Глава 7: Съёмка.

      В коридоре, громко зевая, её ждала та самая оловянка. Алексия едва узнала девушку. При резком свете ламп она выглядела броско, даже агрессивно. Глаза, толсто подведённые чёрной подводкой, воспалились от осыпавшихся теней. Светло-русые волосы застыли в вычурном хвосте, насквозь пропитанном лаком. А губы, накрашенные тёмной вишнёвой помадой, блестели жирно и чуждо. Оловянка порхала ресницами, напоминающими паучьи лапки, взирая на Алексию с прежним высокомерием — но теперь к нему присоединилось кое-что новое. Она считала себя лучше, красивее, выше. Алексия безразлично отвернулась, ожидая сопровождающего. Соревноваться в том, кто больше похож на куклу для НПК, хотелось в последнюю очередь. Их провели в другую комнату — почти пустую и длинную, с голыми стенами и нешлифованными потолками. В центре стоял ядрёно-зелёный фон, режущий глаза своей яркостью. Вокруг толпились операторы с камерами и осветители с чёрными отражателями. Знакомый подвальный запах въедался в ноздри. Алексия снова прикрыла корону рукой, потирая глянцевую поверхность ногтей. Мишель сидела на стуле перед фоном, держа спину неестественно прямо. Перед её запудренным лицом стояла большая камера, фиксировавшая каждое движение. Собранность и растерянность одновременно застыли на её пологих щеках — будто текст, который она проговаривала, давался ей с трудом. При этом голос звучал ровно, без единой запинки. — …верю в честность битвы, — говорила Мишель. — Я хочу победить, чтобы доказать: даже те, кто родился внизу, могут подняться. Алексия вглядывалась в подругу, всё больше убеждаясь, что текст ей продиктовали. На лбу, большом и выпуклом, не дрожала ни одна мышца. Слишком серо для Мишель, которая даже при виде маленькой мышки на складе вскидывала брови кверху. — Ваша очередь через пять минут. Никуда не уходите, — девушка с планшетом дотронулась до её плеча. Алексия скрылась в углу комнаты, скрестив руки на груди. Закончив торжественным «Славьтесь, короли!», Мишель замолкла и поклонилась операторам. Её увели раньше, чем Алексия приветственно махнула рукой. Их взгляды встретились лишь на мгновенье. Мишель виновато сморщила подбородок — словно извинялась за то, что позволила собой помыкать. Алексия не осуждала. Сейчас ей предстояло говорить то же самое. — Рейзенхаунт? Прошу. Подойдя к зелёному фону, она нервно заёрзала на высоком стуле. Спинка оказалась неудобной и продавленной. Сложив руки на коленях, Алексия уверенно уставилась в объектив. Почему-то от ощущения съёмки стало неприятнее, чем от пятичасового выдирания сорняков. За камерой сидел пожилой мужчина с седой бородкой и синим шарфом на шее — вероятно, режиссёр. Рядом, положив ногу на ногу и поигрывая позолоченной ручкой, расположился Чед Пакс. Его любовь к безвкусным нарядам всегда вызывала у Алексии презрение. При виде неё уголок его губ дёрнулся в хитрой, масляной усмешке. Он потёр руки — жест, который Алексия запомнила с детства, когда тот уговаривал её отца профинансировать шоу. Затем прошептал что-то режиссёру на ухо. Пакс точно узнал её. — Начинаем, — сказал режиссёр. — Мисс Рейзенхаунт, немного приподнимите подбородок и посмотрите сюда. Алексия снова подняла глаза на камеру. Рядом, чуть сбоку, зажёгся экран — белый, с жирными чёрными буквами, быстро сменявшими друг друга. — Расскажите о том, как попали на битву. «Я много работала всё это время — во имя процветания Верхонанга», — гласил текст на экране. — Я много работала, — спокойно произнесла Алексия. — Всё это время — во имя процветания Верхонанга. «Битва для меня — не только шанс, но и долг». — Битва для меня — не только шанс, но и долг. «Я верю, что система справедлива, и каждый может подняться, если заслуживает». — Я верю, что система справедлива, и каждый может подняться, если заслуживает. Она не задумывалась о смысле. Просто старалась выглядеть естественно, не моргать слишком часто и не отводить глаза, как бы ни хотелось. Слова текли легко и сами собой. Ощущать укор и совестливые порывы, с учётом того, насколько часто Алексия проговаривала подобное на отборе, являлось невозможным. — Расскажите о вашей семье, мисс Рейзенхаунт. О брате, о родителях, — попросил режиссёр. Прочитав напечатанную строку, Алексия на секунду запнулась. «Я всецело осуждаю поступок моих родителей. Это был ужасный и неверный путь, который привёл их к гибели. Я намерена обелить репутацию своей семьи, доказав преданность государству. Мой брат, Джером Рейзенхаунт, полностью поддерживает меня. Мы оба стремимся искупить вину, которую оставили нам наши предки». Каждое слово царапало горло. Она почти ощущала, как в глазах лопаются сосуды от перенапряжения. Такие вопросы были неизбежны. Как и ответы на них. Иначе Алексию не занесли бы в протоколы как «не рекомендованную персону». Экран погас. Режиссёр удовлетворённо кивнул, давая ложную надежду, что всё закончилось. Но камера продолжала работать. — Скажите, мисс Рейзенхаунт, — его тон стал вкрадчивым, осторожным, — каково Вам становиться союзницей мистера Розенберга? Разве это не кощунство над смертью собственных родителей? Безусловно, Розенберги совершили благое дело, но неужели Вы забыли, кто написал донос? Фиксированная эмоция спала с её уст. Указательный палец робко забарабанил по упругой коже ноги. Она перевела взор с камеры на режиссёра, затем на Пакса. Тот продолжал ухмыляться — довольно и победно. В его глазах прорезывалось глумление. Под макияжем начало жечь. Испарина выступила на лбу, тушь осыпалась на щёки. Язык словно прилип к нёбу. Она не знала, что ответить, чтобы это прозвучало правильно. Звериную битву показывали на главной площади ежедневно. Кориандрам позволяли смотреть — трансляция шла в девять вечера, после окончания работ. Джером никогда не ходил. Алексия смотрела только этап ума, совсем редко — остальные. Но теперь, когда она участница… Брат вряд ли пропустит хоть секунду. Так что же сказать? Чьи-то пальцы обхватили её талию. Грубые, ледяные даже через плотную ткань комбинезона. Она почувствовала, как от чужого дыхания вздымаются волосы на затылке. Алексия хотела обернуться, но замерла, вглядываясь в лица режиссёра и Пакса. Чед внезапно сник, рефлекторно продолжая потирать руки. Режиссёр заметно побледнел, неловко прокашливаясь. — На благо страны, — равнодушно произнёс низкий голос за спиной. Холодно и громко. Очень скучающе. — Иногда стоит прощать обиды и не следовать на поводу у предрассудков. Моя союзница пережила трагедию. Но она нашла в себе силы сделать Верхонанг сильнее. И я уважаю это. Как и должна уважать вся страна. Алексия знала этот голос. Она слышала его всего однажды, однако попросту не могла забыть. Наместник Гойл рухнул к её ногам с пулей в голове. Её ног впервые коснулось тело мёртвого человека. Режиссёр судорожно махнул оператору. Камера с гнусным щелчком отключилась. — Снято, — с придыханием вымолвил он. Потом поднялся и, сощурившись от тянущей боли в пояснице, низко поклонился. — Прошу меня извинить. Я просто искал живую реакцию для рейтингов. Началу битвы давно не хватает импровизации. Я не хотел… никого задеть. Пакс тоже встал. Его широкая улыбка, напоминающая разинутую пасть, вернулась. Теперь она выглядела более телевизионной. — Впредь следите за языком, — сказал голос за спиной. И опять — без всякого выражения. — Такая вольность может случайно выставить участника в плохом свете. А это недопустимо. Особенно для начала битвы. — Да, конечно, — закивал режиссёр. — Я вырежу этот вопрос на монтаже. Последней сцены не будет в эфире. — Вы слышали о книге «Повесть пяти ночей»? — внезапно сменил тему незнакомец. Только по резкому напору воздуха напротив уха Алексия поняла, что он сменил позу. — Н-нет, господин, — нервно ответил режиссёр. — Это бульварщина трёхлетней давности. Повествует о запретных отношениях герцога и нищей оловянки. Шуму книга навела немало — даже моя мать читала с восхищением. Говорят, бестселлер дошёл до самих Фельдхардов. — Ох… Это очень воодушевляет… — Да! Правда, звучит великолепно, — подхватил Пакс. — Согласен. Правда, автора расстреляли. А отдел цензуры, пропустивший её в прокат, расформировали. Бедолаг понизили в касте. Но книгу успели прочитать многие. А сцену оставьте. Как Вы там выразились… Для поддержания рейтинга? Не выдержав, Алексия наконец обернулась, слетев с высокого стула. Он стоял прямо за ней. Чёрный пиджак, застёгнутый на нижние пуговицы, прикрывал своевольную белую майку. Золотые нити на воротнике и манжетах — такие же, как на её комбинезоне — переливались под студийным светом. Под тёмно-карими глазами по-прежнему залегали синеватые круги, которые она заметила ещё тогда, в Инферниуме. Сейчас их немного скрывал макияж. Всё то же бледное лицо — угрюмое и непроницаемое, с резко очерченными чертами. Его тёмно-каштановые волосы, прежде скрытые под светлой фуражкой, теперь не прятались. Ровные, строго выбритые на висках и уложенные аккуратно назад, с прядями, падающими на левый бок. Он был высоким: ещё выше, чем Алексия его запомнила. Возможно, ниже принца Вонбайера на пару сантиметров, но вполне вынуждая задирать подбородок кверху. Когда их глаза встретились, герцог слабо улыбнулся. Однако и эта улыбка показалась ей какой-то строгой, выученной. Вымученной уголками губ. — К-конечно, господин. Мы оставим… Он их не слушал, увлечённый новой персоной перед собой. Лениво кивнув в бок, герцог намёком предложил отойти ей в сторону. — Продолжайте. Мою визитку отснимите через одну, — затем невольно задумался. — Нет. Через две. Скрыться от липких взглядов Пакса оказалось неимоверно приятно. Однако оставаться наедине с тем, кто без раздумий всадил пулю в затылок наместнику, хотелось не больше. Ноги не слушались. Она еле доплелась до обшарпанной стены. Герцог приветственно вытянул руку, предварительно протерев её салфеткой. Алексия всё ещё надеялась, что это ошибка. Кисть его была бледной, с просвечивающей кожей, сквозь которую проступали выпуклые, синеватые вены, переходящие в цельное соцветие ближе к пальцам. Пальцы длинные, с аккуратно стрижеными ногтями. Наверное, такие же холодные, какими они коснулись её плеча. — Рад ещё одной встрече, — он снова улыбнулся. — Хорошо выглядите. Смена имиджа ничуть Вас не испортила. В Инферниуме он не разговаривал с ней на «Вы». Здесь же выделял эту деталь невыносимо точно. Алексия хорошо считывала чужие эмоции. Порой безошибочно предугадывала, что скажет человек. Так она успевала продумать очередную колкость перед Вонбайером или пресечь заранее неудачную идею Клары. В нём же не читалось ничего. Пустота, напугавшая её при первой встрече, словно пронизывала его целиком. И это ощущение не исчезало даже при чтении злополучного письма. — Кириан Розенберг, — представился он. — Моё имя Вам уже известно, — она напряжённо протянула руку в ответ. Его пальцы вцепились в неё, подобно щупальцам. — Ради приличия можно и представиться. Мы ведь планируем возвращать Вас в свет, — спазм на его губах, который лишь образно назывался улыбкой, никуда не пропадал. — Не вижу смысла. Хватка стала сильнее, почти вызывая боль. — Вы тоже знаете моё имя. Но я представился, мисс Рейзенхаунт. Она сглотнула. Помимо глаз, Кириан мало чем походил на отца. Однако атмосфера от него исходила ещё более отвратительная — мёртвая. — Алексия. Приятно познакомиться, мистер Розенберг. Кириан довольно сощурился, наконец размыкая затянувшееся рукопожатие. Откинув голову к ближайшей стене, он изогнул шею. На ней проступили напряжённые прожилки. — Не слишком ли ты зла на человека, который спас тебе жизнь? Формально — даже дважды. Вернулось дружеское «ты». В его ладони поблёскивала антикварная зажигалка. Кириан машинально крутил её. Чётко, в пол-оборота назад и обратно, не сводя с Алексии пристального внимания. — Наместника следовало наказать, а не убить, не так ли? С чего бы мне благодарить за труп, упавший в ноги? — Алексия приняла игру. Их голоса снизились до полушёпота. С такими змеями стоило вести себя не менее погано, чтобы они не успели тебя укусить. — Зачем ты убил, Кириан? — перефразировала она. Мужчина потёр веко, смывая этим движением остатки макияжа. Синяя тень под глазом стала выразительнее. — Чтобы запомниться, — произнёс он, как нечто очевидное. — Да и какая разница? Мне показалось, ты считаешь этого человека «плохим». — Каким бы я его ни считала, это не значит, что стоит убивать. — Горюешь по его смерти? Что ж, соболезную утрате. — Ты не должен был его убивать, — она смочила губы. Бесконечная болтовня наёмников оказалась полезной. — По протоколу. — Тогда пожалуйся, Алексия, — не вдаваясь в раздумья, заявил Кириан. — У тебя есть другой высокопоставленный союзник. Заяви Кристоферу Фердинанду, что я действовал вне правил. Его слова уж точно дойдут до принца Вильгельма или до королевы. Вот только… для рассмотрения такого дела вполне вероятно пересмотрят анамнез заболевания твоего брата. Алексия опустила голову, смыкая челюсть. Разговаривать с человеком, для которого убийство являлось способом «запомниться», казалось невыносимым. Режиссёр попросил добавить свет. Кириан пропустил короткий смешок. Он не смеялся ни над ней, ни над кем-либо из присутствующих. Просто заполнил паузу. Брови его вдруг приобрели сочувственный излом, в уголках глаз проступили едва заметные морщинки. Он аккуратно дотронулся до её плеча, и даже температура пальцев показалась теплее. Алексия снова посмотрела на него. В его облике промелькнула непривычная мягкость и внезапное сожаление. — Я в таком же вынужденном положении, как и ты, Алексия, — ледяная отстранённость его тона внезапно затерялась в ласковом шёпоте. — Всё, что я делаю, — не потому, что хочу, а потому, что должен. — В каком… Она не договорила. Помощник сзади позвал «господина Розенберга» на съёмку визитки. Кириан медленно, нехотя оторвал внимание от Алексии и сделал шаг к зелёному фону. Вдруг остановился, оборачиваясь через плечо. — И, мисс Рейзенхаунт, — сказал он, плавно растягивая слоги, — Вы, кажется, забыли правила этикета. Переходить на «ты» с высшим по статусу позволительно только после того, как он разрешит. Вы не спросили разрешения. Не позволив ей вымолвить ни слова, Кириан развернулся, оставляя за собой шлейф хвойного парфюма, смешанного с сыростью. Алексия клацнула зубами, провожая его спину. Вынужденное положение? В тот момент его речь будто впервые обрела смысл и краски. На лице отразилась печаль, схожая с болью затворника в оковах. Она всё равно пыталась найти подвох. Всё выглядело убедительно, даже слишком. Однако инстинкт самосохранения продолжал скандировать о лжи. Его эмоции были редки и скрытны, оттого каждый изъян казался постановочным, чрезмерно театральным. — Могу ли я сопроводить Вас в комнату? — сопровождающий невесомо коснулся её локтя. — Я останусь, — она сама не верила, что произнесла это. Изнурённое тело точно не сказало ей «спасибо». Но Алексия хотела посмотреть. Хотела увидеть, кто такой Кириан Розенберг на самом деле. Он расслабленно сел на стул перед камерой, вытягивая ноги во всю длину. Поза его была естественной и открытой, спина — вытянутой, без напыщенного изгиба. От выверенности каждого элемента создавалось впечатление, что Кириан не снимается на самую ожидаемую премьеру года, а просто сидит за обеденным столом у себя дома. Режиссёр засуетился, настраивая освещение. Грудастая женщина поправила Кириану макияж — он не шелохнулся. — Начинаем, — скомандовал режиссёр и пролистал план съёмки. — Мистер Розенберг, зачем Вы пришли на битву? Алексия подошла ближе. Экран с подсказками работал исправно, ежеминутно сменяя слайд за слайдом. Только вот… Кириан говорил совсем другое, взирая на объектив прямо, ни разу не моргнув. — Чтобы доказать герцогский титул семьи Розенбергов. Как положено, раз в пять лет. Никаких скрытых смыслов. — Не страшно ли Вам проиграть? — продолжал режиссёр. — Учитывая, что пять лет назад Вы уже побеждали, установив абсолютный рекорд? Под подошвой бугром выпирал провод. Алексия отступила, опасаясь задеть что-нибудь важное. В голове вспыхнуло воспоминание о том, о котором она и не думала ни разу. Рекорд, установленный пять лет назад… Ки’риан. Его имя звучало привычно и знакомо, ассоциируясь с мраком и грядущим торжеством. Алексия думала, что сталкивалась с ним в академии — но ошиблась. Вблизи он выглядел старше её лет на шесть, если не больше. Розенберги всегда находились на слуху, однако тот год, кажется, стал для них прорывом. В редких выпусках новостей, которые Алексия включала в семейном поместье, чтобы отвлечься от судебных разбирательств, постоянно мелькали их упоминания. — Я рассчитываю на честность битвы, — ответил Кириан, его ладони скрепились в замок. — Но считаю, что вполне способен снова одержать победу на каком-то из этапов. — В своей прошлой битве Вы победили на всех трёх, — режиссёр говорил с восторгом, словно напоминал зрителям, за кого стоит болеть. — Чаще всего победители уходят при первой возможности. Планируете ли Вы повторить свой успех? Алексия вглядывалась в него, пытаясь разгадать хоть кроху. Его глаза замертво скандировали в одну точку, не желая читать с экрана. Врал он так искусно или говорил правду — она не могла даже предположить. Тон не менялся ни на йоту. Кириан усмехнулся. На щеках проступили блеклые, почти детские ямочки. У взрослых таких не бывает. На нём они и вовсе выглядели чужеродно — слишком миловидно для столь строгой внешности. — Не хочу загадывать наперёд, — он многозначительно подмигнул. — Кроме того, на моём попечении сейчас молодая девушка. Не оставить ей победу будет моветоном. Девушка с планшетом что-то шепнула на ухо другой, робко прикрывая рот ладонью. Обе сотрудницы заискивающе оглядели Алексию, мгновенно распознавая, о ком идёт речь. У Алексии дрогнула бровь. Он отлично играл на публику. Ни в одной его фразе не крылось истинной правды. Кириан говорил то, что выгодно, что ожидали и не могли предугадать разом. К ней неминуемо пришло осознание, скрытое в его темных глазах. Алексия ущипнула себя в наказание — до неё доходило непозволительно долго. Такая самонадеянность могла стоить ей жизни. Пять лет назад она мало смотрела Звериную битву. Казнь члена Синода считалась вещью не рядовой. Родителей оставляли под стражей около года. Телевизор в доме работал редко — на нём скандировали сплошную ложь, нацеленную провокацией в их сторону. Алексия смотрела его тайком, в надежде увидеть что-то новое, дающее выдохнуть. Хотя бы один репортаж, намекающий на то, что родители скоро вернуться домой. Её и Джерома практически не посвящали в ход дела. Монотонная зачитка еженедельной сводки резко сменилась яркой картинкой под ночь — преждевременно закончился этап Выживания. Тот выпуск показывали по всем каналам, пуская в эфир без обработки. Герцога, вышедшего с арены, выделяли крупным планом. Вся его белоснежная одежда была пропитана кровью — явно не своей. Чужой. Репортёры растерянно сжимали микрофоны, не зная, что спрашивать. Операторы то отводили камеры, то возвращали обратно, соревнуясь в профессионализме. Молодой парень, стоявший перед ними, отличался особой грацией и бледностью. Обводя всех сонными глазами, он отвечал на вопросы так, будто не убивал людей получасом ранее. В тот год с этапа не вернулся никто, кроме него. Впервые живым на битве остался только один человек. Абсолютный победитель. Алексия не сумела запомнить его черты. Она с отвращением отвернулась, когда оператор сделал крупный план. Он словно купался в крови — алая жидкость окропила даже белую склеру. Любая деталь внешности казалась деформированной, совершенно неузнаваемой. Однако теперь, глядя на Кириана, который сидел перед камерой с прозрачными ямочками на щеках, она оставалась уверенной. Это точно был он. Стараясь выделиться, один из моложавых журналистов спросил его тогда: зачем Вы пошли на самый опасный этап? Вы уже победили в двух и могли уйти. Оправдал такой ли такой риск себя? Кириан улыбнулся точно так же, как сейчас. Так же неосмысленно уставился в объектив и ответил скомкано, вяло, будто вопрос не стоил никакого внимания: — Из-за скуки. Кровь отлила от лица. Алексия вжалась пальцами в корону, чуть ли не отдирая нашивку от эластичного рукава. — Снято! — объявил режиссёр. Кириан пожал ему руку и похлопал по плечу с видом снисходительной благодарности. Затем поправил тонкую золотую цепочку на шее и направился к Алексии, останавливаясь на расстоянии одного шага. Снова посмотрел на неё сверху вниз — долго, тягуче. Алексия невольно отступила назад, позже коря себя за проявленную слабость. Такой человек вполне мог догадаться, что она поняла. — Что скажешь? — спросил он. Опять «ты». Кириан сам решал, когда им быть на равных. Алексия потянула брови к переносице. На лбу протянулась тонкая напряженная складка. Ей захотелось замолчать навсегда. Больше никогда не вестись на его провокации, не слышать басистого голоса. Но она не имела права. Как и «тыкать» ему в ответ, или предпринимать тщетные попытки его прочитать. Стоило попробовать — и Кириан надевал новую маску, в которую верилось ещё больше первой. — Вы хорошо держались, — вежливо пробормотала она. Он не обронил ни одного слога в ответ, долго изучая её лицо. Секунды, тянущиеся вечностью, мучительно скользили по ключицам, углам скул и кончикам ушей, выскальзывающим из-под тёмных прядок волос. — Я сам провожу мисс Рейзенхаунт, — Кириан повернулся к сопровождающей. Та уже давно стояла у стены, переминаясь с ноги на ногу. Алексия не успела ничего возразить — сделав неуклюжий реверанс, девушка мигом скрылась в тени коридора. Почти невесомым движением он подтолкнул Алексию к выходу. Она и не поняла, как свернула к уже знакомому салону. Дальше они шли в тишине. Светлые, ярко освещённые подвальные коридоры тянулись бесконечной чередой. Периодически подсветка сменяла краски, делая кожу то зелёной, то кроваво-красной. От былой болтливости Кириана не осталось и следа. Он не смотрел в её сторону, не подгонял, даже не бросался двусмысленными фразами. Алексия держалась рядом, но немного позади. Избавляясь от назойливого роя в сознании, она упорно вглядывалась в узор на его пиджаке — золотые нити обвивали широкие плечи и, спускаясь к лопаткам, складывались в тот же рисунок. Крылья или цепи? Она ещё не определилась. Вопреки её прошлым мечтам, молчание добивало изощреннее, чем ледяные разговоры. Его ладони оказались засунуты в карманы. С каждым поворотом, не дающим добраться до стеклянной лестницы, сердце всё сильнее обливалось страхом. Ей начало мерещиться, что он скоро наставит на неё пистолет. Но падать в ноги Алексии было некому. — Разве можно придумать такой дизайн и вышить это за пару дней? — спросила она наконец, лишь бы что-то сказать. Голос в пустом коридоре отразился эхом, проходясь мощным ударом до высокого потолка. Кириан соизволил ответить только тогда, когда они уже находились на середине лестницы. С верхнего этажа свисала огромная хрустальная люстра — тысячи мелких зайчиков разбежались по его затылку. Он остановился — замерла и она, не решаясь ступить дальше. Если он захочет, то толкнёт её вниз. Алексия не могла знать наверняка, что это повлечёт за собой последствия. — Нет. Не могли, — Кириан не повернулся. — Всё было спланировано примерно за полгода. Снизу кто-то пробежал, торопливо огибая главный холл. Полгода… Её роль утвердили задолго до того, как она узнала, что пройдёт отбор. Задолго до того омерзительного диалога с Филиппом Розенбергом и штампа на её заявке. Ноги потяжелели. Каждый шаг давался так, будто она тащила на себе инферниумское общежитие, переполненное толпой кориандров. — Неужели рейтинг настолько важен?.. Неужели моя роль настолько велика? — Алексия была обязана убедиться, что хуже услышанного быть не может. Так проще принять. На этот раз Кириан развернулся. Дойдя до второго этажа, он смотрел на неё сверху. Алексии оставалось преодолеть последние несколько ступеней. Искусственный свет падал тенью на его профиль, очерчивая острые скулы и синеву под глазами ещё чётче. Он всё яснее мерещился ей свирепым ягуаром. — Пока не уверен, — коротко сказал Кириан и отвернулся. — И хватит спрашивать о таком в коридоре, Алексия. Будь терпеливее. Петельки на «короне» опасливо растянулись. Она кивнула, но он этого уже не видел. С каждым его ответом появлялись новые вопросы. Что значило хлипкое «не уверен»? Неуверенность в её словах? В её роли? Или в том, насколько много ей нужно знать? — Какой у тебя номер комнаты? Кириан опёрся о перила, хрустнув затёкшей спиной. Усталость оставалась единственной брешью в его образе, не замаскированной под нечто более привлекательное. Если днём ранее он пребывал в регионах, то на съёмку вполне мог заявиться с утомительной дороги. — Пятый. Немного поморщив нос, он оглянулся. Уцепился взглядом за выгравированную цифру «5», затем покосился левее. Алексия поравнялась с ним, протягивая ключ-карту к считывателю — тот согласился с движением, однако она не торопилась открывать. Кириан почему-то прошёл дальше и остановился у соседней двери. Номер шесть. Как раз тот, который никому не достался. Алексия чуть ли не застонала от осознания. Никому не достался при жеребьёвке между кориандрами и оловянками. Не герцогами. Понадеявшись, что это не более чем психологическая проверка, она застыла у дверного косяка, безмолвно наблюдая за его действиями. Кириан порылся в кармане пиджака, доставая ключ-карту. Приложил к считывателю — зелёный свет. Дверь щёлкнула в знак одобрения. Так ей придётся жить рядом с убийцей… Убийцей скольких? Какой жертвой по счёту оказался Гойл? Его он убил тоже из-за скуки? Этот человек спланировал её участие в битве за полгода до того, как она о нём узнала. Этот же человек не даст ей спать по ночам, заставляя вздрагивать от каждого шороха. Кириан снова посмотрел на неё — пристально, считывая, насколько она испугалась. Распознавая каждую эмоцию, которую Алексия всеми силами прятала за внешней невозмутимостью. Дёрнувшись в сторону, он жестом пригласил её внутрь. Эластичный комбинезон отчего-то начал стягивать внутренности. Прошла минута, может, две. Только потом Алексия сократила расстояние между ними. Договор, от которого зависела жизнь Джерома, не давал времени на раздумья. Всё тело напряглось в одной продолжительной судороге. Всякое движение отдавало в больную ногу, в швы под одеждой, становясь всё более неохотным. Номер шесть оказался просторнее, чем её собственный. Стены покрывали графитовые обои, на полу вместо мягкого ковра лежала мраморная плитка цвета слоновой кости. На настольной лампе виднелся металлический абажур. Из-под серого покрывала на кровати выбивалось чёрное постельное бельё. Если такой номер и существовал для кого-то, то точно не для кориандров. Слишком качественная мебель, чтобы отдавать её обычным участникам. Закрыв ей обзор спиной, Кириан неожиданно склонился в лёгком, совсем ему не подходящем поклоне. — Добрый вечер, — произнёс он, обращаясь не к ней. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака что-то помятое, завёрнутое в целлофан. Алексия пригляделась… Круассан. Обычный круассан, который подавали в популярных кофейнях. Человек у окна стоял спиной. Светлый курчавый затылок, распрямленные плечи и скованная поза — она сразу узнала того, к кому господин Розенберг счёл важным относиться с уважением. Услышав голос, человек резко обернулся. В ярко-зелёных глазах на секунду застряла тревога. Практически такая же, с какой он оглядывал её раны на смотринах. Почти неотличимая, но ещё более жуткая, словно предвещающая ужасное, бесцельное существование в бренном мире. — Кириан! От улыбки с лица Кристофера Вонбайера спала удручающая пелена. — Благодарю за выполненную просьбу. Вы, как всегда, очень добры, — бодро вымолвил он. Сделав шаг навстречу, принц принял круассан так, будто это была не жалкая помятая выпечка, а драгоценный дар. — Помню ещё по нашим занятиям, что всякие мелочи из центра Вас очень радовали, — Кириан поклонился ещё раз. После прошёл вглубь, тем самым открывая вид на Алексию. Она стояла на пороге, вцепившись пальцами в косяк. Кристофер, заметив нежданную гостью, вновь встревожился. Улыбка, с которой он встретил Кириана, норовила дрогнуть. На мочках ушей выступил румянец, заметный на фоне общей бледности. — Мисс Рейзенхаунт… — голос его перешёл в бормотание. — Вы… вы в порядке? — С чего бы мне быть не в порядке? — поинтересовалась она, неловко потянув уголки губ кверху. Целлофановая упаковка зашуршала в его ладонях. Жалобным, растерянным взглядом Кристофер обвёл её бинты, выбивающиеся из расстёгнутого ворота. Судя по всему, совесть его мучила даже больше, чем после неуместной шутки про лужу грязи. Он определённо читал её досье. Узнал о родителях и болезни Джерома. О том, почему она стояла тогда перед ним в сером свитере, но умела создать нужное высокомерие в тоне. Алексия покосилась на Кириана. Герцог мрачной тенью замер у окна, сложив руки за спиной. Их глаза встретились. От душной пустоты в висках загудело. Кириан вовремя распознал её призывы о помощи. В конце концов, это он принудил Алексию хамить самому королю. И сейчас она не знала, как вести себя дальше. — Я рад, — промурлыкал Кириан, мягким тембром разливаясь по комнате, — что мисс Рейзенхаунт заключила союз и с Вами, господин Вонбайер. Такие надёжные союзники на вес золота… Не иначе. Кристофер слишком импульсивно закивал. Круассан жалобно захрустел. В прозрачную упаковку посыпались крошки. — Я уверен, что у нас получатся очень плодотворные отношения, — произнёс Вонбайер без единой запинки. — И мы все приведём друг друга к победе. Прагматичная прямолинейность, просочившаяся с его уст, прозвучала слащаво и заученно. Как будто он читал с того самого монитора на цокольном этаже, не вкладывая во фразы ни единого смысла. Кириан вежливо рассмеялся. От сдержанного хохота по пояснице побежали мурашки. Алексии подумалось, что привести принца к победе он мог только под похоронный марш. Пальцы за его спиной чуть сжались. Оскал, только что проявившийся, сразу сменился монотонной линией на тонких губах. Алексия гнула ноготь вниз, не зная, кого волк между двумя зайцами укусит первым. Кристофер, видимо, истолковал её молчание по-своему. — Я решил прощупать почву изнутри. Быть ближе к народу, — начал он торопливо. — Так проще узнать о чужих слабостях. Я думал… может помочь. Выдав всё на одном дыхании, он немного покачнулся. Понял, что прозвучало слишком оправдательно. Хмыкнув, Алексия понимающе кивнула. То, что номер шесть принадлежал принцу, принесло ей неожиданное облегчение. Стараясь не казаться глупым, Кристофер снова оглядел её с головы до пят — очень осторожно, ненавязчиво, как заплаканный мальчишка, трогающий раненного птенца. Затем протянул круассан. — Возьмите. Вы, наверное, из-за съёмок совсем ничего не успели поесть. Я и сам ужин пропустил, — опять заученная улыбка. — Эти круассаны — самые вкусные в Бонуме. Честно! Даже в королевском особняке готовят хуже. Чем дольше она смотрела, тем сильнее начинала подрагивать его ладонь. Мысли вспышкой вернулись к таблеткам. О рассеянном склерозе его отца объявили на всю страну, прося граждан надеяться на скорейшее выздоровление. Так какое заболевание нужно скрывать принцу? Какое заболевание способно навредить королевской репутации? — Спасибо, — получилось сухо. Алексия взяла круассан. Его лицо на секунду засияло. Стало таким же, как на НПК, в вечерней программе у Чеда Пакса. Этим Кристофер опять напомнил ей Джерома — такого, которого она не видела уже давно. Сердце болезненно отбило о рёбра. Ей не хотелось думать ни о судьбе брата, ни о той участи, которая ожидала принца. Не хотелось представлять, как растерянно он будет стоять на битве, когда Кириан нанесёт удар. Алексия сжала упаковку. Мягкое тесто сплющилось от напора. Не стоило слепнуть. Вонбайер, каким бы беззащитным ни казался, являлся лицом системы, сдирающей с неё плоть. Таким же, как Кириан, вновь вертящий серебристую зажигалку. Корпус переливался в тусклом свете, перекатываясь в длинных пальцах. На моменте, когда их руки соприкоснулись, он черканул по колёсику. Огонь покачнулся, исчезая тёмной, прогорклой дымкой. — Вам понравился дизайн костюмов, господин Вонбайер? — Кириан прошёлся до них и остановился рядом. — О! Я в восторге. Хоть и корона показалась мне слишком вычурной. Всё же… королём я являюсь лишь формально. Он помолчал. Потом в очередной раз перевёл внимание на Алексию — на этот раз более оценивающе. — Но мисс Рейзенхаунт костюм идёт куда больше. Очевидная лесть почему-то прозвучала искренним комплиментом. Щёки нагрелись от внезапной похвалы. Алексия попыталась это скрыть, поправляя волосы ближе к подбородку. Сказать «спасибо»? Слишком однородно… Промолчать? Ещё хуже. Она перешла грань дозволенного в прошлый раз. Если оступится, Кристофер может перестать быть таким учтивым. Её спасли от мучительного выбора. Обогнув фарфоровую вазу, Кириан цепко обхватил её плечи, пальцами доставая до ключиц. — Не сочтите за грубость, но мы очень устали, — сказал он Кристоферу. — И хотели бы пойти отдыхать, если позволите. Но с завтрашнего дня, господин Вонбайер, я рассчитываю начать тренировки. — Ох, конечно! Доброй ночи. В этот раз его губы растянулись почти по-домашнему. Кириан нажал на ключицы. Алексия почувствовала болезненное давление, отдающее пульсацией в шею. На недавно наращенном ногте образовалась трещина, окончательно разрушающая минималистичный узор. — Я тоже жду, — произнесла она, выдавливая из себя эмоции радости. Получилось натянуто. Ключица продолжала пылать. — Что ж… Славьтесь, короли! — произнёс Кириан напоследок, скрывая их силуэты в коридоре. С громким ударом, дверь заблокировалась. Не отпуская её, он выхватил ключ-карту. Затем уверенно устремился к номеру «пять». Дождавшись зелёного света, заволок её внутрь, даже не дав самостоятельно переступить порог. Следом отпустил и по-хозяйнически прошёлся до журнального столика. Хрустальный графин звякнул о стакан. Заполнив его до краёв, Кириан с жадностью отпил несколько глотков. — Ты слишком мешкаешь. Если продолжишь в том же духе, станешь помехой, — выпалил он, на секунду усевшись на кровать. Потеребил краешек покрывала, расправил помявшиеся концы. — Повторюсь: Вонбайер наивный, но наблюдательный. У него достаточно нестандартное мышление. Его тактика в бою всегда выглядела… крайне нетипично. Интуитивно? Возможно. Но он верно определяет слабые точки. Алексия шаркнула подошвой по полу. Пока змея не напала — надо укусить в ответ. Пока он был «не уверен» — надо доказать своё место. — Вы могли бы предупредить, господин Розенберг, — решилась сказать она. — Я не могу подстроиться за одну секунду. Тем более Вы не давали никаких указаний, как вести себя с принцем дальше. Он поднялся. Стакан опустился на стол с глухим, тяжёлым стуком. Алексия непроизвольно вздрогнула. Вновь появилось ощущение, что пуля размозжит ей череп в ближайшие секунды. — Послезавтра состоится открытие. На нём появятся короли. Нужно выглядеть так, будто союз с Кристофером — это неистовая благодать, которой тебя одарила великая страна. Учти это. Иначе потопишь всех. Кириан подошёл к выходу, ненароком задевая её плечом. — Сегодня провели жеребьёвку, — произнёс он. — Первый этап — Хитрость. Утром объявят официально. Хлопок. Алексия осталась одна. Она пригнулась на корточки, дотронулась до зудящей ключицы и закрыла глаза. Потом резко распахнула. Развернула круассан и откусила крохотный кусок, впоследствии бросая угощение в стену. Начало мутить. В голове проносилось только одно: Хитрость… хитрость. Этап хитрости. Ожидания не оправдались: хуже быть могло. Ещё как.