У северной границы города располагался и гостевой дом для участников отбора. За прошедшие два года он ничуть не изменился. Трёхэтажное здание из светлого камня, построенное ещё до революции, вероятно, под туристический отель, теперь служило перевалочным пунктом для низших каст. Оно немного выбивалось из общего вида столицы: фасад потрескался, лепнина над входом местами осыпалась, а кованые решётки на окнах, напоминающие о положении постояльцев, тронула знакомая ржавчина. И всё равно, в сравнении с общежитиями или любым домом в промышленном районе, здание смотрелось куда выигрышнее. Считай, идеально. Когда автобус примостился на парковку, наёмники маршем вышли первыми, выстраиваясь вдоль борта. Затем кто-то крикнул кориандрам выходить по одному. Алексия выбралась последней: с её стреляющей хромотой опережать кого-то было бессмысленно. Гостевой дом пропах хлоркой из маленького бассейна и старой бумагой. В просторном холле, где им велели остановиться, за длинным столом уже сидели двое регистраторов — сухой старик с моноклем и полная женщина в бежевом халате. Начался очередной пересчёт новоприбывших, по атмосфере вполне сравнимый с подсчётом картофеля на складе. Когда Алексия назвала свою фамилию, старик насупился, задержавшись на ней взглядом слишком долго. Следом сделал какую-то пометку, предусмотрительно прикрывая написанное рукой. Так происходило каждый раз: Алексия уже подозревала, что именно эта писанина не давала ей успешно пройти на битву. После унылой регистрации начался медицинский осмотр. Кориандров выстроили в очередь и запускали по одному. Наёмник, видимо, проникшийся её положением, неожиданно пропустил Алексию первой. Перешагнув порог, она оказалась в маленьком кабинете с одинокой кушеткой и старенькими весами. Врачиха оказалась грузной, с багровыми прожилками на щеках и брезгливым изгибом губ. Халат, местами окроплённый мелкими пятнами крови, сидел на ней туго, врезаясь воротником в шею. Особенно заострив внимание на грязных лаптях Алексии, она повела носом, будто в кабинет внесли нечто испорченное и дурно пахнущее. — Раздевайся до пояса, — скомандовала она, пробежав глазами по карточке. Небрежно стянутая ткань снова потянула за собой корку запёкшейся сукровицы. Одна из ран болезненно открылась, заставив женщину задумчиво прищуриться. — Плеть? — Да. — Сколько ударов? — Точно больше двадцати. Во взгляде врачихи мелькнуло подобие жалости. Она хмыкнула, но уточнять не стала. Прошлась до покрашенного шкафа, достала металлический лоток, флакон с антисептиком и хирургический набор. — Тебе ещё повезло, — подмигнула она, зажимая изогнутую иглу пинцетом. — Плети бывают разные, и бьют они тоже… по-разному. Те, что с металлическими вставками, разрывают ткани в клочья. Кожаные и плоские оставляют синяки и поверхностные разрывы. Тебя избили именно такой. Швы нужно наложить только в трёх местах, где кожа глубоко лопнула. Остальное просто обработаем и забинтуем — заживёт само. Главное, чтобы не загноилось. Алексия кивнула, не испытывая особой радости от услышанного. Миссис Орабелла, успокаивая новичков, не раз упоминала, что у наместников плети стандартного образца и ничего серьёзного от наказания не случится. Что ж… Наверное, именно поэтому её вообще пустили в автобус. Иначе вряд ли бы она пришла в сознание. Игла входила в кожу быстро, сноровисто, аккуратно стягивая края. Алексия морщила лоб, смотрела в потолок и старалась дышать ровно. Больше всего пострадала область рёбер — на неё наложили целых три шва. С учётом обработки ран весь процесс занял не более пятнадцати минут. Закончив, врачиха бросила инструменты в лоток, вымыла руки и взялась за планшет, прежде сделав нужные мерки. — Вес — сорок девять килограммов. Рост — метр семьдесят три, — записывала она. — Недобор по весу. Для твоего роста нужно минимум пятьдесят шесть. Дальше пошли детальные замеры: окружность грудной клетки, бёдер, талии, длина рук и ног. Периодически врачиха давала деловитые комментарии — то ли действительно волнуясь насчёт её худобы, то ли намеренно желая унизить. Алексия только скомканно кивала, позволяя делать свою работу: по прошлому опыту она знала, что за лишнюю расторопность могли и накричать. — Всё. Одевайся и позови следующего. Свитер неприятно скользнул по свеженаложенным швам. Бессонная ночь вновь напомнила о себе головокружением. Алексия вышла в коридор, в котором Гарольд нервно теребил край футболки в ожидании своей очереди. — Ну как?.. — спросил он, оглянувшись на зевающего наёмника. — Ничего необычного, — на этот раз она всё же удостоила его ответом. — Иди поскорее. Быстрее пройдёшь — быстрее покормят. Он благодарно улыбнулся и скрыл сутулую спину за дверью. Прошедших осмотр отправляли в конец коридора. Алексия прислонилась к стене и позволила себе закрыть глаза — на десять минут, не больше. За окном отдалённо слышался гул оживлённой дороги и чьи-то смешки. Бонум жил своей яркой, насыщенной жизнью, даже не подозревая, скольких убийц хранит в своих стенах. Человек, вчера равнодушно застреливший её мучителя, сегодня, возможно, беззаботно выгуливал собаку или заседал за прозрачным столом в одном из небоскрёбов. А она сидела здесь, не зная, как извернуться, чтобы продлить жизнь себе и брату. — Пошли, — вывел её из раздумий хриплый голос. Наёмники сопроводили их в подвальное помещение, служившее столовой. Здесь было чище, чем в Инферниуме: никаких плесневелых стен и доживающих последние дни табуреток. Но низкие потолки и голые стены, куда свет проникал лишь сквозь узкие окошки, не давали забыть о своём положении. Алексия получила тарелку с кашей и чем-то мясным и села за общий стол. Еда мало отличалась от той, что подавали в Инферниуме. Разве что мясо было не жилистым и не горьковатым от долгого хранения, а мягким, блаженно тающим на языке. Каша, бережно вымоченная в масле, не отдавала привкусом пластмассы. Настоящем масле. Не в концентрате. Алексия ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, и видела, что все делали то же самое. Где-то сбоку молоденькая оловянка, совсем ещё девочка, тихо всхлипывала, зажмуриваясь после каждой ложки так, будто пробовала десерт в элитном ресторане. Дав час на завтрак, наёмники снова построили кориандров, пересчитали и велели ждать. Людей в гостевом доме значительно прибавилось. Инферниум прибыл одним из первых, уступив первенство только Ферруму — у тех сказались ночной перегон и близость к столице. Ближе к обеду стали подтягиваться остальные: мелкие группы из Граннума, Серва, Вердинберга и Цвирна. Оловянки легко узнавались в толпе: мускулистые, с серой от каменной пыли кожей, одетые в зелёные комбинезоны. Кориандры из южных регионов были более загорелыми, с обветренными лицами и мозолистыми ладонями. Из-за количества народа в холле стало тесно и шумно; порой наёмникам приходилось переходить на крик или угрожать оружием, требуя соблюдать порядок. Когда список был утверждён, первых претендентов стали отправлять по автобусам, развозивших их к месту показов. Инферниум всегда замыкал очереди — логистически это оправдывалось расстоянием: проще было прокормить один дальний город, чем распределять финансы на несколько ближних. Поэтому вскоре после обеда, когда основная масса претендентов ещё толпилась в регистратуре, их группу увели наверх, в комнаты отдыха. Спальни всем достались одиночные. Узкие кровати, застеленные серыми покрывалами, прикроватная тумбочка с треснувшей столешницей, округлое окно с решёткой, выходящее во внутренний двор, и маленький сортир за шаткой фанерной дверцей. После общего дома чистое и сухое личное пространство казалось почти роскошью. Впервые за долгое время Алексия осталась по-настоящему одна. Непривычная тишина, не нарушаемая ни дребезжанием генераторов, ни восклицаниями Клары, ощутимо давила на уши. Давила на мысли, лихорадочно дёргающиеся одна за другой. Прошла ли уже новая проверка Джерома? Справлялся ли он так же хорошо, как вчера? Наелся ли куриными потрохами? Смогла ли Клара его приободрить? Она нервно теребила выступивший заусенец, стараясь рассуждать позитивно. Но в таком потоке событий прийти к чему-то трезвому казалось невозможным. На этот раз Алексия была избита, истощена, похудела ещё на несколько килограммов. Одежда извозилась в грязи, давно просроченный блеск для губ, найденный на помойке, закончился ещё два года назад. Единственным её преимуществом оставалось умение держать спину прямо, вбитое когда-то в академии. Отец говорил, что у неё мамины глаза: серые, внимательные, ничего не выдающие без желания. Он говорил, что перед ними невозможно будет устоять, если научиться верно с этим работать. Так научилась ли она? Или в третий раз потерпит неудачу? Устало простонав, Алексия упёрлась затылком в подушку. Слова наёмников только подлили масла в огонь. Члены королевских семей участвовали в Звериной битве раз в двадцать пять лет — так они, подобно герцогам, доказывали титул. Строго по одному претенденту за поколение, и ни один ещё не проигрывал. Она склонялась к тому, что их победа обуславливалась не столько идеальной подготовкой, сколько тем, что никто не смел встать у них на пути. Битва проходила в три этапа, на каждом определялся свой победитель. Если короли не решат сделать победу абсолютной, Вонбайеру гарантировали первенство в одном из трёх. Вряд ли короли поставят на этап выживания — даже с подкупленными наёмниками на нём многое решали удача и выносливость. Тогда оставалось всего два. Алексия и сама, когда задумывалась о прохождении дальше, не планировала одолевать все испытания разом. Жеребьёвка, определявшая очерёдность, давно считалась формальностью: за все годы порядок этапов ни разу не менялся. Первым всегда шёл этап ума. С её ранами, низкими боевыми навыками и плохой ловкостью рассчитывать стоило именно на него. Можно было попытаться победить: восстановить титул, получить лекарства и иммунитет для Джерома. А затем — уйти, не рискуя столкнуться с королевским сынком в финале. Однако если Вонбайеры и сами поставят на ум, дело принимало дурной оборот. Погружённая в эти мысли, периодически бултыхая уставшими ногами, Алексия задремала. Сон вышел неглубоким, рваным: лицо плачущего Джерома сменялось усмешкой Гойла, затем — сухими фразами герцога. Шаги в коридоре она слышала отдалённо, почти сумбурно, а проснулась от грохота распахнувшейся двери. На пороге стоял наёмник, закативший глаза. — Решила притаиться и остаться здесь навсегда? Выходи. Через пять минут отъезд. Размяв затёкшую шею и игнорируя боль в ногах, Алексия пулей вылетела в коридор. За окном солнце уже клонилось к закату, заливая пространство рыжеватым светом. Чем дольше она спала, тем меньше времени оставалось на страх. Уже хорошо. Гарольд, встретивший её у автобуса, выглядел бледным, но переполненным решимости. Остальные казались совсем уж потерянными: одна из девушек с соседнего общего дома даже расплакалась. По дороге Алексия рассеянно разглядывала город. Фонтаны светились подсветкой, усадьбы зажигали окна, ожидая герцогов к ужину. Редкие прохожие смеялись, неторопливо прогуливаясь по мощёным дорожкам: одинаковые кориандры, переходившие улицу под конвоем, не были достойны их внимания. Внутри здания показов их встретил белоснежный вестибюль, выстланный ковровой дорожкой, и стеклянный лифт, граничащий с широкими лестницами, что расходились на два крыла. Регистраторы — молодые, ещё не уставшие от работы — наспех раздали им номера. Гарольда, словно подкрепляя его волнение, вызвали первым. С интервалом в десять минут очередь постепенно уменьшалась, оставляя Алексию замыкающей. — Кабинет номер двенадцать. Верхний этаж. Ждите вызова, — сообщил регистратор сопровождающему её наёмнику. Алексия, подгоняемая приставленным пистолетом, растерянно нажала кнопку лифта. Она знала эту систему по рассказам отца. Нижние этажи — для обычных кориандров и оловянок: их оценивали рядовые герцоги. Чем выше, тем знатнее комиссия. Верхний этаж означал, что её будет принимать кто-то из членов Синода — совета управления при короле. В него входили лишь самые влиятельные жители Бонума. Те, кто когда-то подписал приказ о казни её родителей. Их участие в показах носило в основном символический характер: они проводили краткий инструктаж с герцогами, решившими участвовать в этом году, и редко — принимали старейшин, как самых выслужившихся перед государством. — Может, заинтересовались тобой после смерти Гойла? Говорил же, выставить тебя бедной и несчастной будет очень выгодно НПК! — хмыкнул наёмник, довольный собственной правотой. Алексия его настроя не разделяла. Если её «спасение» сочли нарушением протокола, от неё вполне могли избавиться. По-тихому. Где-то за дверями приглушённо звучали голоса. Застеклённый со всех сторон коридор казался бесконечным и показушно красочным. Кабинет с номером двенадцать оказался последним и выделялся массивной дверью с пёстрой обивкой. С каждой минутой напряжение росло. Хотелось пить, убежать, вымолить у наёмника отказ от участия. Но другого выбора, кроме как смиренно ждать, у неё не было. — Запускайте, — прокричали за дверью. Наёмник звякнул брошью, проталкивая её внутрь. После коротко поклонился и закрыл дверь. Поток воздуха взметнул её спутанные волосы. Внутри пахло воском, типографской краской и едва уловимо — дорогим табаком. От этой смеси у Алексии закружилась голова быстрее, чем от недосыпа. За длинным столом, заваленным папками и протоколами, сидел мужчина. Волевой подбородок обрамляла аккуратно стриженная тёмная борода; соколиные брови, выщипанные у переносицы, хмуро тянулись вниз. Круглые очки поблёскивали от яркого света настольной лампы. Он не поднял головы при её появлении — лишь перелистнул страницу и что-то глухо пробормотал себе под нос. Алексия оцепенела. Она попросту не могла его не узнать. Не могла забыть, хоть и не помнила многого из прошлого. Филипп Розенберг. Самый близкий друг отца, когда-то подаривший ей огромный кукольный домик. Один из немногих желанных гостей в их доме. Тот, кто сидел в их гостиной, когда отец вполголоса говорил о чём-то важном — она тогда не понимала, о чём именно, но слово «побег» врезалось в память навсегда. Тот, кто улыбался матери за ужином и щекотал её брата. Тот, из-за кого родителей повесили на главной площади, а их с Джеромом с позором сослали на самое дно. Где-то в углу кабинета наверняка работала камера видеонаблюдения. Повсюду была установлена звукозапись. Алексия позволила себе только глубокий вдох и заставила себя стоять ровно, ни разу не опустив головы. Громко черкнув ручкой, Филипп поднял взгляд. Скользнул по её лицу, по серому свитеру, по воспалённым следам от плети, скрытыми под белыми бинтами. И, лишь поправив очки, без какого-либо протокольного вступления или приветствия, начал зачитывать бумаги взятые с угла стола: — Алексия Рейзенхаунт. Возраст: двадцать лет. Каста: кориандр, в прошлом — герцогиня. Рост и вес запротоколированы. Рабочие показатели прилагаются. Мимика сдержанная, черты лица приятные, телосложение астеничное, но физически сложено органично. Боевые навыки — слабые. Тест на устойчивость психики прошла успешно. Манерам обучена. В труде проявляет себя хорошо. Итого: в целом к участию рекомендована. Он отложил лист, стянул очки и впервые взглянул на неё прямо. В карих глазах мелькнула теплота, почти отеческая. От этого Алексии стало неминуемо дурно. Протерев очки, он надел их обратно, блекло усмехаясь. — Однако, учитывая революционное прошлое семьи, может представлять опасность для порядка. Посему заявку настоятельно рекомендовано отклонить. Сердце пропустило несколько глухих ударов. Алексия на мгновение широко распахнула глаза, застыв с гримасой удивления. Стиснув зубы, она старалась не выдать паники. Показ не должен был проходить так. Филипп Розенберг, непосредственный член Синода, приложивший руку к разработке процедуры, знал порядок наверняка: приветствие, уточнение личности, несколько вопросов, вердикт. Всё, что он сейчас зачитывал, являлось полностью засекреченной информацией. Говоря такое под прицелом камер, он подставлял их обоих. — Считаете ли вы меня справедливым, Алексия? — спросил Филипп вдруг, будто и не было предыдущего отступления. Она едва не отшатнулась. Такой вопрос при камерах и звукозаписи походил на на абсурд. Единственным здравым объяснением казалось то, что Филипп хочет, чтобы она сорвалась и собственноручно подписала себе отказ. Возможно, в протоколах произошли изменения и кориандров теперь проверяли на стойкость? Повернуться к камере и удостовериться, работает ли она, Алексия не рискнула: лишние движения не укроются от проверяющего. — Да, господин, — ответила она, старательно выдерживая ровный тон. — Тогда вы лгунья, — он улыбнулся уголками губ. — Впрочем, я и не ждал иного. В несправедливой системе не может быть справедливых людей. И вы это знаете не хуже меня. Алексия сделала несколько вдохов, не зная, что сказать. Пальцы за спиной сжались в кулаки, хрустнув костяшками. О том, что произнёс Розенберг, было страшно даже подумать, не то что произнести вслух. Если камеры просматривались в прямом эфире, ворваться в кабинет и выстрелить ему меж глаз должны были с минуты на минуту. Если же происходящее было лишь провокацией — у него удалось. У Алексии кипела голова. Достав из ящика сигару, Филипп неспешно раскурил её. Расслабленно, будто её здесь и не было, откинулся на спинку кожаного кресла, окутывая комнату завесой дыма. Запах табака пополз по кабинету — сладковатый, застревающий в горле. Совсем как четыре года назад у них дома. — Скажите, Алексия, — продолжил он, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу, — вам известно, кто разработал концепцию нашей кастовой системы? Она нахмурилась. Вопрос не укладывался ни в какие рамки — ни в протокольные, ни в политические. — Нет, господин. — Ваш прадед, — произнёс он с лёгким упрёком. — Говард Рейзенхаунт-старший. Блестящий ум. Весьма дальновидный человек. И, надо признать, куда более порядочный, чем большинство из ныне живущих. Филипп вновь оглядел её, явно наслаждаясь замешательством на бледном лице. Она не знала. Об этом не писалось в учебниках, об этом никогда не упоминал отец. Но и лгать господину Розенбергу было, кажется, ни к чему. Мысли метались: камера не могла быть включена. На показ отводилось не более десяти минут — она стояла здесь уже около пятнадцати. Но даже если так — откуда у Филиппа такая уверенность, что она не донесёт? Это всё же проверка? — Он разработал первичный концепт, — продолжал Филипп, разглядывая тлеющий кончик сигары, — как временную меру. На ближайшие пятьдесят лет. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы страна пережила ресурсный кризис и не рухнула в хаос. После этого кастовые ограничения должны были поэтапно смягчаться. А затем — исчезнуть вовсе. Он замолчал, давая ей время переварить услышанное. За окном просвечивались тусклые звёзды, проигравшие свету рекламных баннеров. — Почему, по-вашему, система не была упразднена? — спросил он наконец. Алексия колебалась. Говорить следовало осторожно и выверенно, даже с учётом вероятно отключённого наблюдения. В голову лезли совсем иные вопросы: зачем он подставил родителей? Почему отрёкся от самых близких друзей, доверивших ему тайну? Как сумел так безупречно играть на чаепитиях с её матерью? Но положение не позволяло произнести эти слова. Оно не позволяло злиться. — Я не знаю, — выдавила она пересохшими губами. — Потому что власть, — Филипп подался вперёд, и очки его блеснули в свете настольной лампы, — какой бы добродетельной она ни пыталась быть, всегда хочет оставаться властью. Ваш прадед этого не учёл. Зато учли короли. И усилили то, что должно было исчезнуть. Из горла Алексии вырвался щекотливый кашель. Она уже с трудом находила силы держаться, взирая на человека, навсегда перечеркнувшего её судьбу, с ненавистью и презрением. — Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила она так громко, как только было позволительно. Филипп затушил сигару — медленно, тщательно, вдавливая окурок в пепельницу. Сложив пальцы домиком, он облизнулся. — Затем, что я собираюсь поставить вам этот штамп, — он кивнул на бланк, всё ещё лежащий перед ним. — Но при одном условии. — Каком? — прошептала она еле шевеля губами. Резко подскочившее давление, давало себе знать зудящей болью в висках. Услышав заветные слова, Алексия невольно сделала шаг вперёд — и тут же осеклась, затаив дыхание. Искусственно выверенная пауза перед тем, как Филипп вновь подал голос, отдавалась чечёткой в сердце. — Вы станете союзницей моего сына на Звериной битве. Поверьте, для вас этот союз более чем выгоден. Никого тащить за собой не придётся — точнее, тут даже вопрос, кто ещё кого потащит, — он кротко рассмеялся, цепко отслеживая каждое её движение. У Алексии перехватило дыхание. В глазах побелело от бессилия, от страха, который ей внушали годами. Но и эти чувства не сравнились бы с ненавистью, которую она питала к господину Розенбергу. Она бы отказалась. Она бы злорадно усмехнулась ему, сказав, что непременно сдаст заговор правительству. Вот только задыхающийся Джером, наверное, прямо сейчас страдал от боли и глотал объедки, и образ этот въедался в разум. Завтра он мог упасть со стремянки и не встать. Завтра он мог не проснуться. — Какая вам от этого выгода? — спросила она деловым тоном. Пусть видит её настрой. Пусть. Филипп улыбнулся. Снова почти тепло, как в прошлом. И от этого ей стало ещё тошнотворнее. — Рейтинг Розенбергов высок, но к нам есть доля недоверия. Сами понимаете: семья, заложившая своих же, всегда будет под прицелом. Примирение с дочерью Рейзенхаунтов на глазах у всей страны — это наивысший акт милосердия и добросердечности, возвышающий нас ещё дальше. Вы восстанавливаете права герцогини — и этим обязаны нам. А мы показываем, что умеем не только карать, но и прощать, становясь первыми претендентами на королевский титул. На его лице, когда он упомянул казнь, не промелькнуло и тени раскаяния. Голос звучал спокойно, профессионально, словно он обсуждал биржевую сводку. Алексия криво растянула губы. Услышанное походило на спектакль безумца. Их разговор длился больше часа. Теперь сомнений не оставалось: камеры были отключены, и её присутствие здесь являлось заранее продуманным решением. Их ни разу не проверили. Даже наёмник, ведущий её до кабинета, выглядел слишком расслабленным, слишком уверенным в своей правоте. — Вы говорите так, будто король проиграет на битве. Будто будут выборы. Филипп взял штамп и принялся вертеть его в пальцах. Взгляд у него стал цепким и оценивающим — так Алексия сама смотрела, когда соизмеряла объём работы и возможность выполнить её вовремя. — Вонбайер проиграет, — произнёс он чётко и настойчиво, — потому что вы не допустите его победу. Алексия почувствовала, как кровь отливает от лица. Она открыла рот — и закрыла, не найдя слов. Смысл сказанного доходил до неё медленно, волнами. Штамп постукивал по глянцевой столешнице, разрезая абсолютную тишину. — Вы согласны, Алексия? — голос его обрёл особенно мягкую тональность. Она долго молчала. В висках стучало ещё громче. Восстание? Они планируют восстание? Но разве её прощение могло быть настолько важным?.. Ведь её к этому не готовили — своим присутствием, своим знанием о плане она могла всех подставить. Швы опасно натянулись. Прикусив язык, Алексия посмотрела на Филиппа. На бороду, вкраплённую сединой, на зализанные назад волосы. На дорогие часы, умостившиеся на остром запястье. Предавший один раз мог предать и второй. Он отнял у неё родителей и шанс на достойную жизнь — но сейчас он оставался единственным, кто мог дать новый. И тогда щёки Джерома перестанут быть впалыми. Тогда он перестанет хвататься за сердце и умолять её не лгать. — Вы хотите сказать, что гарантируете мне победу? — сухо спросила она. — Всё верно, Алексия. И это в том числе. — Я согласна, — это прозвучало как выстрел в затылок Гойла. Не последовало ни торжественных хлопков, ни радостных восклицаний. Филипп только кивнул — так, словно и не предполагал иного исхода. — Что ж, — он поправил съехавший чёрный галстук, — полагаю, официальную часть мы можем начинать. Камеры будут включены с минуты на минуту. — Но… — Я подожду, — оборвал он, обходя стол, — а вы выйдете и приведёте себя в порядок. Можете не переживать: сейчас на этаже никого нет. Когда зайдёте снова, здесь уже будет вестись протокол. Отвечайте на вопросы, которые я задам, как обычно отвечаете. Думаю, с этой ролью вы справитесь без проблем. Если после окончания вдруг спросят, почему вас держали так долго, скажите, что я заполнял иную документацию. Он снова уселся в кресло, застёгивая белоснежную манжету. — И, Алексия… Постарайтесь выглядеть так, будто мы только что не заключили самую рискованную сделку в вашей жизни. Она закрыла дверь за собой с мягким хлопком. В коридоре больше не слышалось ничьих голосов — только щёлканье больших настенных часов, показывавших шесть вечера. Наёмник, что привёл её, стоял далеко, напротив лифта — как и полагалось сопровождающему. Руки Алексии дрожали в лёгком мандраже. По шее обильно стекал пот; она небрежно вытерла его ладонью. Вдох — выдох. И так по кругу. Ей не пришлось молить или плакать. Ощущение, которым сопровождался прошедший разговор, было хуже, чем привкус грязной обуви на языке. Через пять минут её вызвали снова. Филипп сидел за столом с тем же непроницаемым лицом, что и прежде, но теперь — сосредоточенно, зная, что каждое слово под записалось. Пустой бланк с её именем лежал сверху прочей макулатуры. Алексия тихо поздоровалась, склонив голову. Он ответил тем же. — Назовите ваше имя, — произнёс Филипп холодно, как требовал протокол. — Алексия Рейзенхаунт. — Двадцать лет, каста кориандров? — Всё верно. — Как вы относитесь к текущему правительству и кастовой системе? — Система справедлива. Правительство обеспечивает порядок и процветание Верхонанга. Вопрос за вопросом и ответ за ответом — к этому она готовилась годами. Её речь была учтива и сдержанна, демонстрируя покорность и верность государству. Ничего лишнего, ничего, что могло бы подвергнуть авторитет Филиппа сомнению. Они оба играли роли в оговорённом спектакле. Наконец он потянулся к штампу. Раздался глухой стук печати о бумагу. Теперь сделка вошла в силу, скреплённая его инициалами. — Добро пожаловать на Звериную битву, Алексия Рейзенхаунт, — произнёс господин Розенберг. — Славьтесь короли! Она взяла бланк, надеясь, что на камере не слишком заметно, как дрожат её пальцы. — Славьтесь короли, — повторила она и поклонилась. Развернувшись к двери, она чувствовала, как за спиной Филипп Розенберг закуривает новую сигару. На губах её вдруг проступила широкая улыбка. А потом потекли слёзы. Иммунитет Джерому обеспечен. Они… спасены?