9. Прощание

Прошло только тринадцать часов изнуряющего пути. Ки Хун прилетел в Бангкок семь часов назад и всё это время провёл в аэропорту в ожидании следующего рейса до Стамбула. Его задержали на неопределённое время, и это ожидание выматывало сильнее, чем сам перелёт. Если в первые несколько часов Сон нашёл, чем себя занять — вернулся к заброшенному изучению английского, перелистывая помятый разговорник и пытаясь сосредоточиться на простых фразах, — то потом от усталости стал тянуть бок и разболелась голова. Ранение напоминало о себе тупой ноющей болью, которая разливалась по телу при каждом неудачном повороте на неудобном металлическом кресле. Дремать, как это делали некоторые пассажиры, развалившись на своих сумках, мужчина не решался. Сонливость накатывала тяжёлыми волнами, но паранойя, въевшаяся в подкорку за последние месяцы, работала лучше любого кофеина. Ки Хун обхватил себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Смотрел на табло вылетов, где напротив его рейса всё ещё мигала красная надпись о задержке, и чувствовал себя выброшенным в открытый космос. У него была конкретная цель — добраться до отдалённой коммуны Норвегии, — но что делать дальше, Ки Хун представлял слабо. Ин Хо расписал логистику, снабдил документами, но не дал инструкции, как научиться дышать в мире, где тебя больше не пытаются убить каждую секунду. Сон достал телефон и в очередной раз проверил прогноз погоды в Эурланне. Увидев цифры на экране, он невольно поморщился. В середине декабря эта часть Норвегии погружалась в суровые сумерки. Температура в коммуне колебалась между минус пятью и минус двенадцатью, но из-за близости к водам фьорда и пронизывающих ветров, спускающихся с гор, ощущалась как полноценные минус двадцать. Прогноз обещал тяжёлые снегопады и плотную облачность, которая практически не пропускала солнечный свет — в это время года световой день там длился едва ли пять-шесть часов, оставляя всё остальное время во власти полярной ночи. Ки Хун поёжился, хотя в терминале Бангкока было жарко. Он представил эти безмолвные горы, заваленные снегом, и крошечные домики. После шумного перенаселённого Сеула и кровавого безумия Игр это место казалось другой планетой. Тишина Эурланна пугала его не меньше, чем крики на арене — в этой тишине ему придётся остаться наедине со своими воспоминаниями. Он не мог понять, что чувствует. Внутри все превратилось в пустыню, где лишь изредка проносились пыльные бури хаотичных эмоций. Сначала это было отчаяние вперемешку с яростью за то, что всё давно решилось за его спиной. Ки Хун чувствовал себя фигурой на доске, которую чья-то властная рука просто переставила в другой угол, даже не потрудившись спросить. Он не был готов бросать Сеул. Этот город был его единственным домом. Уезжать вот так поспешно, почти по-крысиному, не попрощавшись с могилой матери, не закрыв долги перед прошлым — это казалось предательством самого себя. Но следом за яростью пришли стадии апатии вперемешку с принятием. Гнев требовал сил, а сил у Ки Хуна не осталось. Выбора всё равно не было: либо эта изнурительная дорога в никуда, либо пуля в затылок где-нибудь в подворотне. Голос диспетчера, прорезавший шум терминала, наконец объявил: регистрацию на рейс до Стамбула откроют через час. Ки Хун машинально посмотрел на часы, сверяя время, и поднялся. Тело затекло, а бок отозвался острой колющей вспышкой, заставив его на мгновение замереть и переждать боль. Из вещей у него был только потрёпанный рюкзак, который Джун Хо привёз ему из мотеля. Сон не решался оставить его без присмотра в зале ожидания — там было всё, что связывало его с прежним миром: деньги, документы и несколько личных вещей. Он закинул лямку на плечо, чувствуя привычную тяжесть, и направился в сторону буфета. Желудок скрутило от голода, но при мысли о нормальной еде к горлу подступала тошнота. Мужчина остановился у витрины, скользя взглядом по ярким упаковкам, и в итоге выбрал бутылку холодного чая и какую-то булочку. Что-то более плотное в него бы сейчас просто не влезло — нервное напряжение забило горло невидимым комом. Оплатив покупку, он отошёл к высокому столу у окна. Сквозь панорамное стекло была видна взлётно-посадочная полоса, залитая огнями. Самолёты взлетали и садились, увозя людей к их семьям, на отдых или деловые встречи. Ки Хун сделал глоток терпкого чая, чувствуя, как жидкость немного проясняет сознание. Через час он снова окажется в небе. Ещё одна пересадка, ещё один чужой город, ещё один шаг прочь от старой жизни.

***

Дорога к поместью тянулась серой лентой сквозь сгущающиеся сумерки. Ин Хо вёл машину, вцепившись в руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Чем дальше он отдалялся от Сеула, тем сильнее внутри росла тревога — густая, липкая, не поддающаяся логике. До этого момента он убеждал себя, что его план безупречен, что ложь — это единственно верный инструмент спасения, но сейчас, в тишине салона, он уже ни в чём не был уверен. На пустынном шоссе, вдали от свидетелей, его решимость начала давать трещину. Он невольно кинул короткий взгляд на пассажирское сиденье. Там лежала небольшая дорожная сумка — вещи, с которыми он, по легенде, должен был улететь сегодня. Там были сменная одежда, документы, банковская карта на чужое имя — всё то, что создавало иллюзию его скорого побега. Эта сумка была немым свидетельством его обмана, памятником той жизни, которую он пообещал брату и Ки Хуну, но которую сам никогда не увидит. Ин Хо тут же отвернулся, уставившись на дорогу. Он не позволял себе развить эту мысль, не давал воображению рисовать картины того, как он проходит регистрацию в аэропорту. Это была опасная роскошь. Жалость к себе — первый шаг к ошибке. Пейзаж за окном становился всё более безлюдным. Лес подступал к самой обочине, ветки, припорошенные снегом, казались костлявыми руками. Ин Хо знал: за следующим поворотом его ждёт охраняемый периметр. И почему-то именно сейчас ему впервые по-настоящему захотелось развернуть машину. Нога даже едва заметно дрогнула на педали, но спустя секунду он лишь сильнее сжал руль и продолжил ехать вперёд. Когда мужчина, наконец, достиг ворот поместья, охранники не стали просить приглашение или проверять документы. Один из них просто заглянул в салон, задержал взгляд на лице Ин Хо дольше положенного и молча махнул рукой, пропуская его вперёд. Сомнения, которые он так старательно подавлял всю дорогу, вспыхнули с новой силой. Слишком легко. Ин Хо слишком хорошо знал, как работает этот мир, чтобы верить в подобные совпадения. В кругах людей, связанных с Играми, не существовало случайной вежливости, забывчивости или небрежности. Здесь всё всегда было просчитано на несколько ходов вперёд. Если его пропустили без единого вопроса, значит, его не просто ожидали — были уверены, что он приедет. Эта мысль неприятно царапнула что-то внутри. На мгновение Ин Хо ощутил себя не гостем, а человеком, который добровольно вошёл в капкан, заранее оставленный открытым. Крепче сжал пальцы на руле, поймав себя на почти абсурдном желании резко ударить по тормозам, развернуть машину прямо посреди подъездной дороги и исчезнуть раньше, чем станет слишком поздно. Уехать в аэропорт, пока ещё есть время. Пока Ки Хун думает, что они увидятся в Осло. Пока Джун Хо ещё не получил то письмо. Но Ин Хо не двигался, потому что вместе с паникой внутри поднималось старое, въевшееся под кожу за годы службы Системе чувство. Обязанность довести дело до конца. Даже сейчас какая-то часть его сознания продолжала цепляться за мысль, что ситуацию ещё можно удержать под контролем. Что он сумеет пережить этот вечер, сохранить лицо, выиграть ещё немного времени и уйти до того, как петля окончательно затянется. Его пугало не поместье и не люди за его стенами. А то, что Система до сих пор жила внутри него, заставляя ехать вперёд даже тогда, когда инстинкт самосохранения уже кричал остановиться. Заглушив двигатель, мужчина ещё несколько секунд не спешил выходить, продолжая смотреть перед собой невидящим взглядом. Двигатель затих, и вместе с этим на него навалилась тишина. Снаружи мягко падал снег. Свет фонарей растекался по лобовому стеклу мутными золотистыми пятнами, а за ними двигались неторопливые силуэты людей, будто этот вечер был самым обычным светским мероприятием. Ин Хо узнал нескольких спонсоров. Некоторые из них бывали на острове лишь однажды — ради развлечения, как туристы, покупающие билет в ад на выходные. Другие возвращались снова и снова, потому что человеческие страдания со временем становились для них таким же видом зависимости, как алкоголь или наркотики. А чуть дальше стояли кураторы. Люди, которых на улице приняли бы за обычных политиков, владельцев корпораций или меценатов. Взгляд Ин Хо остановился на мужчине, стоявшем ближе остальных. Главный. Он смотрел прямо на машину Ин Хо. Хван поймал себя на том, что изучает его лицо почти с чрезмерной внимательностью, словно пытаясь найти хоть малейший намёк на эмоции, понять, что именно скрывается за этим безупречно спокойным выражением. Медленно выдохнув, Ин Хо открыл дверь и вышел наружу, где холодный воздух тут же ударил в лицо. Куратор сделал несколько шагов навстречу первым. — Господин Хван, — произнёс он ровным, почти приветливым тоном. — Мы уже начали думать, что вы не приедете. Ин Хо слегка склонил голову в вежливом приветствии. — Возникли некоторые сложности в дороге, — спокойно ответил он. Бейкер едва заметно приподнял бровь. В уголках его губ промелькнуло что-то похожее на тень усмешки, но слишком холодной, чтобы её можно было принять за настоящую эмоцию. — Надеюсь, не из-за инцидента с вашим водителем? Внутри Ин Хо вспыхнула холодная ярость. Упоминание Дон Рэ в таком тоне, прямо здесь, на пороге этого праздника тщеславия, было не просто подколкой, а прощупыванием почвы. Внешне Ин Хо не выдал себя ни единым мускулом. Только взгляд на мгновение стал чуть тяжелее. — Это был крайне неприятный инцидент, — произнёс он, и собственный голос показался чужим. От этих слов ему стало не по себе. Раньше подобная фраза вылетела бы из его уст, как пустая формальность — очередная констатация факта о выбывшем из строя ресурсе. Но сейчас, зная, что Дон Рэ погиб из-за него, Ин Хо почувствовал, как по спине пробежал холодок. Каждое слово ложилось на совесть мёртвым грузом, напоминая о цене, которую уже пришлось заплатить. — Смерть преданного сотрудника — это всегда досадная потеря, — добавил он, заставляя себя смотреть Бейкеру прямо в глаза. — Безусловно, — кивнул Винсент, жестом приглашая его войти внутрь. — Проходите. Все уже в сборе, и хозяева дома очень хотят обсудить с вами... перспективы на следующий сезон. Ин Хо едва заметно поморщился. Его до зубовного скрежета раздражала эта затянувшаяся игра в кошки-мышки. Было бы куда легче, если бы Винсент отбросил вежливую недосказанность и прямо озвучил приговор, вместо того, чтобы рассыпаться в намёках, пока они оба старательно делают вид, что всё осталось как прежде. Ин Хо прекрасно понимал, что никто и близко не подпустит его к организации следующего сезона в его прежнем статусе. Поднимаясь по широким каменным ступеням к особняку, Хван внезапно поймал себя на мысли: ещё несколько месяцев назад он чувствовал бы себя здесь своим. Но сейчас Ин Хо буквально задыхался от общества этих людей. Воздух в холле казался ему слишком плотным, пропитанным фальшью и кровью, которую эти господа привыкли не замечать на своих руках. Винсент что-то увлечённо говорил, шествуя рядом, но Хван его почти не слушал. Впервые за долгие годы он не мог заставить себя собраться и нацепить маску — она стала слишком тяжёлой, она давила на лицо, мешая дышать. Голоса других гостей сливались для Ин Хо в монотонный раздражающий фон, но в какой-то момент он и сам не заметил, как оказался втянут в разговор. Социальные рефлексы сработали помимо его воли: что-то внутри него продолжало функционировать на автопилоте. И что самое ужасное — он отвечал, соблюдал паузы и даже слегка, едва уловимо вежливо улыбался, когда того требовал этикет. — Это большая потеря, — произнёс мужчина с бокалом шампанского, выражая сожаление о потере корейской локации. — У неё был особый... восточный колорит. Своего рода камерность. — Не стоит так убиваться, — ответил другой, вальяжно поправляя манжету. — Американский проект в следующем году всё компенсирует. Масштабы там будут совершенно иные, поверьте. Этот ответ почему-то развеселил нескольких человек в кругу. Они принялись со смехом сравнивать эстетику площадок, обсуждая декорации Игр так, словно речь шла о дизайне летних террас. Ин Хо слушал этот непринуждённый трёп о смерти и эстетике насилия, и внутри него нарастало дикое, почти физическое желание сорвать с себя пиджак и выйти вон. То, что раньше казалось ему «необходимым злом» или «порядком вещей», теперь выглядело как дешёвый и грязный фарс. Для них всё это было чудовищно нормально. Ин Хо понимал это и раньше, но тогда он сам говорил на этом языке, оттачивая формулировки и следя за тем, чтобы «продукт» соответствовал ожиданиям. Хван непроизвольно отшатнулся, словно пытаясь физически дистанцироваться от этой нормальности, и тут же едва заметно вздрогнул, почувствовав чужое прикосновение к плечу. Обернулся и увидел перед собой Одри. Она была одной из тех ВИП-гостей, кто старался не пропускать корейские Игры, ценя их за ту самую «камерность», о которой только что рассуждали в кругу. Последний сезон она пропустила из-за дел в Европе, но сейчас стояла перед ним во всём блеске своей холодной, хищной красоты. Одри была из тех женщин, которые знают себе цену и привыкли добиваться желаемого любыми средствами. Их связывало нечто большее, чем просто рабочие отношения: они спали несколько раз, но Ин Хо сразу и предельно жёстко выстроил дистанцию. Прямо сказал тогда, что не может и не хочет давать ей ничего, кроме этих редких встреч, лишённых каких-либо обязательств. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака, Ин Хо, — произнесла она, не убирая руки с его плеча. Её пальцы, унизанные кольцами, слегка сжали ткань его пиджака. — Или ты просто не рад моему возвращению? Хван заставил себя расслабиться. Взгляд Одри был слишком проницательным: Харпер всегда умела подмечать малейшие трещины в чужой броне. — Ты всегда эффектно появляешься, — ответил он, возвращая голосу привычную ровную интонацию, хотя внутри всё протестовало против этого вынужденного кокетства. — Просто не ожидал встретить тебя здесь. Она чуть склонила голову, изучая его. — Я слышала, у тебя был трудный финал в этом году. Жаль, я пропустила. На мгновение Ин Хо показалось, что он ослышался. «Жаль, я пропустила». Эти слова прозвучали легко, почти светски — так сожалеют о несостоявшемся отпуске или пропущенной премьере. Когда-то подобная фраза не вызвала бы у него ничего. Он бы кивнул, поддержал разговор, возможно, даже рассказал бы о технических сложностях сезона. Когда-то он действительно умел говорить об Играх как о продукте. Мужчина почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он больше не мог слышать этот язык. Не мог стоять среди людей, обсуждающих смерть как неудачный сезон развлекательного шоу. Но хуже было от другого: они продолжали считать его одним из своих. Не сломавшимся и не предателем, который вытащил игрока с острова. А профессионалом, пережившим сложный период. Временную нестабильность. Ничего более. Бейкер и остальные кураторы смотрели на него с уверенностью людей, которые не сомневаются: рано или поздно Система переварит любое сопротивление. Ин Хо пришёл сюда, убеждая себя, что так правильно. Что таким образом он сможет... что? Доказать свою лояльность? Убедить их, что он всё ещё с ними? Сейчас он ощущал только липкий ужас от того, как легко влился в этот поток вечера. Нельзя было оправдываться тем, что это просто старые привычки и заученные манёвры. Если останется, то и сам не заметит, как его затянет обратно, как снова станет частью этого отлаженного механизма, где совесть — лишь досадная помеха. А он этого больше не хотел. — Прошу прощения, Одри, — коротко бросил мужчина, едва заметно кивнув и поспешил покинуть зал, едва сдерживая желание сорваться на бег. Винсент перехватил его у самого выхода, словно тень, возникшая из ниоткуда. Его взгляд изменился, став ещё более цепким и холодным, лишённым той напускной приветливости, с которой он встречал Ин Хо на крыльце. Куратор попытался его задержать, но когда понял, что Ин Хо всё-таки намерен уйти, почти до боли сжал его плечо, фиксируя на месте. Винсент приблизился вплотную, так что Ин Хо почувствовал запах его дорогого табака. — Жаль, пропустите всё самое интересное, — проговорил он низким вибрирующим голосом. — Выдержав паузу, Бейкер добавил: — Буду рад увидеть вас на ежегодном мероприятии перед Новым годом. Вы же посетите его? — Разумеется, — ответил Ин Хо, глядя куратору прямо в глаза. Ложь сорвалась с губ легко. Пальцы Винсента медленно разжались, но Ин Хо всё равно казалось, будто чужая рука продолжает удерживать его. Кивнув на прощание, Хван поспешил уйти.

***

Машина неслась по пустой трассе, разрезая фарами густую темноту, словно пытаясь вырваться за пределы реальности, оставшейся в поместье. Ин Хо слишком поздно заметил, что стрелка спидометра давно перевалила за допустимую отметку, добравшись до опасных цифр. Он сбросил скорость лишь немного, скорее машинально, чем осознанно. В груди всё ещё неприятно вибрировало от чужих взглядов. Телефон, брошенный на пассажирское сиденье рядом с сумкой, внезапно зазвонил. Ин Хо бросил короткий взгляд на экран. Джун Хо. Реакция была мгновенной и неосознанной. Нога резко, до упора вбила педаль тормоза в пол. Машину повело: послышался истошный визг шин. Седан на мгновение потерял сцепление с дорогой, его занесло, и в салоне запахло жжёной резиной. Ин Хо крепко вцепился в руль, выравнивая автомобиль, пока он не замер, окутанный облаком дыма. Хван не решился ответить. Сердце колотилось в горле, а рука замерла в сантиметре от экрана. Он просто смотрел на имя брата до того момента, пока звонок не сорвался и экран не потух. Часы на приборной панели тускло светились, показывая половину одиннадцатого. У него ещё было время. Если он развернётся, успеет в аэропорт. Успеет пройти регистрацию, предъявить другой паспорт и исчезнуть из этой страны до того, как Винсент поймёт, что «ежегодное мероприятие» пройдёт без своего главного героя. У него был шанс попытаться забыть последние девять лет, вытравить из памяти номера игроков и холодную тишину маски. Ин Хо глубоко вздохнул, глядя на пустую дорогу впереди. Там, за горизонтом, была возможность начать всё сначала — если, конечно, Система вообще позволяла своим деталям когда-либо становиться людьми. Ин Хо был уверен, что не переживет этот вечер. Он ехал в поместье, внутренне приготовившись принять свое наказание. Но теперь он был здесь — один на пустой трассе, уехав оттуда живым, без явной слежки и прямых угроз. Но не был уверен, что по-настоящему может быть свободен. Столько лет службы Системе не проходят бесследно: они въедаются в кожу, меняют состав крови, лишают способности смотреть на мир без оценки рисков. Настоящая свобода казалась ему мифом. Но, глядя в черноту впереди, мужчина снова задал себе вопрос: Может, всё-таки стоило попытаться? Телефон снова завибрировал. Ин Хо скользнул по нему взглядом, но трубку так и не взял. Слишком много слов нужно было сказать, и ни одно из них сейчас не казалось правильным. Кинув телефон обратно к сумке, Хван открыл дверь и вышел на улицу. Достал пачку, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Через какое-то время впереди блеснули фары встречного автомобиля. Ин Хо не придал этому значения — он стоял на обочине, погружённый в свои мысли, и ему не было дела до проезжающих мимо. Машина остановилась в нескольких метрах от машины Хвана. Когда дверь открылась, и показался знакомый силуэт, Ин Хо почувствовал, как внутри всё похолодело. Из машины вышел Джун Хо. — Чёрт... — выдохнул Ин Хо, отшвырнув окурок в сторону. — Что происходит, хён? — голос Джун Хо дрогнул, но он тут же взял себя в руки. Сделал шаг вперёд, указывая рукой на машину брата. — Я звонил тебе. Думал, тебя перехватили по дороге. Но ты здесь. Ты даже не собирался улетать, верно? Джун Хо резко сократил дистанцию и вцепился в чужой воротник. — Какого чёрта, Ин Хо?! — выкрикнул он, почти встряхивая старшего, словно пытаясь выбить из него правду силой. Ин Хо на мгновение прикрыл глаза, принимая этот гнев как должное. Стоял неподвижно, позволяя брату выплеснуть первую волну ярости, и лишь тяжело вздохнул, когда хватка Джун Хо стала почти удушающей. Медленно, но решительно накрыл ладонями запястья брата, разжал пальцы и чуть оттолкнул его от себя. — Перестань, Джун Хо. Прекрати сейчас же. Ин Хо сорвался с места, выругавшись сквозь зубы. Он вцепился пальцами в собственные волосы, сжимая их до боли, и сделал несколько шагов, словно запертый в клетку зверь. Резко остановившись, обернулся к брату. Больше не стал ничего утаивать и рассказал всё, что скрыл с момента убийства водителя. Джун Хо выслушал всё это молча. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую маску. Когда Ин Хо закончил, повисла долгая пауза. Потом Джун Хо горько усмехнулся и посмотрел на брата так, словно видел его впервые. — И что дальше? — спросил он, и в его голосе прозвучал неприкрытый сарказм. — Посетишь то «мероприятие» перед Новым годом? Будешь обсуждать эстетику площадок и сам не заметишь, как втянешься обратно? Ин Хо нервно усмехнулся, покачав головой. — Я улечу. — Что? — переспросил Джун Хо так, будто ослышался. Замер, недоверчиво вглядываясь в лицо брата. Несколько секунд просто молчал, словно пытаясь понять, не очередная ли это манипуляция или попытка успокоить. Но Ин Хо говорил серьёзно. В его глазах отражалась решимость. Линия челюсти была сжата так сильно, что на скулах проступили желваки. Он вскинул руку и посмотрел на наручные часы. До окончания регистрации на его рейс оставалось сорок минут. Он шагнул к брату и крепко сжал его плечи. В уголках глаз блеснула влага, но Ин Хо не попытался её скрыть. — Как ты меня нашёл? — Жучок, — выдохнул детектив. Ин Хо беззлобно, почти по-доброму усмехнулся. — Будь осторожен и береги мать, — произнёс Ин Хо. Он обнял Джун Хо, прижав ладонь к его затылку. Впервые за месяц мужчина позволил себе полностью отпустить контроль. Он перестал быть распорядителем, стратегом или целью. В эту секунду на пустой ночной трассе он был просто человеком, который прощается с самым близким существом. — Ты тоже... береги себя, хён, — прошептал младший, сильнее зажмурившись и вцепившись в куртку брата. Ин Хо первым разорвал объятия. Кивнув, он развернулся и, больше не оборачиваясь, шагнул к машине. Автомобиль сорвался с места, превращаясь в два красных огня, стремительно исчезающих в темноте. Впереди был аэропорт, паспортный контроль и жизнь, в которой предстояло заново учиться быть собой.