Глава 6: Перепутье.

      Настольная лампа боязливо задрожала от резкого хлопка дверью. Еле волоча ватными ногами по полу, Алексия устало прислонилась лбом к стене. Спёртый воздух оседал в лёгких, въедаясь в кожу запахом старой краски и пыли. Она стояла так несколько минут, может, немногим больше, чувствуя, как дрожь поднимается от пяток к коленям, от коленей к груди, от груди к голове, сжимая её в болезненном спазме. Руки продолжали трястись, как бы она их ни хватала. Алексия отошла от двери, сделала несколько шагов к кровати. Затем развернулась, после — дошла до окна. И так по кругу. В темноте стены казались слишком близкими, в любой момент готовыми сжать её тело. За окном гудели одиночные машины. Алексия сжала пальцы в кулаки и тут же разжала. В груди клокотало что-то тяжёлое, перекрывающее доступ к дыханию. — Ты идиотка, — выплюнула она, обращаясь к пустоте. — Какая же ты идиотка… Она потёрла щёку — ранка, кажется, открылась. На смотринах Алексия начала закусывать губу изнутри. Солоноватый привкус крови распространился по языку. Девушка прошлась по комнате ещё раз. Четыре шага от стены до стены. Пять, если размахнуться. Шесть, если переставить кровать, заправленную серым одеялом, вертикально. Она вдруг помчалась к кровати, приподнимая грязный матрас. Под ним по-прежнему лежало письмо. Алексия сунула его туда перед смотринами, когда высокий наёмник с отросшими волосами — тот самый, что шутил всю дорогу до столицы и провёл её к Розенбергу, — передал ей конверт, уводя обратно в комнату после завтрака. «От брата», — сказал он тогда, усмехнувшись уголком рта. Алексия сразу распознала в его примечании ложь, а он и не пытался скрыть, быстро засовывая бумажку ей меж пальцев. Письма от семей разрешены только после официального начала битвы. Джерому бы не позволили ничего прислать. Скорее всего, он лишь недавно узнал, что сестра прошла дальше, когда в общежитие вернулся понурый Гарольд, не сумевший похвастаться таким же успехом. Или любой другой претендент из Инферниума. Допустили только её, избавляя от вымученных объяснений, насчёт долгого нахождения в кабинете Розенберга. Она опустилась на колени, нащупывая плотную бумагу. Конверт был помятым, без маркировки и обратного адреса. Совершенный в своей белизне, ничем не способный выдать отправителя. Алексия выпрямилась, медленно сползая вниз по стене. Пол оказался ледяным, неприятно холодящим сквозь тонкую ткань поношенных штанов. Она снова развернула письмо, сложенное вчетверо. Почерк в нём был печатным, острым, с мелкими буквами без наклона, мало чем напоминающим человеческий. Строки порой налегали друг на друга, экономя каждую крупицу пространства. «Дорогая Мисс Рейзенхаунт». Она начала перечитывать, будто впервые. С тем же ощущением опасности, таящейся в каждом абзаце. «К сожалению, я не смогу присутствовать на смотринах. В регионах скопилось множество проблем, которые необходимо урегулировать до начала битвы. Я постараюсь прибыть в Бонум сразу же, как освобожусь. Надеюсь, Вы не сочтёте это за неуважение». Алексия машинально потёрла голень, периодически ноющую от перегрузки. Кожа продолжала зудеть даже тогда, когда под ногтями проступило нечто влажное. «Перейду сразу к делу. Я считаю смотрины отличным местом для улаживания отношений с принцем Вонбайером. Это единственное официальное столкновение участников, которое не транслируют на телевидении. Знаете Вы или нет, но традиционно оно проводится лишь для привыкания участников находиться под пристальным вниманием и формирования первичных союзов, чем мы и займёмся». Она переложила письмо в другую руку, и швы на животе натянулись. Алексия скривилась, на секунду зажмурилась, затем потёрла повязку через свитер. Марля чуть отсырела — то ли от пота, то ли от вновь проступившей сукровицы. «В течение прошлого года я тренировал принца Кристофера Фердинанда рукопашному бою. Тот факт, что принц Вильгельм взял на себя бразды управления страной и вынуждено отказался от участия в битве в пользу брата, я считаю настоящей удачей. Кристофер, хоть и достаточно сообразителен, плохо знаком с внешним миром. Его кругозор крайне ограничен в силу своего положения. Он привык к ласковому отношению и превозношению. На публике Фердинанд держится хорошо, но от холодности и прямого давления часто волнуется». Проведя языком по пересохшим губам, она сжала бумагу, комкая краешки плотного листа. Во рту всё ещё вертелся солоноватый привкус. «Им можно управлять, если правильно подойти. Нам необходимо заручиться его доверием и держать рядом с собой. Это — одно из ключевых условий нашего успеха. Я надеюсь на вашу сообразительность, Мисс Рейзенхаунт. Как и на вашу смекалку. У вас вполне может получиться сработаться с этой информацией и без меня — либо заключить с принцем союз, либо, по крайней мере, заинтересовать его (я же надеюсь на первое)» Желтоватая лампа несколько раз моргнула, в итоге угасая. Алексия щёлкнула светильник на тумбе. В его полупрозрачном плафоне виднелась засохшая муха. «Не стоит сильно беспокоиться о последствиях. Не давайте переживаниям сбить Вас с толку. По моим наблюдениям, Кристофер достаточно мягкосердечен и не способен разозлиться от лишней колкости. А вот растеряться — вполне». Слова завертелись перед глазами. Она прочитала последние предложения трижды. Не способен разозлиться… — Чёрт, — прошептала Алексия. — Чёрт, чёрт… чёрт! «Также спешу сообщить: Джерому Рейзенхаунту официально одобрили иммунитет. Рассмотрение его нетрудоспособности замораживается на неопределённый срок. Я лично виделся с новым наместником и нахожу его человеком спокойным и неопасным. Обо всех привилегиях вашего брата он осведомлён». На лице проступила слабая улыбка. Теперь Джером в безопасности — хотя бы на время. Но ожидаемое облегчение не пришло. Вместо него явилась новая порция страха, вцепляющаяся в позвоночник. Она не знала, кому верить. Не знала, насколько этот человек, не делающий ни единой помарки, надёжен. «Надеюсь на наше дальнейшее плодотворное сотрудничество и ожидаю личной встречи». Ниже находилась небольшая приписка, обведённая несколько раз. «Славьтесь, короли!» Учитывая содержимое записки, это звучало не более чем насмешкой. Алексия перевернула лист. В самом низу скрывалось мелкое, педантичное: «С уважением, Ваш союзник, Кириан Розенберг». Ки-ри-ан. Ки’риан. Нечто далёкое и полузабытое шевельнулось в её памяти. Она точно слышала это имя раньше. Но в каком контексте и где? В академии? Может, среди списков учеников? Наверняка там. Ничего особенного — обычное имя. Филипп Розенберг приходился погодком её родителям, вряд ли его сын был сильно старше. Она не могла вспомнить, однако такое объяснение казалось вполне логичным. Пальцы сильнее вжались в поверхность листа. Алексия внимательно вчитывалась в письмо ещё несколько раз, не пропуская ни единой строки. Каждый раз, когда глаза доходили до середины — до «не способен разозлиться», её охватывала очередная волна паники. Она понимала, что перегнула палку. Встала на грань, которую ни в коем случае нельзя переступать. Если бы Кристофер оказался хоть немного более высокомерным, её бы уже увели наёмники за обе руки из того зала. Если бы она допустила ещё одну злобную усмешку в его сторону, её могли вернуть обратно в Инферниум. В целлофановом пакете. Алексия закрыла лицо волосами, упираясь локтями в колени. Она держалась спокойно в зале, сумела не выдать ужаса, однако сейчас её разрывало от невыносимости. Если бы она не нашла этот дурацкий портмоне. Если бы наступила правее или левее — или, ещё хуже, если бы кто-то подобрал его раньше… Всё могло обернуться иначе, ведь у неё бы отсутствовал рычаг. Таблетки, которые Алексия увидела, точно повлияли на отношение принца к ситуации. От чего они были? Для сердца? От головной боли? Она терялась в догадках, однако чётко осознавала: без них Алексия выглядела бы как очередная дерзкая кориандра, примечательная разве что своим острым языком. В какой-то момент Кристофер почти разозлился — её спасло только случайное знание его слабости. Скомкав бумажку в ладони, она разорвала письмо. Сначала поперёк, потом — вдоль. Потом на мелкие клочки, которые посыпались на пол, щекоча босые ноги. Пару раз поранившись об острые края, она продолжала, пока рвать стало уже нечего, оставляя за собой лишь горстку обрывков. Когда руки освободились, из её рта вырвался всхлип. В редкой тишине, не прерываемой ничьим храпом, он показался каким-то детским. Девушка зажала рот ладонью, но слёзы продолжали течь, прокладывая мокрые дорожки вдоль шеи. Она не плакала так даже когда Саймона упаковали в чёрный пакет. Даже после выхода из кабинета Розенберга. Тогда на это не было времени. Тогда мозг переполнялся мыслями о будущих действиях, о том, как всё изменить. Сейчас же времени оказалось слишком много. — Я не знаю… — губы прикоснулись к ладони. — Я не знаю, что делать… Не понимаю, куда влезла. Я не понимаю… Так жалко Алексия чувствовала себя только после первого прибытия в Инферниум. Она закусила костяшку пальца, лишь бы не закричать. Джером, Джером, Джером. Он бы разревелся, узнай, что она сотворила. Возможно, он бы её не понял. Не простил. Она не знала масштабов плана Розенбергов. Не знала, что от неё потребуют дальше, если первым заданием стало рисковать перед королём. Как ей выбраться? Да и можно ли выбраться вообще? Боль растекалась от глаз к затылку, переходя к шее, к швам на рёбрах. Алексия начала раскачиваться вперёд-назад, как позолоченный маятник часов, когда-то стоявший у них в гостиной. Всхлипы становились всё громче. В какой-то момент терпению пришёл конец, и она издала горький крик, смешавшийся с приступом кашля. Она хотела бы громче, но где-то на краю сознания оставалась мысль о наёмниках, расхаживающих по коридору. Кто-то постучал в дверь. Тук. Тук-тук-тук. Стук был ритмичным и тихим, повторяющимся с интервалом в десять секунд. Алексия зажала рот обеими ладонями. Глаза, до этого не фокусировавшиеся в одной точке, повернулись к старой двери, обитой чем-то коричневым. От каждого удара медная ручка покачивалась, болтаясь на шатком винте. Звук повторился. Алексия резко поднялась, принимаясь судорожно сгребать в ладонь разбросанные клочки. Закончив, она ссыпала их в тумбочку, тихонько захлопывая нижний ящик. От рваных движений швы опять натянулись, вынуждая её согнуться. Алексия провела тыльной стороной ладони по лицу, насухо вытирая остатки слёз. Затем уставилась на дверь. — Кто там? — спросила она. Голос после истерики прозвучал неестественно, будто она не смачивала горло несколько дней. Удары стали настойчивее и громче. Алексия продышалась, прежде чем открыть. Нельзя выдавать эмоций. Нельзя. Коридор окутался тьмой. Тусклые лампы, горевшие ещё час назад, погасли после отбоя. Только свет из комнаты падал на пол ровной полосой. Перед ней стоял силуэт девушки. Подтянутая, с курчавыми чёрными волосами до плеч. Профиль её освещался сбоку, сразу привлекая внимание к носу — широкому, с горбинкой, с выраженным изломом, который в Инферниуме казался слишком экзотическим на фоне обветренных лиц. Тёмная кожа отливала оливковым в скудном свете. А круглые карие глаза расширились от неожиданности. Мишель Дуринберг. Алексия считала её мёртвой слишком долго, чтобы не подумать о галлюцинациях из-за усталости. Она услышала это имя впервые за несколько лет — на оглашении результатов — и быстро убедила себя, что «та» Мишель не более чем однофамилица. — Ты… правда жива, — глухо выдавила Алексия. Мишель смотрела на неё не менее растерянно. Её пухлые губы приоткрылись, затем сжались в асимметричную линию. Она не решалась переступить порог, переводя взгляд то на бинты на шее Алексии, то на её спутанные волосы. — Лекси… — произнесла она, наконец соглашаясь с действительностью. Девушка шагнула вперёд, окутывая Алексию быстрым, мимолётным объятием. От Мишель пахло хлебом и чем-то совсем незнакомым, точно не инферниумским. Худые руки осторожно сжались на спине, боясь задеть швы. Алексия не успела ответить, как Мишель отстранилась. Тепло её тела ещё какое-то время оставалось на поверхности одежды. От него постепенно стихала тревога, что всё ещё порхала в животе. — Я услышала крики и подумала, что… — сказала Мишель. — Может, кто-то из наёмников… А твоя комната оказалась соседней с моей. Я испугалась. Алексия кивнула, оглядываясь через плечо на пустой коридор. Чисто. Ни шагов, ни лязга брошей. Пока их никто не видел. — Заходи быстрее, — она потянула девушку на себя, отступая вглубь комнаты. Замок скупо щёлкнул. Алексия немного постояла у двери, ожидая, что кто-то всё же решит проверить. Но ночь продолжала течь своим чередом. Они уселись на кровать, подпрыгивая на продавленных пружинах. Мишель поджала под себя ногу. Алексия оперлась о подушку, цепляясь за тонкое покрывало. Первые десять минут никто не решался заговорить. Они смотрели друг на друга, спокойно вздымая грудь. За решёткой окна продолжал накрапывать дождь. — Я видела тебя на смотринах, — наконец вымолвила Мишель. — Но не решилась подойти. Я подумала… В общем, не хотела мешать, завидев Вонбайера. На уголках её губ проступила ухмылка, которая когда-то выводила Клару из себя и заставляла Алексию раз за разом закатывать глаза. — Ты как раньше, Лекси, — она хихикнула. — Ворожишь своей загадочностью и угрюмым видом мужчин. Алексия непонимающе нахмурилась. — О чём ты? — Ну, — Мишель подпёрла щёку ладонью, — тот наместник из общежития… Как там его? Грег? Он же к тебе подкатывал, пока не случилась та история… ну, с ребёнком. — Это было давно, — Алексия отвернулась. — Господин Грег уже не такой. Совсем. Поборовшись с назойливыми воспоминаниями, Алексия снова посмотрела на Мишель. Та сильно изменилась и повзрослела. Кожа потемнела ещё сильнее — может, от тёплого солнца Граннума, может, от всего пережитого. Под глазами залегли тени, за которые она раньше дразнила соседок. Афрокудри, прежде всегда собранные в два торчащих хвостика, теперь лежали тяжёлой массой, касаясь шеи. Больше всего бросались в глаза шрамы, тянущиеся по открытым участкам рук. Множественные белёсые линии: одни выпуклые, другие — старые, почти незаметные. От их количества подкрадывалось нежелательное осознание: глупышку-Дуринберг подвергали ударам плетью куда чаще, чем её саму. — Ты тоже… — начала было Мишель, лишь бы разрядить надоедливую паузу. — Что с тобой случилось? — перебила её Алексия. — Почему ты уехала?.. Мы думали, ты умерла… Мишель пожала плечами, словно вопросы не имели никакого смысла. — Отца объявили старейшиной, и нас перевезли в Граннум. — И как там? В Граннуме? — Алексия подалась вперёд, забыв о швах, и поморщилась. Мишель потянула за длинную нитку, выбившуюся из свитера, задумчиво поднимая взгляд к потолку. — Чище, чем в Инферниуме, — выговорила она наконец. — Из-за большого количества пекарен везде пахнет хлебом, — она немного помолчала. — Но люди злее и амбициознее. В Инферниуме половина боится, а там почти каждый старается пройти на Звериную битву. Представить другой город было трудно. Алексия никогда не задумывалась о том, что находилось за пределами Инферниума или столицы. Остальные регионы оставались для неё просто названиями из списка на оглашении. Мишель вдруг схватила её за руку. Пальцы у неё оказались маленькими, с обгрызенными ногями. Дождь за окном затарабанил быстрее. — Я рада, что встретила тебя, Лекси, — заглянула она прямиком в чужие глаза. — Правда. Знаешь, я уже заключила союз с одним оловянкой. Он не очень разговорчивый, но надёжный. Питер зовут. Крэун, что ли… Или Краун. Впрочем, это неважно. Не хотела бы ты к нам присоединиться? Я была бы очень счастлива. Напряжение в плечах начало понемногу отпускать. Чуть шепелявый голос Мишель, пропитанный детской мягкой интонацией, действовал на неё лучше парного молока перед сном. Так же было и раньше. В первые месяцы в Инферниуме, когда настоящий дом казался ещё не настолько далёким, а Клара — абсолютно невыносимой. Они подружились не сразу. Клара была слишком громкой и энергичной, слишком привыкшей к кориандской грязи. Девушки часто ссорились, а Мишель всегда находила нужные слова, чтобы сгладить углы. В этом году ей только должно исполниться восемнадцать — она всё равно умудрялась быть рассудительнее обеих в нужные моменты. — Я бы с радостью, — ответила Алексия. — Но я не знаю, как на это отреагирует мой союзник. — У тебя уже есть союзник? — Мишель округлила глаза. — Да. Кристофер Вонбайер. Произнеся это, Алексия сразу поймала себя том, что она говорила Кристоферу практически то же самое — только про союзников, которых ещё нет. Точнее, есть, однако Кириан явно не был против. Она молола первое, что приходило на ум, чтобы запугать и держать напускную дистанцию. Сейчас в душу залезло волнение. Не о Розенберге — о том, как принц воспримет Мишель. Лицо Дуринберг расплылось в лучезарной, совершенно особенной улыбке. — Так ты правда сумела заключить союз с принцем? — переспросила она. — Лекси, это же… потрясающе! Её рука сжалась крепче. — Опять вынуждаешь меня завидовать. Прямо как когда тебя ставили на пересчёт за «красивые глазки», — на самом деле в её словах не ощущалось никакой зависти. Алексия, не сдержавшись, фыркнула. Затем засмеялась в ответ — коротко и искренне. — Меня ставили на пересчёт, потому что я работала быстрее всех и выполняла двойную норму, — поправила она. — Ну да, ну да, — Мишель закатила глаза. — Ты и тогда нам с Кларой говорила что-то подобное. Именно из-за феноменальной скорости. Так и поверила. Капли, стучащие по стеклу, успокаивали ровным и монотонным ритмом. Они проговорили почти до утра. Алексия не рассказывала ни о Джероме, ни о Гойле, не желая рушить хрупкий покой. Не рассказывала и о сделке с Розенбергом — не могла, даже если бы хотела. Однако говорила о прошлом. О том, как в первый год Клара пыталась научить её различать рассаду и чуть не отравила всю грядку. О том, как миссис Орабелла однажды удвоила часы их работы за то, что они с Мишель утащили лишний хлеб из кафетерия. О том, как Саймон ворчал, что у них «руки не из того места растут», а Бекка, наоборот, подбадривала. Жизнь в общем доме не всегда казалась плохой. Алексия забыла уже, насколько заразительно звучит смех Мишель, когда та смеялась над раздражавшими их старейшинами. По груди то и дело пробегали приятные мурашки. — А как поживают твои родители? — вдруг спросила Алексия, воспроизведя в голове новое воспоминание. — Сильно переживали, когда отправляли тебя сюда одну? Мама Мишель запомнилась ей женщиной стервозной и острой на язык, но крайне работящей. Она никогда не упускала возможность подколоть Алексию за её «герцогские замашки», но при этом искренне дружила с Беккой и Саймоном. Они часто сплетничали о наместниках перед сном, не давая уснуть остальным. Алексия не сразу распознала на лице Мишель страх. Не сожаление или грусть. Именно гадкий, отравляющий страх — такой, какой она видела перед собой всякий раз, думая о Джероме. — Их отправили на эвтаназию, — сказала Мишель спокойно, не выдавая эмоций. — За день до объявления баллов. Мне снизили до тридцати за «агрессию в сторону наместника». Её кудри слегка дрогнули. Девушка отвела взгляд, всмотревшись в тёмное стекло, по которому уныло стекали капли. — Так что… — она не закончила. — Мишель, я… — Не надо, — не дала ей договорить Мишель. Голос её прозвучал непривычно строго и твёрдо. — Лекси, правда, не надо. Я не хочу об этом думать. Алексия повиновалась и замолчала. Она правда планировала сказать что-то правильное, тёплое, способное утешить, но понимала настроение Мишель так же ясно, как если бы ощущала его сама. Вот только она не хотела думать о будущем — своём и Джерома. О том, что случится, если она проиграет. О том, какую цену придётся заплатить, если победит. На щеке Мишель появилась мелкая слезинка, которую она поторопилась убрать — небрежно, будто отмахиваясь от мухи. — Мы выиграем, Лекси, — решительно сказала она, вновь взяв Алексию за руку. — Обе и вместе. Мы выпрыгнем из этой бездны. Алексия кивнула, хоть и понимала, что это невозможно по самой сути вещей. Шансы победы двух кориандров были до смешного низки. Система не терпела такого. Они заснули вместе, на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу. Как когда-то в Инферниуме, когда одеял не хватало на всех. Алексия проснулась от утреннего света, слепящего глаза. Рядом осталась только вмятина на подушке и едва уловимый запах хлеба, почти выветрившийся к этому моменту. На сердце легло нечто странное — тёплое и чужое одновременно. Алексия обхватила руками колени. Всё же встреча с Мишель её правда обрадовала — обрадовала больше, чем проход на битву. Мишель была призраком прошлого, в котором Алексия ещё не врала на каждом шагу. Единственный союзник, которому можно доверять. Она встала, хрустнув затёкшей шеей. Прозвучал крик о начале завтрака. Сегодня его подали рано — до того, как солнце окончательно поднялось из-за крыш Бонума. Алексия елозила ложкой по полной тарелке с кашей — кусок не лез в горло. Ночная истерика не давала дышать полной грудью. После завтрака наёмники обошли ряды, приказывая сложить вещи и быть готовыми к отъезду. Вчера, как только они вернулись со смотрин, им объявили о грядущем отправлении всех участников в специальный дом-резиденцию на время битвы. Алексия думала об этом, вслушиваясь в мирное сопение Мишель под ухом, и пришла к выводу, что вряд ли принц или герцоги будут жить с ними. Тем, у кого есть свои особняки в столице, незачем делить стены с кем-то ещё. Улица блестела от вчерашнего ливня. Лужи переливались, отражая пушистые кучевые облака. Алексия зашла в автобус одной из последних. Хромота давала о себе знать меньше в сравнении с прошлыми днями, однако по-прежнему преследовала её. Водитель повесил освежитель над лобовым стеклом, и теперь внутри отдавало чем-то приторно сладким. — Лекси! Сюда! Мишель активно махала ей с заднего ряда, предусмотрительно одёргивая руку, заметив, как наёмник в проходе сверкнул глазами. Протолкнувшись через узкий проход, Алексия скользнула на соседнее с ней сиденье. — Выспалась? — шепнула Мишель. — Не очень, — призналась Алексия. — И я о том же. Выражение лица Мишель показалось ей болезненно знакомым. Ложное спокойствие, привычно прячущее все тревоги под маской. Новость о смерти мистера и миссис Дуринберг настойчиво отдавала в виски. Атмосфера в автобусе, тронувшемся с места, значительно отличалась от той, что стояла парой дней ранее. Люди из разных регионов продолжали охотно знакомиться между собой, словно забывая о будущем соперничестве. Наёмники больше не пытались грозить оружием, посапывая где-то спереди. Широкие проспекты и фонтаны, парки с подстриженными кустами и пёстрыми цветочными клумбами, теперь не заставляли разевать рты. Каждый видел в себе победителя. Каждый надеялся на благосклонную удачу. Алексия думала об этапе ума. В обычные годы он шёл первым. У победителя любого этапа имелось право покинуть битву, не дожидаясь следующих испытаний. Задание всегда менялось: иногда проводили обычный письменный экзамен, иногда требовали собрать головоломку или отгадать загадку на скорость. Порой бывало и гораздо сложнее — всё зависело от изобретательности новоизбранных организаторов. Почти каждый раз, когда Алексия наблюдала за этапом ума по НПК, она находила верное решение раньше победителя или одновременно с ним. Если выиграть его — не придётся действовать по указке Розенберга. Больше не придётся врать, рисковать и бояться, что следующее слово станет последним. Если она выиграет… Мишель тронула её за локоть. — Ты где летаешь? — Да так… Думаю о том, что будет дальше. — А ты не думай, — посоветовала Мишель. — Всё равно не угадаешь. Или размышляй так, будто уже победила. Автобус свернул к воротам, которые Алексия и не заметила, если бы не сидела у окна. За ними открывалась широкая аллея, обсаженная поздними астрами. В конце её стояло здание — четырёхэтажное, широкое, с панорамными окнами от пола до потолка. Оно было современным: строгой квадратной формы, без лепнины и гербов на флагах. Полностью застеклённое, с гладкой поверхностью, отражающей небо. — Хоть где-то заживём на широкую ногу, — прыснула Мишель. Алексия ничего не сказала, сама поражаясь масштабам резиденции. Все слухи о жилищных условиях участников оказались совершенно не сравнимы с реальностью. На входе их встречал мужчина лет сорока с вычурной тёмной бородкой, подстриженной так, что она напоминала кружево. Щёки у него были румяными, будто ему только что по ним надавали, а в ушах поблёскивали маленькие золотые колечки, цепко ухватившиеся за мочки. Он улыбался широко и искусственно, подобно ведущему с телевидения. Так же безустанно и пусто. — Добро пожаловать! — певуче протянул он. — Меня зовут Джозеппе Ландри, я ваш дворецкий и проводник на время битвы. Люди, стоящие за моей спиной, — команда профессионалов, готовых выполнить любую вашу прихоть. Даже поспать в обнимку! Мужчина хохотнул коротко, будто по команде. — В поместье есть всё для комфортного проживания и вашей подготовки: большой зал для тренировок, две библиотеки, общая столовая, бассейн и, конечно, санузел в каждой комнате. Он сделал паузу, обводя взглядом толпу участников. Кто-то одобрительно заулюлюкал ему в поддержку. — Комнаты мы разыгрываем честно, — Джозеппе поднял планшет, обтянутый кожаным чехлом. — Я вписываю имя, и программа генерирует случайный номер. Никакого фаворитизма! Подмигнув, он поторопился назвать первое имя. Мужчина в зелёном комбинезоне сделал шаг вперёд, и на экране высветилось: «12». — Отличный выбор. Только в этой комнате есть целых три зеркала! Последующие имена мелькали одно за другим. Алексия слушала внимательно, смиренно ожидая своей очереди. Её назвали предпоследней. — Алексия Рейзенхаунт. Экран моргнул сразу же, как она оторвалась от пола. — Пятёрка, — Джозеппе почесал бороду. — Вам очень повезло. Окна выходят на деловой центр и королевскую усадьбу. Лучший вид в доме! Алексия хмыкнула, принимая ключ-карту с выгравированным именем. Улыбчивая девушка, ничем не отличная от других, стоящих позади Джозеппе, вызвалась проводить её наверх. Краем уха она слышала последующее оглашение. Номер семь, соседний с её, достался кому-то из оловянок. А вот номер шесть не назвали вовсе. При этом он явно соседствовал с её временным обиталищем, у которого только что остановилась сопровождающая. Алексия сделала вид, что не заметила. Комната располагалась на втором этаже, прямо у выхода на закрученную прозрачную лестницу. Внутри оказалось гораздо просторнее, чем она ожидала. Стены с бледно-розовыми обоями напоминали о её комнате в поместье Рейзенхаунтов. Та тоже отличалась высокими потолками, огромным окном, в которое по утрам заглядывало солнце, и широкой кроватью с деревянным изголовьем, на которой можно растянуться во весь рост, не боясь, что кто-то столкнёт тебя вниз. На полу лежал пушистый мягкий ковёр, приятно ластящийся к босым ногам. На белоснежном одеяле, скрывающем шёлковое постельное бельё, лежали три свежих полотенца. На туалетном столике — ваза с алыми розами. В углу — обитое велюром кресло такого же пыльно-розового оттенка. К одному из трёх окон примыкал стеклянный письменный стол, на нём — настольная лампа причудливой геометрической формы, с металлическими крылышками по бокам. Алексия подошла к окну. Джозеппе не слукавил насчёт вида. За деревьями и деловым центром, сверкающим окнами, виднелась крыша королевской усадьбы, на которой развевался огромный флаг Верхонанга, заметный почти с любого места в городе. Где-то в нём, в одной из роскошных спален, наверное, прятался Кристофер. Вчера чуть ли не хнычущий от её хладнокровных выходок. Мысли о том, что не случилось, но могло бы, опять окутали её с головой. В дверь постучали тогда, когда она только вытащила из-под свитера деревянный гребень и планировала помыться. Возможность пользоваться душем ежедневно значительно упрощала ситуацию. Вещи по-прежнему выглядели неопрятно, однако проводить ладонями по чистой коже оказалось до чёртиков приятно. Другой помощник Джозеппе — парень с зализанной чёлкой и немного кривыми ногами — сообщил, что через час начнётся подготовка к съёмке визиток. Каждого участника будут вызывать в порядке очереди, по двое в два часа. — Ваша очередь — к ужину, это в шесть часов, поэтому мы накроем вам часом раньше, — сказал он и исчез быстрее, чем Алексия успела согласиться. К вечеру, ровно в отведённое время, её и правда сопроводили в салон. Он располагался на цокольном этаже, недалеко от бассейна — судя по влажной плитке и противному запаху хлорки. Салон оказался большим и разделённым на несколько бьюти-зон. Вдоль стен стояло несколько белых кресел с широкими подголовниками. Вместе с ней запустили оловянку в дырявом зелёном комбинезоне — судя по всему, её соседку из седьмого номера. Всю дорогу до салона и после прихода та не проронила ни слова, разве что изредка посматривала на Алексию так, словно она была не более чем пятном на ковре или криво висящей картиной. Алексия относилась к этому с терпимостью и равнодушием, скорее удивляясь предыдущей доброжелательной атмосфере в автобусе. — Садитесь. Стилистка, которую назначили Алексии, представилась Мэри. По голосу ей было за сорок, однако лицо оставалось гладким и каким-то кукольным. На её неестественно больших губах красовалась алая помада, на округлой голове — строгая коса, собранная из длинных пепельных волос. На лице подчёркивалась каждая нужная деталь и убирались излишества — ни одного штриха мимо. Даже родинки, проходящие по всей шее, оказались выстроенными в ряд. Медлительными движениями она покрутила лицо Алексии руками, осторожно нащупывая недостатки. Её коллега, взявшаяся за напыщенную оловянку, кружилась, наоборот, быстро и чётко, с пинцетом наготове. — У тебя красивые черты, — вынесла вердикт Мэри, едва Алексия села в кресло. — Ничего кардинально менять не буду. Поэтому не переживай. Первым делом она приступила к макияжу. Нанесла тональный крем, замаскировала синеву под глазами, чуть тронула скулы румянами, а веки — тёпло-коричневыми тенями. Вместо помады Мэри предпочла использовать розоватый блеск с мелкими блёстками. Следом взялась за обломанные и короткие ногти — нарастила, придала им миндальную форму, покрыла прозрачным лаком. — У тебя симпатичная родинка под глазом, — заметила Мэри, подпиливая ноготь на мизинце. — Я немного выделю её. Алексия не знала, что и ответить. Походы по салонам с приятельницами были слишком давно, чтобы помнить, как на подобное реагировать. Она привыкла к работе врачей на своём теле или к ударам плети. Мэри же не причиняла боли. — Единственным и главным изменением, — сказала она, развернув Алексию к зеркалу, — будут волосы. Я перекрашу тебя в брюнетку. Мэри подошла к тумбе, вытаскивая из ящика тюбик с краской. Алексия нахмурилась, поглядывая на оловянку в соседнем кресле — той волосы просто уложили в мелкие волны, никак не меняя цвет. — Зачем? Мэри оглянулась через плечо — её коллега увлечённо выщипывала шипящей, но не сопротивляющейся оловянке брови. — Твой естественный цвет красивый, но будет сливаться с волосами герцога Розенберга. А так — станешь контрастировать и с ним, и с принцем Вонбайером. — Ага. Хорошо. Короткий слог сорвался с губ самозабвенно. Значит, о её союзе знали не только Розенберги. Знала и остальная верхушка — та, что организовывала съёмку, выбирала стилистов и решала, какой цвет «подчеркнёт» её образ. Только вот в каком контексте «знали»? Кусками? Или досконально? Сколько людей должно быть в сговоре против самого короля? На лбу образовались мелкие морщины от задумчивости. Мэри попросила её расслабить лицо, фиксируя макияж. Она улыбалась часто и чуть прикрывая глаза — кажется, довольная тем, что её подопечную не приходилось ни на что уговаривать. Алексия же мрачнела всё больше, думая о том, насколько глубоко увязла. Ранка на щеке опять закровила. Время, проведённое в кресле, прошло мимолётно и совсем не надоедливо. Мэри отступила назад, оценивающе окидывая взглядом картину, которую только что закончила. Алексия подняла взгляд к зеркалу. Чёрные, словно шерсть пантеры, волосы, уложенные в мягкие волны, струились вдоль ключиц, оттеняя бледную кожу. Смыв несколько раз макияж с глаз, Мэри довела его до идеала, подчеркнув ледяной оттенок радужки. Родинка под нижним веком не казалась слишком выпуклой или вычурной, лишь дополняя новый портрет, совсем не схожий с тем, что отрисовывался годами в Инферниуме. Возможно, она выглядела бы так же всегда, оставшись на всю жизнь в поместье, обросшем плющом. Нет, она бы так и выглядела — думая о том, что самое страшное наказание — лишняя глава из учебника по этикету. А Джером?.. Если бы родители остались живы, а их не выбросили в общий дом, заставляя работать до потери сознания… Наверное, он бы рос ещё быстрее и всегда укладывал каштановые волосы на бок, прямо как улыбчивый Джозеппе. Алексия сморгнула назойливые мысли, от которых становилось только гаже. — Спасибо. Мне нравится, — спокойно поблагодарила она, подходя ближе к зеркалу с подсветкой. — Не благодари за то, за что другому человеку платят деньги, — улыбнулась Мэри. Ей самой результат явно пришёлся по душе. — Всё же вышло неплохо. Но мы ещё не закончили. Она отошла к вешалке, стоящей в углу, и аккуратно, боясь что-нибудь испортить, сняла чехол. — Наш финальный штрих, — мягко сказала женщина. На вешалке висел чёрный, облегающий комбинезон. На плечах его и вдоль позвоночника проходили утончённые золотые вставки. Алексия неловко прикоснулась к длинному рукаву. Ткань была плотной и эластичной, с мелкими дырочками — почти невидимыми глазу, позволяющими коже дышать. — Ширма там, — Мэри кивнула на дальнюю зону салона. Алексия скользнула за перегородку. За точно такой же, стоящей справа, громко пыхтела оловянка, что-то бормочущая насчёт неподходящего размера. Думая, что подобная участь настигнет и её, Алексия привычно быстро разделась, не глядя на себя, чтобы не видеть шрамы, швы и синяки, ещё не сошедшие после Гойла. Вопреки ожиданиям, комбинезон сел идеально — словно сшитый под неё. Вероятно, мерки в медицинском кабинете снимали не для того, чтобы лишний раз подчеркнуть её недоедание. На замену поношенным лаптям Мэри принесла вполне удобные чёрные кроссовки с такими же позолоченными элементами. Выйдя из-за ширмы, она снова посмотрелась в зеркала, окружающие её со всех сторон. При ближайшем рассмотрении золотой узор на комбинезоне, вышитый нитями вдоль локтей, переходя на спину, складывался в подобие крыльев. Или цепей. Не отличаясь образностью мышления, Алексия так и не сумела решить. — И какова задумка дизайнера? — спросила она, то застёгивая молнию до шеи, то расстёгивая до уровня выпирающих ключиц. — Это подчёркивает твой статус, который ты пришла возвращать, — сказала Мэри, любуясь из-за спины. На левом плече, почти у самой шеи, пряталась маленькая вышитая корона. Алексия испуганно прижала её ладонью. Могли ли допустить такую ошибку? — Это… — начала она. — Заказ твоего союзника. И время уже вышло, — перебила её Мэри, будто боясь, что кто-то услышит. — Удачи тебе. Правда, удачи. Она сверкнула вытянутыми глазами, поправила воротник белого гольфа и добавила более сухо: — Славьтесь, короли! Алексия рвано кивнула, считая маленькую корону скорее бременем, чем добрым знаком. Если сильно выделяться — можно нажить себе много врагов.