14. Плата за тишину

Январь пролетел удивительно быстро. Жизнь в Эурланне постепенно перестала ощущаться чем-то временным и чужим. Дом больше не казался холодным убежищем, в котором они пережидают опасность. За эти недели у быта появился свой устойчивый ритм. Мужчины научились просыпаться раньше, чем потухнет печь, и проверять, не замело ли за ночь тропинку к дороге. Морозы тоже переносились легче. Организм постепенно привык к северному холоду, от которого в первые дни перехватывало дыхание. Даже бок Ки Хуна теперь тревожил реже — шрам всё ещё ныл к перемене погоды и после тяжёлой работы, но острая боль почти исчезла. С английским дела тоже шли лучше. Постоянные разговоры с соседями и походы в магазин сделали своё дело: Ки Хун уже не терялся в простых бытовых диалогах и даже начал различать отдельные норвежские слова, которые местные особенно часто вставляли в речь. Сам Ин Хо почти не изменился — всё такой же молчаливый, собранный и настороженный. Но Ки Хун всё чаще ловил себя на мысли, что теперь тишина вокруг Хвана ощущается иначе. Не как глухая стена, отсекающая весь мир, а скорее как усталое спокойствие человека, который перестал ждать удара каждую минуту. Периодически мужчины всё ещё ловили себя на чувстве тревоги — слишком свежи были раны, слишком глубоко въелась привычка постоянно оглядываться назад. Февраль встретил их пронзительными ветрами и метелями, которые запирали местных жителей в домах. Сегодня Ки Хун собирался заглянуть к Грете. Вчера во время короткой встречи на улице он обмолвился, что хотел бы отыскать где-нибудь книги на английском, чтобы хоть как-то занять долгие зимние вечера, и поинтересовался, нет ли поблизости библиотеки. На это женщина лишь понимающе улыбнулась и покачала головой: никакой библиотеки в ближайшей местности отродясь не было. Зато она вспомнила, что у неё на чердаке завалялось несколько коробок со старыми книгами на английском языке — остались ещё от мужа. Грете предложила Сону прийти и самому посмотреть, что из этого может его заинтересовать. Помня о её утренних хлопотах по хозяйству, Сон не стал идти с самого утра и собрался ближе к полудню. Метель за окном немного утихла, сменившись плотной сонной изморосью. Выйдя из своей комнаты, Ки Хун обулся и, накинув куртку, уже хотел толкнуть входную дверь, как вдруг услышал доносившийся из кухни негромкий голос Хвана. Сон удивленно замер. Ин Хо никогда ни с кем не созванивался. И насколько Ки Хун помнил, у того была договоренность с Джун Хо звонить только в крайних случаях. Внутри что-то тревожно дёрнулось. Заглянув на кухню, Ки Хун увидел, что Хван стоит у окна спиной к двери, прижимая мобильный телефон к уху. Проговорил Ин Хо совсем недолго — буквально пару коротких фраз на корейском. Сбросив звонок, он обернулся. Внешне мужчина не выглядел напряжённым, но Ки Хун всё равно не мог отделаться от липкого тревожного ощущения, засевшего где-то под ложечкой. — Всё нормально? — тихо спросил Сон, делая шаг внутрь кухни. Ин Хо коротко кивнул, убирая мобильный в карман домашних штанов. — Джун Хо звонил. Поздравил с днём рождения, — последнее Ин Хо произнёс на тон тише, словно эта деталь была самой незначительной во всём разговоре. Для Ин Хо, возможно, так оно и было. Но для Ки Хуна, эти слова стали полной неожиданностью. — А… — Сон растерянно замер, чувствуя, как на него накатывает волна неловкости. Он глупо переступил с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Понятно. Ну, я пойду. Хван лишь кивнул и снова отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что не придал этому короткому диалогу никакого значения. Ки Хун быстро вышел на улицу, плотно притворив за собой дверь. Холодный воздух обжёг лицо, заставляя зажмуриться, но внутренний пожар это не потушило. Спускаясь по крыльцу, Сон поймал себя на том, что внутри него закипает нелогичная злость, смешанная с неловкостью. Мужчина сердито засунул руки в карманы куртки и зашагал по тропинке в сторону дома Грете. Головой он, конечно, всё понимал: Ин Хо не обязан был перед ним отчитываться, но в то же время Ки Хуну казалось, что за эти месяцы в глуши, деля один быт на двоих и спасая друг друга от безумия, они выстроили между собой доверие, чтобы о таких вещах можно было просто упомянуть вскользь. Пока Ки Хун дошёл до конца улицы, злость постепенно начала выдыхаться сама собой. Если подумать спокойно, Ин Хо вообще не сделал ничего плохого. Хван слишком долго прожил один. Слишком долго существовал в мире, где любая личная информация автоматически становилась слабым местом. Для него, наверное, даже такие мелочи, как собственный день рождения, давно перестали быть чем-то, о чём вообще стоит говорить. Ки Хун это понимал. И не обижался по-настоящему. Скорее… ему просто стало немного грустно от осознания того, насколько глубоко Ин Хо привык прятать самого себя. От этих мыслей Сон отвлёкся, когда из-за угла дома, виляя хвостом, навстречу выбежал Бьорн. Пёс закружился вокруг мужчины, требуя внимания. Ки Хун улыбнулся и потрепал его по густой шерсти за ушами, после чего поднялся на крыльцо и постучал. Хансен открыла почти сразу. Из тёплого нутра дома ударил густой пряный запах сушёных трав и хвои — женщина, скорее всего, совсем недавно заваривала травяной чай. Грете приветливо кивнула и отступила в сторону, приглашая гостя войти. Ки Хун переступил порог, привычно стряхивая снег с ботинок. Это был далеко не первый его визит сюда. После первой встречи в декабре, когда они с Ин Хо сняли у неё дом, Сон заглядывал к Грете ещё несколько раз, чтобы помочь с чем-нибудь. Ему вообще было удивительно комфортно в обществе этой женщины. Здесь не нужно было подбирать слова, следить за каждым своим движением или опасаться выдать лишнее. Грете не задавала неудобных вопросов — она просто принимала его помощь с благодарной улыбкой, угощала домашним печеньем и позволяла быть самим собой: не беглым игроком, не призраком прошлого, а просто соседом, зашедшим на чашку чая. Для Ки Хуна, измученного постоянным напряжением, это было своего рода спасением. И если быть честным с самим собой, эта женщина ему нравилась. С ней он невольно начинал дышать ровнее. Однако эту симпатию Ки Хун считал неуместной, почти опасной в их положении. И самым печальным было то, что он чувствовал: это, кажется, взаимно. Грете предложила чая, но Ки Хун, стараясь не задерживаться лишний раз, вежливо отказался. Они прошли вглубь дома к узкой лестнице. Хансен показала, как подняться на чердак, а сама, извинившись, ушла на кухню, пояснив, что у неё там «подходит» тесто, которое требует немедленного внимания. Ки Хун приготовился увидеть типичную пыльную мансарду, забитую старым хламом и паутиной, но реальность оказалась иной. Чердак был ухоженным — создавалось впечатление, что здесь часто прибираются, а вещи хранятся не просто «до лучших времён», а с какой-то бережной любовью. Ящики с книгами стояли отдельно от всего остального. В одном из них лежали издания на норвежском языке, и Сон, несмотря на то что пока не мог читать свободно, всё равно не удержался и потянулся к ним. Взяв в руки увесистый том, он раскрыл его. Это были детские саги про средневековье, украшенные иллюстрациями: мощные ладьи, рассекающие ледяные волны, свирепые воины в кольчугах и мифические чудовища, скрывающиеся в тумане фьордов. Ки Хун, сам того не замечая, увлёкся, медленно перелистывая страницы с выцветшими иллюстрациями. Мужчина невольно усмехнулся себе под нос, представляя, с каким восторгом Ка Ён разглядывала бы эти рисунки в детстве. Ей наверняка пришлись бы по душе эти истории про отважных героев, сражающихся с великанами и морскими змеями. От этой мысли внутри привычно кольнуло, но уже не так остро, как раньше. Скорее глухо, устало и как-то совсем по-тихому, словно старая ссадина, которая больше не кровоточит, но всё ещё даёт о себе знать при смене погоды. Ки Хун сглотнул подступивший к горлу ком, аккуратно убрал книгу в коробку и потянулся глубже, к самому дну. Там, под стопкой потрёпанных журналов обнаружился тонкий томик в мягкой обложке. Ки Хун вытянул книгу и удивлённо приподнял брови: это были скандинавские сказки, переведённые на английский. Перед глазами запрыгали понятные, пусть и полузнакомые абзацы. Ки Хун успел прочитать несколько страниц, прежде чем, наконец, опомнился, спохватившись, что время бежит незаметно. Он ведь пришёл сюда не для того, чтобы зарыться в чтение, а чтобы перебрать книги и выбрать те, что можно забрать с собой. Перебрав вторую коробку, мужчина отобрал четыре томика, которые показались ему наиболее интересными: пару сборников английской классики и те сказки, которые он нашёл на дне. Аккуратно сложив остальные книги обратно в стопки, чтобы всё выглядело так же опрятно, как и до его прихода, он направился к выходу с чердака. Когда он спустился вниз, по дому уже разливался густой сладковатый аромат свежей выпечки, перебивающий запах сухих трав. Грете, стоявшая у плиты, обернулась на звук шагов. Заметив гостя, она вытерла руки о фартук и, как и в прошлый раз, предложила чая. На этот раз Ки Хун не стал отказываться. Они сели за небольшой кухонный стол. Между ними на столе стояла тарелка с ещё дымящимися пирожками с начинкой из сушёных абрикосов — ароматные, с лёгкой кислинкой, которая идеально сочеталась с крепким чёрным чаем. — Вы нашли что-то стоящее? — спросила Грете, наливая ему кипяток. — Да, — Ки Хун кивнул, обхватывая ладонями горячую кружку. — Кажется, теперь мне будет чем заняться ближайшие пару недель. За окном лениво кружил снег. Ветер время от времени задевал стену дома, и тогда где-то наверху тихо поскрипывали балки. Некоторое время сидели молча, слушая лишь ритмичное тиканье настенных часов. Грете задумчиво перебирала пальцами край полотенца, а затем, нарушая покой, тихо спросила: — Скучаете по Корее? Ки Хун вскинул голову и на некоторое время задумался. — Иногда. Скорее… по отдельным вещам. — Например? Сон слабо улыбнулся, опуская взгляд в кружку, где на дне осели чаинки. — По привычной еде. По тому, что город никогда не замолкает, — он на секунду замолчал, вспоминая неоновое зарево ночного Сеула и бесконечный гул машин. — Есть в этом шуме какое-то странное спокойствие. Грете понимающе кивнула, отпив из своей чашки. — А мне, наоборот, всегда было тяжело находиться в больших городах, — призналась она. — Слишком много людей. Слишком много шума. Через пару дней я начинаю чувствовать себя так, будто у меня отнимают воздух. Мне нужно видеть горизонт и небо, а не бетонные стены. На некоторое время снова повисла тишина, прежде чем женщина решилась спросить то, что её, скорее всего, мучило уже долгое время: — Вы с вашим другом отчего-то сбежали? Вопрос прозвучал спокойно. Ки Хун медленно поднял взгляд. Несколько секунд он просто смотрел на женщину напротив, будто решая, насколько честным может себе позволить быть. Потом тихо выдохнул и кивнул. — Да. — Сон провёл большим пальцем по краю кружки, собираясь с мыслями. — Но… я бы не хотел говорить об этом подробнее. Грете не отвела взгляда и не попыталась тут же задать новый вопрос. Просто слушала. — С этим связано слишком много тяжёлых воспоминаний, — продолжил Ки Хун уже тише. Он ненадолго замолчал, ощущая, как внутри неприятно шевельнулась старая боль. Перед глазами на мгновение вспыхнули лица людей, которых уже не было в живых. Ки Хун сглотнул и заставил себя вернуться обратно — в тёплую кухню, запах выпечки и шум ветра за окном. Женщина едва заметно кивнула и тут же сменила тему. Мягко улыбнулась, и её взгляд стал светлее. — Знаете, на ферме произошло настоящее чудо. У нас в загоне несколько дней назад одна из овец, которую мы уже считали слишком старой, принесла сразу трёх ягнят. Ки Хун удивлённо приподнял брови, и тень напряжения, державшая его плечи, отступила — Трёх? — переспросил он, искренне заинтересовавшись. — Да, представляете? — оживилась Грете. — Обычно овцы приносят одного, ну максимум двух, а тут столько. Мои помощники сейчас за ними следят почти круглосуточно, особенно за самым маленьким, он совсем крошечный и никак не может поделить молоко с остальными. Ки Хун невольно улыбнулся, слушая её и ловя себя на мысли, что давно не слышал, чтобы кто-то говорил о жизни настолько просто. — Вам, наверное, совсем некогда отдыхать с таким хозяйством, — заметил он, отпивая чай. Женщина тихо усмехнулась. — Зимой как раз проще. Летом здесь гораздо тяжелее. Иногда к вечеру мечтаешь только о том, чтобы спокойно выпить бокал чего-нибудь крепкого и ни с кем не разговаривать. Ки Хун понимающе хмыкнул. — Кстати об этом… — он чуть замялся. — В Эурланне вообще есть какое-нибудь место, где можно посидеть вечером? Бар или что-то вроде того. А то каждый раз ездить во Флом как-то неудобно. — Есть, — кивнула Грете. — Небольшой паб у старой пристани. Там в основном местные отдыхают. Ки Хун поинтересовался, как туда лучше добраться. Грете объяснила, что паб притаился чуть дальше магазина, в той части набережной, где скалы подступают к воде почти вплотную. А ещё она добавила, понизив голос, что совсем рядом с ним стоит крошечная сырная лавка, где продают выдержанный коричневый сыр брюност, карамельно-солёный, вкус которого невозможно забыть. Она не стала говорить прямо, но по её намёкам Ки Хун понял: заглянуть туда определённо стоит. Допив остатки чая, Сон поблагодарил женщину за книги, за разговор и поднялся, собираясь уходить. Грете тоже встала из-за стола, машинально поправляя выбившуюся прядь волос. На секунду между ними повисло что-то странно тёплое и неловкое одновременно — будто оба не хотели, чтобы этот спокойный зимний день заканчивался так быстро. Но Хансен лишь мягко улыбнулась и быстро завернула в бумажный свёрток несколько оставшихся пирожков. — Возьмите, — сказала она, протягивая ему выпечку. — Ин Хо угостите. Ки Хун тихо усмехнулся. — Если не съем по дороге. Грете негромко рассмеялась, и от этого внутри у Сона стало удивительно легко. Он благодарно кивнул, спрятал гостинец во внутренний карман и вышел на крыльцо. На часах было только половина четвёртого — день, несмотря на февральскую серость, казался необычно длинным. Пока Ки Хун возвращался домой по занесённой снегом тропе, мысли упрямо крутились вокруг Ин Хо. Вернее, вокруг того, как бы вытащить его сегодня из дома хоть ненадолго. Сказать прямо, что он хочет отметить его день рождения, было невозможно. Хван бы моментально всё понял и, скорее всего, отказался бы ещё до того, как Ки Хун успел бы договорить. Поэтому Сон решил действовать осторожнее. Выждать немного, а уже ближе к вечеру как бы между делом предложить прогуляться. Сказать, что стены опять начинают давить, что хочется пройтись. Это хотя бы звучало правдоподобно. Когда Ки Хун вошёл в дом, внутри стояла тишина. Даже телевизор не бормотал на фоне, как обычно. Мужчина машинально заглянул на кухню, но Ин Хо там, как и ожидалось, не оказалось. Ки Хун снял куртку, положил свёрток с пирожками на стол и вернулся в коридор. Подойдя к закрытой двери комнаты Хвана, он пару раз негромко постучал костяшками пальцев. — Я там выпечку принёс, — сказал Ки Хун, не дожидаясь ответа. — Грете передала. Съешь, пока горячие. Ответа снова не последовало. Ки Хун замер на секунду, прислушиваясь к тишине по ту сторону. Внутри противно и остро кольнуло: привычка ждать подвоха никуда не делась. Нахмурившись, мужчина отступил от двери и развернулся, направляясь в свою комнату. Тревожное чувство, дёрнувшееся в груди, было слишком навязчивым, но Ки Хун насильно загнал его глубоко внутрь, не позволяя разрастись.

***

Голос Ки Хуна звучал как-то отдалённо, глухо, словно доносился из-под толщи воды. Ин Хо сидел на краю кровати неподвижно, уперевшись локтями в колени, сцепив пальцы в замок, и, кажется, даже не дышал. Внутри царила пустота. Он не знал, сколько просидел так, глядя в одну точку на потёртом половике: пять минут или намного больше? Да это и не имело никакого значения. Ин Хо медленно, с усилием выпрямился. Бросил короткий взгляд на телефон, лежащий на покрывале рядом экраном вниз, и резко поднялся, в два шага оказавшись у окна. Комната тонула в ранних февральских сумерках, и его отражение в стекле казалось призрачным, чужим. На подоконнике лежала помятая пачка сигарет. Ин Хо схватил её, пальцы дрогнули, доставая одну штуку. Не стал ждать, пока зажигалка разожжётся с первого раза, нервно чиркнув несколько раз подряд. Щелчок — и оранжевый огонёк на мгновение осветил лицо, выхватив из темноты глубокие тени под глазами и плотно сжатые губы. Хван затянулся глубоко, до боли в груди и прислонился лбом к холодному стеклу. Снег за окном лениво падал, но Ин Хо смотрел не на него. Он смотрел сквозь, туда, где в памяти, вопреки всем попыткам забыться, снова и снова прокручивались кадры, которых здесь — в этой тихой норвежской глуши — просто не могло быть. В глубине дома что-то глухо стукнуло, и Ин Хо мгновенно замер, прислушиваясь. Он не собирался выходить. Не сейчас. Слишком много всего нужно было спрятать, замаскировать, уложить в голове так, чтобы Ки Хун ничего не заметил. Сигарета догорела до фильтра прежде, чем Ин Хо заметил это. Обжёгшись, мужчина раздражённо затушил окурок о край подоконника и на несколько секунд просто замер, упираясь ладонями о его поверхность. Медленно выдохнул через нос и провёл ладонью по лицу. Нужно было выйти. Нельзя было запираться здесь, иначе Ки Хун точно почувствует неладное. Сон слишком хорошо научился замечать чужие трещины, даже если их старательно прятали под слоями спокойствия. Эта мысль вызвала внутри короткий укол усталого раздражения — не на Ки Хуна, а скорее на самого себя. Ин Хо наклонился, поднял телефон с покрывала и, не глядя, убрал его в карман. Потом подошёл к зеркалу у шкафа и несколько секунд молча рассматривал своё отражение. Бледное лицо. Напряжённая линия рта. Слишком пустой взгляд. Недостаточно. Хван прикрыл глаза, медленно вдохнул и только после этого привычным усилием заставил мышцы лица расслабиться. Ин Хо прошёл на кухню, где в полумраке на столе виднелся свёрток. Движения его были всё так же автоматическими. Развернул плотную бумагу — пирожки почти остыли. Съел один, затем другой, не чувствуя вкуса, просто механически пережёвывая тесто, чтобы заполнить пустоту внутри. Холодный чай в кружке, оставленной на столе, показался горьким, но он допил его до дна. Закончив, Ин Хо замер посреди кухни, не зная, куда себя деть. Стены, которые должны были стать убежищем, внезапно начали давить, сужаясь с каждым вдохом. Он больше не мог оставаться внутри. Нужно было уйти. Пронзительный, почти болезненный холод снаружи сейчас казался единственным лекарством, способным прояснить мысли. Хван метнулся в коридор, на ходу натягивая куртку. Взгляд остановился на двери комнаты Ки Хуна. Секундное колебание — сказать или просто уйти? Ин Хо сжал челюсть и молча толкнул входную дверь. Он прошёл совсем немного, лишь до конца занесённой снегом тропинки, где ветер с фьорда бил уже без всяких преград. Холод мгновенно вцепился в лицо, забрался под воротник, но даже он не смог заглушить шум в голове. Мужчина остановился, тяжело выдохнув облако пара и, обернулся на дом, тихо выругавшись сквозь зубы. А затем резко развернулся и пошёл обратно. Поднявшись на крыльцо, замер перед дверью и на несколько секунд прикрыл глаза. Медленно выдохнув, вошёл внутрь и, пройдя по коридору, остановился у комнаты Сона. Несколько секунд просто смотрел на деревянную дверь перед собой, будто собираясь с силами, а затем всё же постучал. Ки Хун открыл почти сразу. В комнате горел свет, а на кровати лежала книга. Окинув Ин Хо взглядом, Сон нахмурился. — Всё нормально? — тихо спросил. Ин Хо отвёл глаза в сторону и коротко качнул головой. — Нет. Ответ прозвучал слишком честно и на секунду между ними повисла тишина. — Прогуляешься со мной? — наконец произнёс Хван, устало проведя ладонью по затылку. — Настроение дерьмо. Не хочу сейчас сидеть в доме. Ки Хун моргнул, явно удивлённый такой прямотой. А потом кивнул — без лишних вопросов и попыток что-то вытянуть. — Сейчас оденусь. Они шли молча, не сговариваясь о направлении. Ки Хун, словно чувствуя состояние Ин Хо, ни о чём не спрашивал, да и сам как-то поник, убрав руки в карманы и глядя себе под ноги. Мужчины спустились вниз по крутому заснеженному склону, зажатому между редкими домиками и обледенелыми скалами, и вскоре вышли к горной реке. Здесь зимняя природа Норвегии обнажала свой дикий первозданный характер. Зажатая в тиски тёмных валунов, река не замерзала полностью, а с глухим рокотом неслась вперёд, пробивая себе путь сквозь лёд. Вдоль русла тянулась едва заметная, протоптанная дикими животными тропа. С каждым шагом ущелье становилось всё уже, а стены гор над их головами — всё монументальнее. Где-то впереди, скрытый за поворотом скалы, мощно гудел водопад. Когда мужчины подошли ближе, этот грохот заполнил собой всё пространство. Вода обрушивалась с огромной высоты, превращаясь у подножия в пенное месиво и тучи ледяных брызг. Звук был настолько всепоглощающим, что заглушал любые другие звуки, любые шорохи и, главное, мысли. Ин Хо остановился у самого края обрыва, лицом к ледяной бездне. Ки Хун замер в паре шагов позади. Хван долго смотрел вниз, туда, где белая пена яростно билась о чёрные камни. Ветер трепал его волосы, забирался под воротник куртки, но мужчина будто не замечал холода. Через некоторое время Ин Хо всё же сделал шаг назад от края. Медленно провёл ладонью по мокрым от снежной пыли волосам и, не оборачиваясь, двинулся дальше вдоль тропы. Ки Хун тихо выдохнул и пошёл следом. Они ещё какое-то время брели вдоль реки. Ущелье постепенно расступалось, рокот водопада оставался позади, становясь глуше. Впереди уже начинали мелькать редкие огни набережной Эурланна. Когда показалась вывеска небольшого паба, Ки Хун, наконец, нарушил молчание: — Может, зайдём? — как бы между прочим предложил он. — Всё равно замёрзли. Ин Хо бросил короткий взгляд на окна, за которыми мерцал тёплый жёлтый свет. Несколько секунд ничего не отвечал, взвешивая что-то внутри себя. А потом едва заметно кивнул. Они толкнули тяжёлую дубовую дверь и переступили порог паба. Это было совсем небольшое заведение. Интерьер был выдержан в скандинавском стиле: стены из потемневшего от времени бруса, грубо обтёсанные деревянные балки под потолком. Освещение было приглушённым — вместо современных ламп здесь горели стилизованные кованые светильники, отбрасывающие мягкие дрожащие тени на развешанные по стенам щиты и старые рыболовные снасти. Мужчины прошли в глубь зала и заняли столик у самого окна. Отсюда открывался вид на темнеющие очертания гор. Ин Хо откинулся на спинку стула и без особого интереса пробежался глазами по меню. — Возьмём по бокалу тёмного пива? И вот это, — Ки Хун ткнул пальцем в верхнюю строчку меню, — запечённые свиные рёбра с картофелем. Ин Хо равнодушно повёл плечом. — Давай. Мне без разницы. Через некоторое время официант принёс заказ. Мясо подавалось на огромной круглой деревянной тарелке. Вокруг рёбер лежали половинки запечённого с травами картофеля. Рядом опустились два тяжёлых стеклянных бокала, на поверхности которых медленно оседала пена. Ки Хун шумно втянул носом воздух и потянулся к тарелке. Ин Хо взял свой бокал, чувствуя, как приятная прохлада стекла остужает ладонь, и сделал первый глоток. Горечь тёмного эля осела на языке плотным терпким привкусом. Где-то на краю сознания мелькнула усталая мысль, что сейчас он предпочёл бы что-нибудь крепче — виски, например, или что угодно, способное хотя бы ненадолго притупить шум в голове. Но Хван слишком хорошо знал: алкоголь не стирает подобные вещи. Он лишь ненадолго делает их тише, чтобы потом вернуть вдвое громче. Некоторое время молчали, а потом Ки Хун кинул на Ин Хо короткий взгляд и, чтобы немного разрядить обстановку, пошутил. Хван в ответ едва заметно усмехнулся краем губ, но ничего не ответил. Разговор дальше распадался на короткие незначительные фразы — о погоде, о пабе и планах потом ещё пару раз заглянуть сюда и, возможно, даже съездить во Флом — там мест, в которые можно сходить, было больше. Ин Хо слушал, иногда отвечал, но мыслями постоянно ускальзывал куда-то далеко отсюда, за пределы тёплого деревянного зала, за пределы фьордов и снегопадов. Ки Хун замечал это, но не лез. И Ин Хо был благодарен ему за это. Позже они заказали ещё по одному бокалу тёмного эля и тарелку хрустящих чесночных сухарей. За окном сумерки окончательно сгустились, превращая фьорд в сплошную чернильную бездну. В паб начала подтягиваться местная молодёжь, отчего в небольшом зале сразу стало слишком шумно. Мужчины, не сговариваясь, засобирались. Расплатившись, они вышли на прохладный воздух. Натягивая перчатки, Ки Хун сказал: — Слушай, тут совсем рядом сырная лавка. Давай зайдём, купим этот их традиционный коричневый сыр? Мы здесь уже почти полтора месяца, а так до сих пор его и не попробовали. Ин Хо, у которого не было ни сил, ни желания спорить, просто молча шагнул за ним следом. Лавка оказалась крошечной, пропахшей наваристым топлёным молоком и солью. Помимо знаменитого брюноста, который оказался плотным бруском с карамельным оттенком, Ки Хун увлёкся и набрал ещё фермерских продуктов: свежий творог, густую жирную сметану и бутылку домашнего молока. Когда они вышли наружу, Сон свернул в сторону от дороги, ведущей к дому. Ин Хо молча следовал за ним, пока Ки Хун не привёл его на старый деревянный пирс, расположенный буквально в паре минут ходьбы от паба и лавки. Пристань казалась заброшенной. Настил из толстых досок под ногами слегка поскрипывал, покрытый тонкой ледяной корочкой, а у самого края о деревянные сваи глухо билась чёрная вода. Ки Хун облокотился о старые, покрытые инеем перила пирса и закурил, внимательно глядя на Хвана. Ин Хо, кожей чувствуя этот тяжёлый взгляд, отошёл почти к самому краю. Замер, словно расстояние между ними могло отсрочить разговор, который всё равно неизбежно случится. Мужчина машинально похлопал себя по карманам куртки и с досадой подумал о том, что свою пачку оставил дома. Обернулся к Ки Хуну. Тот понял всё без лишних слов. Шагнув ближе, протянул сигарету, а затем привычным жестом щёлкнул зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от резкого порыва ветра. Сделав глубокую затяжку, Ин Хо облокотился локтями о деревянную опору и низко опустил голову, невидящим взглядом смотря вниз. Ки Хун, чуть поколебавшись, вскоре встал рядом, плечом к плечу. — Ин Хо, — позвал он тихо. — М? — отозвался Хван, не поднимая головы. Сон выдохнул, но не стал сразу спрашивать. Выждал паузу, давая им обоим сделать ещё по одной затяжке. — Что происходит? Ин Хо медленно повернул голову, кинув на мужчину короткий взгляд. — О чём ты? — Ты сам не свой, — тихо сказал Ки Хун. — И это не из-за плохого настроения. Ин Хо усмехнулся краем рта, выпуская дым в темноту. — Ты слишком много надумываешь. — А ты слишком плохо врёшь, когда тебе хреново. Ты улыбаешься, но эта улыбка не касается твоих глаз. Ты отвечаешь, физически находишься здесь, но ментально где-то очень далеко. После этих слов между ними повисла тишина. Ин Хо медленно отвёл взгляд. Челюсть едва заметно напряглась. Он хотел снова отмахнуться. Сказать что-нибудь колкое, привычное, перевести всё в раздражение или усталость. Что угодно. Мужчина выдохнул и потёр ладонью лицо, словно пытаясь стереть беспомощность. — Незадолго до твоего возвращения Джун Хо позвонил во второй раз, — тихо произнёс Ин Хо. Если утренний звонок был ожидаемым, то второй сразу заставил напрячься. Мужчина медленно провёл большим пальцем по фильтру сигареты, стряхивая пепел. — Мать не отвечала на звонки, — продолжил Хван, и голос его стал заметно тише. — Джун Хо после смены заехал к ней домой. Он замолчал, смотря куда-то вниз, словно так было легче говорить. — Она была уже мертва. А на столе лежала визитка. И открытка — Система напомнила о себе. Между мужчинами снова повисла тяжёлая пауза. Где-то вдалеке глухо ударилась о сваи волна. Хван коротко усмехнулся — сухо, без тени веселья. — Всего несколько слов: с днём рождения, господин Хван.