12. Йоль

Сон был зыбким и липким, как прибрежная тина. Ки Хуну снился бесконечный лабиринт из коридоров, но на этот раз в них не было ни звука, ни направления. Его окружали люди, но он не видел их лиц — они были размыты, словно стёрты грубой наждачной бумагой. Если же чьи-то черты и пробивались сквозь туман, то они принимали пугающие очертания: челюсти удлинялись, глаза превращались в чёрные провалы, а голоса звучали, как скрежет металла о металл. Он пытался бежать, но ноги стали свинцовыми. Тревога сжимала тело в приступе, от которого перехватывало дыхание. Каждый раз, когда мужчина оборачивался, размытые фигуры оказывались всё ближе. Они не нападали, они просто стояли и смотрели своими пустыми лицами, безмолвно обвиняя его в том, что он здесь, в тепле, а они остались там, в земле, в огне, в памяти. Ки Хун резко вскрикнул и сел на кровати, путаясь в тяжёлом одеяле. В комнате было темно, только тусклый индикатор старого обогревателя отбрасывал на стену слабый красный блик, похожий на немигающий глаз. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Холодный пот катился по спине, а шов в боку отозвался тупой пульсирующей болью — напоминание о том, что реальность не менее сурова, чем кошмары. Ки Хун тяжело дышал, пытаясь осознать, где находится. Деревянные стены, запах хвои, ветер за окном. Эурланн. Норвегия. Проверил время на телефоне. Не было ещё и девяти утра, но за окном стояла тьма. В этих краях светлеть начинало только ближе к половине десятого — зимнее солнце из-за высоких пиков гор поднималось медленно, неохотно отвоёвывая у ночи каждый метр пространства. Ложиться снова не было смысла. Кошмар всё ещё стоял перед глазами, и Ки Хун знал, что если закроет веки, размытые лица вернутся. Он оделся и вышел на кухню. Поставив чайник на плиту, накинул куртку и толкнул входную дверь. Ночью выпал свежий снег, идеально ровным слоем заметая их вчерашние следы и превращая двор в чистый белый лист. Ки Хун глубоко вдохнул, чувствуя, как холод проникает в лёгкие. Они жили здесь уже три дня, и жизнь постепенно входила в свой нехитрый размеренный ритм. За это короткое время даже успели завести знакомство с ближайшими соседями. Жители соседних домов оказались людьми простыми и дружелюбными, хотя порой их любопытство казалось Ки Хуну немного навязчивым. Справа от них жила пожилая пара, которая вчера едва ли не полчаса расспрашивала Сона о том, не слишком ли им холодно и умеют ли они обращаться с дровяницей. Ки Хун облокотился на перила, глядя на едва заметные огни в окнах внизу в долине. На дверях соседних домов, мимо которых они проходили в эти дни, красовались хвойные венки, перевитые красными лентами и украшенные шишками — традиционные символы Йоля. По словам местных, этот праздник в нынешнем году выпадал на двадцать первое декабря — на сегодня. День зимнего солнцестояния здесь считался поворотной точкой, когда тьма достигает своего пика, чтобы, наконец, начать отступать. Это был сугубо семейный тихий праздник. Фру Олсен ещё вчера предупредила их, что магазин и любые другие заведения, которые могли бы работать в этой глуши, закроются гораздо раньше обычного. Жители Эурланна спешили спрятаться в своих тёплых домах, чтобы зажечь свечи и провести самую длинную ночь в году с близкими. Ки Хун поёжился от резкого порыва ветра. Ещё раз огляделся, всматриваясь в заснеженные верхушки гор, которые постепенно проступали из темноты, затем затушил окурок о перила и вернулся в дом. Внутри было гораздо уютнее. Сон налил себе горячий чай, чувствуя, как аромат трав мгновенно успокаивает нервы, и сел на стул рядом с печкой, прислонившись спиной к тёплой кладке, слушая мерное потрескивание брёвен. Когда небо за окном из иссиня-чёрного превратилось в мутно-серое, Ки Хун принялся за завтрак. На этой маленькой кухне не было и намёка на привычные корейские ингредиенты: ни острого перца, ни правильной пасты, ни запаса овощей, чтобы приготовить хотя бы подобие кимчи. Сон лишь вздохнул, понимая, что его кулинарные таланты здесь ограничены местным ассортиментом. Он взял остатки мясного рулета, нарезал его толстыми ломтями и поджарил на сковороде вместе с яйцами. Получилось просто, но сытно. В качестве гарнира вывалил в тарелку гору квашеной капусты — в Норвегии её называли surkål, и на вкус она оказалась на удивление близкой к тому, что могло бы хоть немного утолить его тоску по кисло-острой домашней еде. Ин Хо из своей комнаты так и не вышел. Постояв минуту в нерешительности, Ки Хун переложил его порцию в тарелку и отставил её на край печи, чтобы не дать еде остыть. Садиться за стол не хотелось, поэтому с тарелкой в руках Сон подошёл к окну, стекло которого по краям затянуло инеем. Там, на улице, жизнь уже проснулась. Несмотря на кусачий холод, соседские дети резвились в снегу, громко смеясь. Глядя на них, Ки Хун почувствовал, как где-то в глубине груди заворочалось тяжёлое, тянущее чувство. Здесь, в этой снежной идиллии, его собственное одиночество и осознание того, как далеко он от единственного дорогого человека, ощущались особенно остро. Со вздохом отставил тарелку в сторону. Аппетит пропал, уступив место привычной тоске. Ки Хун уже хотел вернуться в свою комнату, чтобы спрятаться в тишине, но в дверь раздался осторожный стук. Он замер, на секунду напрягшись, но тут же догадался, кто мог прийти в такое время. На пороге стояла Грете. В руках женщина держала небольшой бумажный пакет, от которого исходил пряный аромат. — Простите за ранний визит, — сказала Хансен с лёгкой улыбкой. — Увидела свет в окне и решила заглянуть. Это вам к празднику. Пепперкакер, — она произнесла это слово мягко, с характерным певучим акцентом. — Ещё тёплое, только из духовки, — добавила, протягивая пакет. Ки Хун не сразу сообразил, о чём речь — норвежское название сбило с толку. Но когда до него дошло, что это имбирное печенье, о котором она рассказывала ранее, поспешил принять угощение. — Благодарю, — искренне произнёс мужчина, чувствуя, как тепло от пакета передаётся его рукам. — Это… это очень любезно с вашей стороны. Зайдёте? Ки Хун готов был отступить в сторону, чтобы пропустить Грете в дом и отплатить ей тем же гостеприимством, которое она проявила к ним, но женщина качнула головой. — Нет, пойду. Дела. Она словно о чём-то задумалась на секунду, глядя на заснеженные верхушки елей, а потом добавила: — Сегодня вечером будет концерт рождественских песен в нашей кирхе. Если захотите сходить, я провожу вас. Всё равно собиралась. Ки Хун вежливо кивнул, пообещав подумать. Идея звучала заманчиво — что-то из нормальной мирной жизни, — но он понимал, что такие вещи нужно обсуждать с Хваном. Один бы он туда точно не сунулся, даже в компании Грете. Попрощавшись, женщина направилась по тропе к своему дому. Ки Хун проводил её взглядом, поёживаясь от ворвавшегося в коридор холода, и как только услышал за спиной шаги, поспешил захлопнуть дверь. Оглянулся. Ин Хо уже был полностью одет и выглядел так, будто не спал вовсе. Он бросил на Сона короткий взгляд, который задержался на бумажном пакете в его руках. — Хансен заходила, — пояснил Ки Хун, кивая на подношение. — Принесла это своё... имбирное печенье. Он подошёл к столу и положил выпечку. Вытащил контейнер. Пряный запах имбиря и корицы тут же заполнил кухню. — И ещё она звала нас вечером в церковь. На концерт, — добавил Сон, искоса наблюдая за реакцией Ин Хо. — Сказала, что может проводить. Что думаешь? Ин Хо промолчал, подходя к печи, где его ждала тарелка. Он поднял крышку, принюхался и только потом ответил: — Думаю, что нам не стоит слишком сильно выделяться, игнорируя местные праздники. Но и расслабляться тоже не стоит. Ки Хун воспринял это как «возможно», что для Ин Хо уже было почти согласием. — Спасибо, — добавил Хван, намекая на оставленный завтрак. Ки Хун лишь махнул рукой, будто отмахиваясь от благодарности, и снова поставил чайник на плиту. Ин Хо сел за стол и принялся за еду молча. Он вообще по утрам был немногословен, и Ки Хун не пытался его растормошить, понимая, что Хвану нужно время, чтобы «включиться». Немного подумав, Ки Хун достал из нижнего кухонного шкафа сетку картошки. Нашёл глубокую кастрюлю и, устроившись на табурете, принялся за чистку. Ин Хо приподнял бровь, молча наблюдая за этими действиями. Заметив это, Ки Хун пояснил: — Подумал, сейчас начищу, а потом пожарим. В холодильнике пара помидоров и чуть-чуть рулета осталось — как раз на полноценный обед или ужин хватит. Кожура тонкой лентой падала в ведро. Ки Хун ловил себя на том, что эта простая работа его успокаивает. Ин Хо тихо хмыкнул, в его взгляде промелькнула тень чего-то похожего на одобрение, смешанное с иронией. — Я смотрю, ты вошёл во вкус, — заметил он. Ки Хун фыркнул себе под нос, не отвлекаясь от своего занятия. — А что ещё делать? — мужчина пожал плечами. — Ни черта не понимаю, о чём бубнит этот телевизор. Ладно, если бы на английском, так он на местном. На некоторое время замолчал. Ки Хун никогда не был фанатом экстремальных холодов, и высовываться на улицу без лишней надобности желания не возникало. Старый градусник, висевший у входа, застыл на отметке минус двенадцать, и это было ещё ничего — ночью она уползала гораздо ниже. Чайник на плите зашёлся в свисте. Ин Хо тут же поднялся, отставил его на подставку и разлил кипяток по кружкам. Одну забрал себе, а вторую молча протянул Ки Хуну. Тот благодарно кивнул. Достав из пакета печенье, которое принесла Грете, Сон откусил кусочек. Сначала ощущалась сладость патоки, но следом за ней приходил целый взрыв вкуса: жгучая острота имбиря, пряный аромат гвоздики и уютный привкус корицы. Ки Хун задумчиво отковырнул глазок на картофеле и поднял голову. — Вообще… я бы, наверное, сходил вечером, — негромко признался он. — Хоть какое-то разнообразие. Сидеть в четырёх стенах и слушать, как ветер воет, — так и с ума сойти недолго. Ин Хо сделал неспешный глоток чая, глядя куда-то поверх кружки. — Так сходи. — В смысле? Один? — С Грете. Вы, я смотрю, нашли общий язык. Ки Хун замер. В груди шевельнулось странное чувство — смесь удивления и какой-то нелепой растерянности. — Что это вообще должно значить? — Ки Хун прищурился, пытаясь уловить в голосе Ин Хо подвох. В глазах того на мгновение мелькнуло что-то похожее на плохо скрываемое веселье — редкая искра, которая делала его лицо живым. — Ничего. Ки Хун нахмурился, не удовлетворённый этим коротким ответом. Несколько секунд он молча чистил картошку, слишком усердно срезая кожуру, будто пытался вместе с ней содрать собственное раздражение. Потом шумно выдохнул. — Если ты не пойдёшь, то я тоже не пойду, — отрезал он, глядя на Ин Хо. Тот коротко хмыкнул, поднялся из-за стола, подошёл к кухонному ящику и достал второй нож. Вернувшись на место, принялся помогать чистить. И только после этого спокойно произнёс: — Манипуляция. — Я серьёзно, Ин Хо. Ему претило само осознание того, что он отправится слушать праздничные песни и греться в тёплой компании, пока Хван будет сидеть здесь в одиночестве. В этом было что-то неправильное, почти предательское. Они были в этой лодке вдвоём, и Ки Хун не хотел оставлять его за бортом. Но, открыв было рот, чтобы продолжить спор, Ки Хун внезапно осёкся. Что-то в лице Ин Хо изменилось. Челюсть Хвана едва заметно напряглась, а та расслабленность, которая ещё секунду назад мелькала в его взгляде, исчезла так быстро, будто её и не было вовсе. Несколько секунд в кухне слышалось только тихое потрескивание дров в печи. — Я не очень… готов к подобным развлечениям, — наконец тихо, почти шёпотом произнёс Ин Хо. Ки Хун нахмурился, но теперь уже без прежнего раздражения. Запал спорить, куда-то испарился, сменившись смутным предчувствием чего-то тяжёлого. Хван ненадолго замолчал, словно с трудом подбирая слова, которые обычно предпочитал никогда не произносить вслух, пряча их глубоко внутри. — Слишком давно не был среди нормальных людей, — сказал он с едва заметной горькой усмешкой. — И, кажется, успел от этого отвыкнуть. Он поднял взгляд на окно, за которым медленно кружил снег, стирая очертания долины. Ин Хо слишком долго жил в изоляции — сначала в добровольном одиночестве, скрываясь от мира, а затем на острове, среди масок, номеров и трупов, где любое проявление обычной человечности было синонимом слабости. За эти годы он настолько привык к своей броне и тишине, что мысль о том, чтобы добровольно шагнуть в толпу обычных празднующих людей, вызывала внутри протест. Что-то менять, заново учиться просто «быть» в нормальном обществе всё ещё давалось ему с огромным трудом. Ки Хун вздохнул. В груди неприятно кольнуло. Сон до этого момента был погружён только в свою боль и кошмары, забывая, что у человека напротив бездна внутри была намного больше, просто Ин Хо умел молчать о ней и не кричать по ночам. Несколько секунд Ки Хун просто смотрел на него, всматриваясь в застывшее лицо, прежде чем тихо, но с твёрдостью сказать: — Тогда тем более надо сходить. Ин Хо едва заметно нахмурился, в его взгляде проскользнуло предостережение. — Ки Хун... — Нет, послушай, — перебил Сон, откладывая нож, — я не говорю, что ты обязан там с кем-то разговаривать, улыбаться местным или делать вид, что тебе весело. Он отвёл взгляд на заснеженное окно, за которым белая пелена укрывала чужую, незнакомую им землю. — Но и в добровольном заключении тоже ничего хорошего нет. Мы оба об этом знаем. Это просто концерт, — уже тише, мягче добавил Сон. — Час-полтора. Посидим на задней скамье. Если станет совсем некомфортно — просто поднимемся и уйдём. Никто нас держать не будет. Ин Хо долго молчал, смотря на очищенную картофелину в своих руках так, словно взвешивал на весах все «за» и «против», просчитывая риски, которые на самом деле были лишь рисками в его собственной голове. — Ты ужасно упрямый человек, — наконец произнёс он. — А ты только сейчас заметил? — Ки Хун слабо улыбнулся. В уголках губ Ин Хо мелькнула едва уловимая тень ответной улыбки. — Ладно, — тихо сказал он. — Сходим. Они дочистили оставшуюся картошку в молчании и, сложив клубни в кастрюлю с водой, убрали её в холодильник, решив, что это всё-таки будет ужин после возвращения, а не обед. Чтобы хоть как-то занять оставшееся до вечера время, оделись и вышли во двор. Свежий снег нужно было убрать. Работа шла споро, но физическая форма Ки Хуна после ранения всё ещё оставляла желать лучшего. Он быстро вымотался. Оперевшись на лопату, шумно выдохнул, махнул Ин Хо рукой, показывая, что сдаётся, и отошёл в сторону под навес. Достав из кармана пачку, закурил, с наслаждением затягиваясь и наблюдая за тем, как Хван плавно, словно не зная усталости, продолжает откидывать тяжёлые пласты снега. Вернувшись в дом, Ки Хун первым делом зашёл в свою комнату и с досадой заметил, что обогреватель больше не гудит. Индикатор погас, а сам прибор стоял совершенно мёртвым и холодным. Несмотря на хорошо растопленную печь на кухне, сюда тепло почти не доходило и стало очень неуютно. Выругавшись сквозь зубы, мужчина отправился на поиски решения. Заглянул в кладовку, надеясь найти там хоть какие-то инструменты. Удача ему улыбнулась: на нижней полке обнаружился потрёпанный пластиковый чемоданчик. Притащив находку в спальню, Ки Хун вооружился отвёрткой и принялся разбирать обогреватель. Когда защитный кожух, наконец, поддался, Сон разочарованно вздохнул. Внутренности старого агрегата выглядели плачевно. Контакты обгорели, а изоляция на проводах потрескалась от времени и постоянного перегрева. Всё это держалось на честном слове. Кое-как зачистив провода ножом и затянув хлипкие клеммы, Ки Хун собрал корпус обратно и включил прибор в розетку. Обогреватель щёлкнул, внутри что-то негромко затрещало, но индикатор всё же загорелся, и от решётки медленно пошло первое несмелое тепло. Сон поднялся с пола, вытирая испачканные пальцы о салфетку. Было очевидно, что это временная мера. Заглянувший в комнату Ин Хо не стал ничего спрашивать — всё было понятно и так. В течение дня их уединение ещё несколько раз нарушалось: заглянули несколько соседей, решивших проявить праздничное гостеприимство. Один из них принёс ещё тёплый, невероятно ароматный свежеиспечённый хлеб с хрустящей корочкой. Другая соседка вручила Ки Хуну укутанную в полотенце миску с традиционной рождественской кашей. Заговорщически подмигнула и на ломаном английском напомнила, что часть этой рисовой каши со сливочным маслом и корицей нужно обязательно выставить за дверь. Ки Хун вежливо благодарил, чувствуя себя немного неловко от такого количества внимания. Время пролетело незаметно за мелкими бытовыми делами. А ближе к семи пришла Грете, чтобы узнать о планах. Место, где должен был пройти рождественский концерт, находилось не так далеко от их улицы. Ки Хун и Ин Хо шли чуть позади Грете, стараясь не слишком растягиваться по узкой заснеженной тропе. Свернув за угол старого амбара, Ки Хун невольно затормозил и поднял голову к небу. Над тёмными зубцами гор разворачивалось что-то невероятное. По небу тянулась призрачная бледно-зелёная полоса — полупрозрачная, почти невесомая, словно кто-то растёр по темноте светящуюся краску. Она то тускнела, то снова наливалась мягким холодным светом. Но и этого было более чем достаточно, чтобы до глубины души впечатлить человека, который никогда в жизни не видел ничего подобного. Грете, заметив, что мужчины отстали, обернулась. Посмотрев на заворожённое лицо Сона, она понимающе улыбнулась. — Сияние, — негромко произнесла женщина, подойдя ближе. — Сегодня оно совсем бледное, скромничает. Самое яркое у нас бывает обычно с конца января по февраль.

***

Сон стоял, запрокинув голову, и его лицо вдруг стало удивительно открытым — почти таким же, каким Ин Хо увидел его впервые три года назад. Без вечной настороженности, без этого въевшегося в кожу ожидания удара — просто человек, увидевший что-то по-настоящему красивое. Ин Хо поймал себя на мысли, что за последние годы разучился смотреть на мир вот так. Потому что его собственный давно был окрашен в совершенно другие тона. Он разучился радоваться мелочам, как это было в той, прошлой нормальной жизни. Церковь, к которой они подошли, оказалась совсем небольшой — типичная деревянная кирха с высокой острой шпилевой крышей. У входа стояла небольшая компания местных жителей, которые о чём-то негромко переговаривались. При виде Грете и двух незнакомцев разговоры на мгновение стихли, но почти сразу кто-то приветливо кивнул им. Уличные украшения были простыми, но создавали удивительное ощущение уюта. Никакого неонового блеска или кричащих гирлянд — только живой тёплый свет. Вдоль дорожки к дверям в снегу были расставлены фонари-кубы, внутри которых горели толстые свечи. По обе стороны от входа стояли кадки с пушистыми еловыми ветками, а над самой дверью висел точно такой же хвойный венок, какие можно было увидеть на жилых домах. Когда они переступили порог, их сразу окутало тепло, пахнущее сухим деревом, воском и хвоей. Внутри пространство кирхи казалось ещё более компактным, чем снаружи. Простой алтарь, строгие ряды тёмных деревянных скамей, а вдоль стен и на подоконниках — десятки зажжённых свечей, чьё пламя дрожало от малейшего сквозняка. Народу собралось совсем немного, едва ли набралась треть зала. В основном это были люди в возрасте, которые тихо перешёптывались, устроившись на скамьях ближе к алтарю. Лишь в углу сидела молодая пара с маленьким ребенком. Грете уверенно двинулась вперёд, увлекая мужчин за собой, но Ки Хун осторожно тронул её за рукав и шепнул, что они с Ин Хо займут последний ряд. Женщина не стала их переубеждать. Кивнула и направилась к своим знакомым. Служители церкви — пожилой мужчина в строгом тёмном костюме и женщина помоложе в светлом альбе, — заканчивали последние приготовления перед началом. Они неторопливо обходили зал, зажигая последние свечи на массивных напольных подсвечниках у алтаря. Чуть позже женщина выкатила из боковой двери небольшую тележку, на которой высился металлический термос-титан и бумажные стаканчики. Прихожанам начали раздавать безалкогольный глёг — горячий тёмно-рубиновый напиток, от которого по залу тут же поплыл густой аромат гвоздики, кардамона и цедры. К нему на небольших тарелочках предлагали изюм и колотый миндаль. Ки Хун благодарно улыбнулся, принимая напиток. Ин Хо же вежливо отказался, качнув головой. Его внимание было сосредоточено на общей атмосфере: здесь все казались своими, объединёнными общими традициями. Вскоре разговоры в зале смолкли. Свет приглушили, и к алтарю вышли несколько человек — местный небольшой хор. Концерт начался без долгих вступлений. Сначала под сводами церкви зазвучали традиционные норвежские рождественские гимны. Ин Хо не понимал ни слова, но сам мотив — певучий, немного суровый и протяжный, — странным образом успокаивал. Затем хор перешёл на более универсальные международные мотивы, и зазвучали рождественские песни на английском. Ин Хо слушал, откинувшись на спинку скамьи. Хор пел о мире, свете и спасении. Их голоса звучали так искренне, что на короткое мгновение внутри стало непривычно тихо. Словно этот маленький деревянный храм, затерянный среди снегов, на пару минут оказался местом, куда не могло дотянуться прошлое. И где Ин Хо впервые за долгое время почувствовал что-то пугающе похожее на свободу.