15. Причина и следствие

Ки Хун замер. Сигарета в его пальцах продолжала тлеть, но он, казалось, забыл о её существовании. Внутри что-то туго натянулось и тут же лопнуло. Весь этот хрупкий мирный быт, который они по крупицам выстраивали последние полтора месяца, в один миг превратился в пыль. Они могли сбежать на другой конец земли, сменить имена и затеряться среди гор, но Система всё равно оставалась где-то там — невидимым безжалостным чудовищем, которое не прощало долгов и не забывало лиц. — Ин Хо… — голос Ки Хуна прозвучал надломленно и глухо. Он хотел сказать что-то примитивное, человеческое, вроде «мне жаль», но вовремя осёкся, понимая, насколько жалкими и ненужными будут любые слова сочувствия прямо сейчас. Ки Хун выкинул окурок в воду и опустил ладонь на плечо Хвана, сжав его пальцами. Это не был жест утешения, скорее, отчаянная попытка вернуть Ин Хо сюда, в реальность, не дать ему утонуть в своих мыслях. Ин Хо какое-то время молчал, прежде чем глухо продолжить. — Джун Хо нашёл её около половины девятого вечера. Он замолчал, будто каждое следующее слово приходилось буквально вытаскивать из себя силой. — Эксперт сказал, что смерть наступила примерно за восемь-девять часов до этого. Где-то около полуночи. Ки Хун почувствовал, как пальцы сами собой сильнее сжались на чужом плече. — Экспертиза ничего не покажет. Для всех это будет выглядеть как обычная смерть пожилого человека. Они умеют работать чисто. Ин Хо сильнее втянул голову в плечи, пряча лицо от рвущегося с фьорда ветра. Сигарета в его руке давно погасла, подёрнувшись серым пеплом, но он продолжал держать её между пальцев, забыв выбросить. — Когда я разговаривал с братом в первый раз... — мужчина не договорил, но всё было ясно и без слов. Ки Хун сглотнул вязкую слюну. В пакете всё ещё лежали покупки: творог, сметана, домашнее молоко и этот чёртов коричневый сыр, который он хотел попробовать. Всё это сейчас казалось декорациями из какого-то чужого, глупого и фальшивого сна. Нормальная жизнь, к которой они пытались прикоснуться, снова выскользнула из рук, оставив после себя только привычный запах страха и беспомощности. Ин Хо шумно втянул воздух и сжал пальцами переносицу, зажмурившись так сильно, будто пытался физически остановить мысли, рвущиеся наружу. Плечи мужчины на мгновение дрогнули, но он тут же заставил себя выпрямиться. Ки Хун смотрел на него молча, слишком хорошо понимая, что тот чувствует: Ин Хо винил себя. Он позволил себе спрятаться здесь, пока расплачиваться за его исчезновение остались другие. И, наверное, самое страшное заключалось в том, что Система прекрасно понимала, куда именно бить. Где-то далеко, со стороны набережной, донёсся приглушённый смех. Здесь же, среди ветра, тёмной воды и скрипящих досок, мир снова начал трещать по швам. Ветер с воды рванул с новой силой, швырнув им в лица пригоршню колкой ледяной крошки. Чужой далёкий смех стих, растворившись в шуме прибоя. Ки Хун медленно разжал пальцы, отпуская плечо Хвана, но взгляда не отвёл. — Что мы будем делать дальше? Ин Хо не ответил сразу. Он медленно опустил руку от лица, позволяя ледяному ветру остудить горящую кожу, и повернул голову к Ки Хуну. Едва заметно качнул головой и тихо произнёс: — Ты — ничего. А я вернусь в Корею. Эти слова ударили резче, чем морозный воздух с фьорда. Ки Хун на мгновение потерял дар речи, ошарашенно всматриваясь в застывшее лицо мужчины. Внутри него волной поднялся яростный протест — тот самый, который когда-то заставлял его раз за разом бросаться в самое пекло, наплевав на здравый смысл. — Они этого и добиваются, — почти шёпотом ответил Сон, дрогнувшим голосом. — Знаю. Плевать. — Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком ровно. Будто решение уже давно было принято. — Я не собираюсь сидеть здесь, пока Джун Хо хоронит её один, — тихо произнёс Ин Хо спустя несколько секунд. — Это моя мать. Ты-то должен меня понять. Ки Хун отвёл взгляд. Понять — да. Слишком хорошо. Перед глазами на короткое болезненное мгновение вспыхнуло воспоминание: дом, тишина, от которой закладывало уши, и мать, лежащая неподвижно на полу, пока он сам в это время проходил очередной круг ада ради денег, которые уже ничего не могли изменить. Сон знал, что не имеет права останавливать Хвана. Но липкое неприятное чувство, поселившееся внутри, теперь разрослось и не давало покоя. Ки Хун не пытался скрыть, что переживает за него. Это читалось слишком явно: в напряжённой линии плеч, в том, как он всё сильнее сжимал пальцы в карманах куртки, будто удерживая себя от очередного бессмысленного спора. Ин Хо медленно повернулся к Ки Хуну лицом. Несколько секунд просто смотрел — уставший, бледный, с потемневшими глазами, — а затем положил руки ему на плечи и слегка встряхнул. — Ты должен остаться здесь, — тихо сказал Хван. — Ради собственной безопасности. Пусть хотя бы у тебя всё будет… относительно нормально. Ки Хун дёрнул головой, собираясь возразить, но слова так и не сорвались с языка. Он вовремя заставил себя замолчать. Ин Хо уже всё решил. И сейчас спорить с ним было всё равно, что пытаться остановить лавину голыми руками. Ветер снова ударил со стороны фьорда. Доски пирса жалобно скрипнули под ногами. — Когда ты уедешь? — наконец спросил Сон, и собственный голос показался ему чужим. Ин Хо машинально достал телефон, посмотрел расписание и убрал гаджет обратно. — Сегодня, — ответил он. — Вернёмся домой, я соберу необходимые вещи. Ночной поезд до Осло идёт через Восс. Если успею на автобус до Флома, дальше доберусь без проблем. Ки Хун кивнул, чувствуя, как внутри всё болезненно сжалось. Домой они возвращались в молчании. Ки Хун всю дорогу порывался что-то сказать, несколько раз открывал рот, но слова казались настолько ничтожными по сравнению с тем, что происходило, что он так и не нашёл в себе сил нарушить тишину. Оказавшись в доме, Сон прошёл на кухню, опустил пакет с фермерскими покупками на стол и, не задерживаясь ни на секунду, вышел на улицу. Спустившись с крыльца, отошёл чуть в сторону и трясущимися пальцами достал сигарету. Жадно затянулся, глядя, как огонёк мгновенно съедает табак, и уставился на тёмную тропинку, которую уже снова начинал заметать мелкий снег. Прошло совсем немного времени — может, минут десять, — когда дверь дома снова скрипнула. Ки Хун обернулся на звук. На крыльцо вышел Ин Хо. На нём была всё та же куртка, а в руке он держал небольшую дорожную сумку. Ин Хо медленно спустился по ступеням. Некоторое время мужчины просто смотрели друг на друга, а потом Ки Хун первым отвёл взгляд и нервно затянулся сигаретой, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражающее бессилие. — Напиши, когда доберёшься до Осло, — тихо сказал он, стряхивая пепел в снег. — И… вообще дай знать, что жив. Ин Хо коротко кивнул. — Постараюсь. Повисла неловкая пауза. — Если что-то пойдёт не так, — наконец произнёс Хван, — ты остаёшься здесь. Что бы ни случилось. Ки Хун резко вскинул голову. — Ин Хо... — Пообещай мне. Голос прозвучал негромко и твёрдо. Сон хотел огрызнуться. Но, глядя сейчас на Ин Хо, Ки Хун видел: тот и без того держится из последних сил. Поэтому он лишь шумно выдохнул через нос и отвёл глаза в сторону. — Ненавижу, когда ты начинаешь командовать, — пробормотал он. В уголках губ Хвана мелькнула едва заметная тень улыбки. Совсем бледная и уставшая. — Зато ты наконец научился меня слушаться. Ки Хун тихо фыркнул себе под нос. Внутри болезненно дрогнуло от осознания, насколько нормальным мог бы быть этот разговор при других обстоятельствах. Ин Хо сделал шаг ближе, будто собирался сказать что-то ещё, но вместо этого неожиданно коротко обнял Сона за плечи. Всего на секунду. Так быстро, что Ки Хун даже не сразу понял, что произошло. А потом Хван так же молча отстранился, поправил ремень сумки и, не оборачиваясь, пошёл вниз по заснеженной тропинке.

***

У Ин Хо не было ни сил, ни желания растягивать этот путь на несколько дней, изматывая себя бесконечными пересадками ради конспирации, как он делал в прошлый раз. Тогда, заметая следы, он петлял по Европе, высчитывая каждую минуту, чтобы не оставить за собой ни единой зацепки. Сейчас всё это казалось бессмысленным, глупым фарсом. Ему нужно было оказаться в Сеуле как можно быстрее. Добравшись до Осло, Ин Хо взял билет на ближайший рейс с транзитом через Финляндию. Сидя в полупустом терминале до самого объявления посадки, Ин Хо безучастно наблюдал сквозь панорамное стекло за тем, как снегоуборочные машины расчищают взлётную полосу. Дорожная сумка лежала у ног. Телефон после короткого сообщения Сону был отключён. За время перелётов Хван так ни разу и не сомкнул глаз надолго. Организм, истощённый стрессом, отчаянно требовал сна, но стоило Ин Хо на мгновение провалиться в тяжёлую полудрёму, как малейший звук заставлял его резко вздрагивать. Стук посуды на тележке бортпроводника, чужой тихий кашель в глубине салона, едва заметное изменение гула турбин — каждый шорох отзывался в теле болезненным спазмом. Но куда хуже физической усталости были мысли, роившиеся в голове. Они не давали покоя, раз за разом возвращая его в прошлое. Ин Хо было горько от того, что он так и не увиделся с матерью перед тем, как сбежать в Норвегию. Он просто исчез из её жизни на несколько лет, оставив с тревогами и вечным ожиданием. Накатившие воспоминания душили. Когда она впервые появилась в его жизни, став для него мачехой, их отношения складывались тяжело и болезненно. Подростком Ин Хо бунтовал, закрывался и воспринимал её в штыки, видя в ней лишь чужака, пытающегося занять чужое место. Однако эта тихая женщина оказалась удивительно упрямой в своей доброте. Она терпела его колкости, никогда не повышала голос и просто… была рядом. Шаг за шагом, своей повседневной заботой она смогла сделать то, что казалось невозможным — заменила ему мать. Маль Сун оберегала его, как могла, согревала их дом любовью и вырастила его, как собственного сына. Она и Джун Хо оставались тем единственным, чистым и светлым, что связывало его с прежней жизнью. И особенно болезненно внутри засело другое: он не успел на мунджунг. Из-за задержки рейса всё сдвинулось на несколько часов, и к моменту, когда самолёт, наконец, приземлился в международном аэропорту Инчхона, основные поминки уже закончились. Он не помогал принимать гостей. Не сидел у портрета матери вместе с Джун Хо. Не встречал соседей поклонами. Не разделил ни одной из обязанностей старшего сына. От этих мыслей в груди поднималась глухая тяжесть. Даже проститься по-человечески ему не позволили. Или он сам оказался этого недостоин. Корея встретила его совсем не так, как провожала Норвегия. Вместо чистого морозного воздуха Эурланна, здесь был промозглый сырой холод и тяжёлый зимний смог, зависший над мегаполисом. Свинцовое небо низко прижималось к земле, а редкий мелкий дождь вперемешку с ледяной крупой мгновенно превращал асфальт в грязное скользкое месиво. Этот город, некогда бывший родным, сейчас казался Ин Хо огромным задыхающимся чудовищем. Дождавшись на багажной ленте свою сумку, Хван поспешил покинуть душный терминал. Он двигался быстро, пряча лицо за воротником куртки и низко надвинутой кепкой. Оказавшись на улице, он не стал терять ни минуты и сразу направился к стоянке, где поймал такси. Назвав водителю конечный пункт, Ин Хо откинулся на заднее сиденье и уставился в окно. В голове стояла странная, оглушающая пустота. За бесконечные часы перелётов Ин Хо успел передумать обо всём сразу и в итоге будто выжег внутри последние остатки эмоций. Теперь мысли двигались медленно и вязко. Такси высадило его в знакомом районе уже ближе к одиннадцати. Дождь к этому времени почти прекратился, но влажный ветер всё ещё гонял по тротуарам ледяную морось. Ин Хо расплатился с водителем, забрал сумку и некоторое время просто стоял у края дороги, глядя на окна многоэтажки, где жил Джун Хо. Он не знал, сколько так простоял. В нескольких окнах ещё горел свет. Где-то наверху мелькнула чужая тень, за тонкими шторами двигались чьи-то обычные жизни: ужины, разговоры, телевизоры. Всё это казалось настолько далёким и нереальным, будто он смотрел на мир через толстое мутное стекло. Сделать последний шаг оказалось неожиданно трудно. Ин Хо медленно втянул холодный влажный воздух и двинулся к подъезду. Лифт он проигнорировал. Хотелось хоть чем-то занять тело, заглушить напряжение нагрузкой. Чем выше он поднимался, тем тяжелее становилось дышать. Поднявшись на нужный этаж, Ин Хо остановился перед дверью квартиры и несколько секунд просто стоял неподвижно. Затем медленно поднял руку и постучал. Коротко. Пауза. Ещё два удара подряд. Старый дурацкий ритм, который они придумали ещё в детстве, чтобы узнавать друг друга без слов. За дверью долго стояла тишина. Ин Хо уже успел почувствовать, как внутри снова начинает натягиваться тревога, но замок, наконец, щёлкнул, и дверь открылась. Джун Хо выглядел так, будто за последние сутки постарел сразу на несколько лет. Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, а обычно аккуратно уложенные волосы были растрёпаны так, словно он бесконечно запускал в них пальцы. Но хуже всего были глаза: красные, воспалённые от бессонницы, они казались совершенно пустыми. Несколько секунд братья просто молча смотрели друг на друга. Никакие слова сейчас всё равно ничего бы не изменили. Ин Хо первым шагнул вперёд, переступая порог. За его спиной тихо захлопнулась дверь, отрезая шум лестничной клетки. И только после этого Джун Хо резко втянул воздух, будто всё это время держал себя из последних сил. Он шагнул к брату и крепко вцепился пальцами в его куртку. Ин Хо сразу прижал его к себе, обхватив руками за плечи. Джун Хо дрожал. Не сильно, едва заметно, но Ин Хо чувствовал это всем телом. Чувствовал, как младший брат отчаянно пытается не сорваться. Сам Ин Хо тоже зажмурился на короткое мгновение, уткнувшись лбом в его висок. Через некоторое время Ин Хо медленно открыл глаза и чуть отстранился, удерживая брата за плечи. Несколько секунд молчал, будто слова застряли где-то внутри, а потом тихо произнёс: — Прости меня. Это моя вина. Джун Хо резко мотнул головой. — Нет, — голос сорвался, и ему пришлось судорожно втянуть воздух. — Не говори так. Ин Хо лишь опустил взгляд, не собираясь спорить вслух. Для себя он всё уже давно решил. Если бы он остался там… если бы продолжил делать вид, что умеет жить с кровью на руках, если бы не попытался вырваться из этого болота, мать сейчас была бы жива. Эта мысль вызвала почти физическое отвращение. И всё же продолжала возвращаться снова и снова. Система намеренно оставляла человеку только два варианта: либо сдохнуть самому, либо смотреть, как умирают те, кого ты любишь. Пальцы Джун Хо сильнее сжались на его куртке. — Хён, — тихо произнёс он, — я тебя не виню. Слышишь? Ин Хо поджал губы и отвёл взгляд. Приговор себе он уже вынес, и никакие слова, убеждающие в обратном, не могли его переубедить. Он долго стоял под горячей водой, оперевшись ладонями о кафельную стену. Пар заполнил тесную ванную, оседая влагой на зеркале, но тепла мужчина почти не чувствовал. Казалось, холод въелся куда-то глубоко под кожу и теперь уходить не собирался. Когда он вышел, Джун Хо сидел на кухне. На столе горела тусклая лампа, рядом стояли две кружки с давно остывающим чаем. Младший брат молча поднялся и достал из верхнего шкафа початую бутылку бренди. Ин Хо вопросительно посмотрел на него. — Нашёл у матери, — хрипло пояснил Джун Хо. Он налил совсем немного — скорее по привычке, чем из желания напиться. Разговор не складывался. Они пытались говорить о каких-то мелочах: о дороге, о погоде в Норвегии, о том, как тяжело сейчас добираться из аэропорта из-за пробок. Фразы звучали рваными, бессмысленными и почти сразу умирали в тишине. Ин Хо держал в руках стакан, медленно перекатывая тёмную жидкость по стеклу. Алкоголь обжигал горло, но внутри по-прежнему оставалась только пустота. Он прикрыл глаза, устало потёр лицо ладонью и только тогда неожиданно почувствовал влагу на щеке, даже не сразу поняв, что это слёзы. Ближе к двум ночи разговор окончательно выдохся сам собой. Алкоголь закончился ещё час назад, а слова становились всё реже и тяжелее. Усталость наваливалась медленно, превращая мысли во что-то вязкое. Перед тем как разойтись по комнатам, Джун Хо молча протянул Ин Хо папку с документами. Тот открыл её уже в спальне. Несколько листов официального заключения. Сухие медицинские формулировки, цифры, время смерти. «Острая сердечная недостаточность». Никаких следов насилия, токсинов и оснований для возбуждения дела. Ин Хо долго смотрел на строчки, не моргая. Потом медленно закрыл глаза. Он слишком хорошо понимал, что это значит. Система никогда не работала грязно, если хотела не запугать, а именно показать силу. Чистая смерть. Тихая. Такая, после которой полиция разведёт руками, а родственникам останется только подписать бумаги. Хван сжал пальцы на краю листа. В памяти против воли всплыли старые разговоры, закрытые отчёты и названия препаратов, о существовании которых обычные люди даже не подозревали. Некоторые из них распадались в крови за считанные часы, оставляя после себя лишь картину естественной остановки сердца. Этого нельзя было доказать, но Ин Хо и не нужны были доказательства. Он отложил документы и лёг поверх одеяла, не раздеваясь. Перевернулся набок и машинально обхватил себя руками, словно пытаясь удержать внутри что-то разваливающееся. Сон не приходил. За окном шумел ночной город, где-то далеко проезжали машины, а цифры электронных часов медленно сменяли друг друга в темноте комнаты. Ин Хо лежал с открытыми глазами и думал только о том, что они добрались до неё из-за него.

***

Утро встретило тошнотой и тяжёлой тупой болью в висках. Алкоголь, перелёты и нервное напряжение смешались в организме в один ком. Ин Хо долго стоял под ледяным душем, позволяя холодной воде стекать по затёкшей шее и плечам. Это не помогало, но хотя бы немного приводило мысли в порядок. На кухне он механически съел что-то из того, что оставил Джун Хо — кажется, рис и яйца. Вкус еды не ощущался совсем. Ин Хо просто заставил себя проглотить несколько ложек, чтобы заглушить неприятную пустоту и тянущее чувство под рёбрами. В квартире стояла странная, болезненная тишина. Кремацию назначили на два часа дня. До этого времени оставалось ещё несколько часов, но оба брата будто боялись смотреть на часы. Джун Хо собирался молча, сосредоточенно проверяя документы и периодически отвечая на звонки. Его голос при этом звучал чуждо. Ин Хо сидел у окна с кружкой давно остывшего кофе и смотрел на серое небо над Сеулом. После церемонии он собирался заехать в квартиру матери. Скрываться не видел смысла. Когда стрелки часов неумолимо приблизились к назначенному времени, внутри у Ин Хо будто разом сработал старый, давно изученный предохранитель. Все эмоции отключились в один щелчок. В муниципальном крематории Сеула было сыро, пахло сырым бетоном и приторно-сладким дымом благовоний. У Джун Хо, как у главного распорядителя, на рукаве была белая повязка с двумя чёрными полосами. Ин Хо свою надевать не стал — посчитал, что не имеет на это права. Процесс шёл своим чередом, но для Ин Хо всё происходящее казалось дурным сном. Голоса людей, подходивших высказать соболезнования, доносились будто из-под толщи воды — глухие, неразборчивые, смазанные. — Крепись, Джун Хо... — Какое несчастье, такая хорошая женщина была... Ин Хо молча кланялся в ответ, выполняя ритуал на автопилоте. Но куда отчётливее дежурных слов сочувствия он ловил на себе другие знаки — тяжёлые, косые, осуждающие взгляды пожилых женщин. Это были немногочисленные подруги Маль Сун. Старухи сбились в кучку чуть поодаль, прикрывая рты ладонями, но их тихий ядовитый шёпот то и дело долетал до его ушей. Но внутри ничего даже не колыхнулось. Оскорбления соседок были ничем по сравнению с тем судом, который он сам устроил себе в голове. Они были правы. Он действительно был плохим сыном. Когда гроб медленно поехал по направлению к печи, Джун Хо не выдержал — плечи младшего брата задрожали, он шумно втянул воздух. Ин Хо лишь сильнее сжал челюсти, глядя на то, как тяжёлые металлические двери закрываются, отсекая от них Маль Сун навсегда. Что-то внутри болезненно дёрнулось. Ин Хо резко отвернулся, прижав кулак ко рту. Не выдержав, быстрым шагом вышел из зала, почти не замечая людей вокруг. В груди стало тесно, будто воздух внезапно перестал проходить в лёгкие. Он толкнул тяжёлую дверь и вышел на улицу. Холодный влажный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Обогнув здание, Ин Хо остановился в узком проходе между бетонной стеной и металлическим ограждением. Здесь не было людей — только ветер гонял по мокрому асфальту редкие хлопья грязного снега. Мужчина запрокинул голову, прислонившись затылком к холодной стене, и дрожащими пальцами достал сигареты. Зажигалка сработала не сразу. Первую затяжку он сделал слишком глубоко и тут же закашлялся, сгибаясь пополам. Горло обожгло дымом, глаза защипало ещё сильнее. Несколько секунд мужчина просто стоял, тяжело дыша и глядя куда-то себе под ноги. Когда он вернулся в здание, шумная вереница людей уже разошлась. В холле стало пусто и неестественно тихо. Джун Хо сидел на одной из скамей у противоположной стены, низко опустив голову. Руки бессильно свисали между коленей, плечи поникли так, будто из него разом выдернули внутренний стержень. Подойдя ближе, Ин Хо молча положил ладонь ему на плечо и опустился рядом. Джун Хо не поднял головы, но Ин Хо почувствовал, как тот едва заметно расслабился под его рукой, принимая это безмолвное присутствие. Спустя некоторое время из внутренних помещений вышел служащий крематория. В руках он нёс белую керамическую урну, обёрнутую светлой тканью. Братья одновременно поднялись. Ин Хо шагнул вперёд и принял урну из рук мужчины. Керамика оказалась пугающе тёплой. От этого ощущения по позвоночнику мгновенно пробежал холод. К тому времени, как братья добрались до семейного колумбария, небо затянуло тяжёлыми тучами, и снова начал срываться мелкий холодный дождь. Ин Хо не был здесь с самых похорон жены. За это время он успел убедить себя, что прошлое осталось где-то далеко позади, похороненное под слоями крови, чужих смертей и лет внутри Системы. Но стоило вновь увидеть ровные ряды каменных ниш и фотографии за стеклом, как внутри неприятно дрогнуло что-то старое, давно не тронутое. Они с Джун Хо молча поднялись по мокрым ступеням. Служащий колумбария помог установить урну в свободную нишу рядом с отцом семьи. Всё происходило тихо, буднично и пугающе спокойно. Ин Хо почти не слушал объяснений смотрителя. Его взгляд зацепился за фотографию чуть ниже. Джин Э. Женщина улыбалась со снимка так спокойно и тепло, будто всё ещё существовал какой-то другой мир, в котором никто из них не оказался сломан. Ин Хо замер. Джун Хо что-то тихо сказал рядом, но слова прошли мимо. Мужчина медленно шагнул ближе, продолжая смотреть на фотографию. Он не мог понять, что чувствует сейчас. Боль была слишком большой, чтобы помещаться внутри целиком. Поэтому сознание словно отключало её частями, оставляя только тупую тяжесть под рёбрами и ощущение усталости. Дождевые капли медленно стекали по камню, по стеклу, по краям металлических табличек с именами. Ин Хо смотрел на лицо жены, понимая, насколько давно перестал быть человеком, которым она когда-то его знала. Мужчина медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев холодного стекла. Движение вышло почти невесомым, осторожным, словно он боялся спугнуть призрак прошлого. Под стеклом всё так же стояла фотография — её спокойная улыбка, застывшая во времени, казалась мучительно живой. На короткое мгновение Ин Хо прикрыл глаза. Когда-то, в первые недели после её смерти, ему хотелось перестать чувствовать. Не жить дальше, не просыпаться по утрам, не дышать. Просто исчезнуть вслед за ней, потому что мир без неё казался пустым и бессмысленным. Теперь боль была другой. Не острой, не рвущей на части, а тяжёлой и вязкой. Она медленно душила. Ин Хо убрал руку от стекла и ещё несколько секунд просто стоял неподвижно. Позади тихо переминался с ноги на ногу Джун Хо, не решаясь нарушить молчание. Наконец Ин Хо глубоко втянул холодный воздух и отвернулся. Братья медленно пошли к выходу из колумбария. Ветер шевелил голые ветви деревьев и глухо завывал где-то между рядами каменных ниш. Уже в машине Джун Хо негромко сказал, что заказал поминальную еду из ресторана неподалёку от дома матери. Только для них двоих. Ин Хо молча кивнул, глядя в окно. По дороге они почти не разговаривали. Заехали за пакетами с едой — тёплые пластиковые контейнеры быстро заполнили салон запахом риса, бульона и жареной рыбы. Когда машина остановилась у знакомого дома, Ин Хо почувствовал, как внутри снова что-то болезненно сжалось. Поднявшись на нужный этаж, он долго смотрел на дверь квартиры, прежде чем прозвучал щелчок дверного замка. Ин Хо медленно переступил порог и замер. На полке у входа аккуратно стояла обувь. Чувствовался слабый запах стирального порошка, еды и цветочного освежителя воздуха. На вешалке висела её тёплая кофта, будто Маль Сун просто вышла ненадолго и должна была вернуться с минуты на минуту. Ин Хо снял обувь, сделал несколько шагов вперёд и остановился посреди гостиной, не зная, куда смотреть. Взгляд цеплялся за мелочи: кружка на подоконнике, сложенный плед на диване, очки, оставленные на краю стола. Следы чужой жизни, которая оборвалась слишком внезапно. По его вине. Поминальный обед прошёл почти в полной тишине. Они с Джун Хо сидели друг напротив друга за низким столом и механически ели заказанную из ресторана еду. По традиции, часть блюд сначала поставили перед фотографией Маль Сун рядом с зажжёнными благовониями. Ин Хо ел, не чувствуя вкуса. Только иногда поднимал взгляд и замечал, что Джун Хо украдкой смотрит на него — долго, тревожно, будто пытаясь убедиться, что старший брат всё ещё здесь. Когда со стола убрали посуду, Джун Хо неожиданно крепко сжал ладонью его плечо. — Пообещай, что не станешь пытаться мстить, — тихо сказал он. — Это её не вернёт. Потерять ещё и тебя я не хочу. Внутри болезненно сжалось. Ин Хо поднял глаза на брата, замечая, насколько тот выглядел измученным. Младший сейчас буквально держался на остатках сил. Несколько секунд старший Хван молчал. — Пообещай, что вернёшься в Норвегию, — добавил Джун Хо уже тише. Ин Хо поджал губы и отвёл взгляд, уставившись куда-то за плечо брата. — Вернусь, — после паузы произнёс он. Позже, когда квартира погрузилась в вечернюю тишину, Ин Хо медленно пошёл по коридору. Дверь в комнату матери была приоткрыта. Он остановился на пороге, несколько секунд просто смотрел внутрь, а затем щёлкнул выключателем. Тёплый жёлтый свет мягко разлился по комнате. Аккуратно застеленная кровать. Небольшой флакон духов на тумбочке. Книги, сложенные ровной стопкой. Даже воздух был всё тем же — смесь стирального порошка, какого-то крема и чего-то неуловимо домашнего. Ин Хо медленно прошёлся вдоль стены, машинально касаясь пальцами знакомых вещей. У тумбочки мужчина задержался дольше. В рамках стояли фотографии. На одной — они все вместе: отец, ещё совсем юный Джун Хо, сам Ин Хо и Маль Сун. Снимок был старым, немного выцветшим, но лица на нём светились таким простым и спокойным счастьем, что смотреть становилось почти больно. На другой фотографии рядом с ним стояла Джин Э. Оба улыбались в камеру. Кажется, снимок сделали незадолго до свадьбы. Ин Хо долго смотрел на него, не двигаясь. Потом медленно опустился на корточки и открыл нижний ящик тумбочки. Скорее по привычке. Когда-то они с Маль Сун прятали там шоколадные батончики от Джун Хо — у того в детстве были проблемы с зубами. Это была их маленькая тайна, о которой младший брат, конечно же, всё равно догадывался. Ин Хо ожидал увидеть пустоту, но батончики лежали внутри. Только срок годности на упаковке давно закончился. Рядом, поверх каких-то аккуратно сложенных бумаг лежал обычный белый конверт. На нём знакомым почерком было написано: Ин Хо.