16. Напоминание

Ин Хо сидел на краю кровати в своей бывшей комнате, не включая верхний свет, и держал в едва заметно подрагивающих руках конверт. Он пах комодом матери — запах из прошлого, который никак не вязался с тишиной опустевшей квартиры. Ин Хо закрыл глаза, сделав медленный рваный вдох. В голове набатом стучала мысль: когда она это написала? Месяц назад? Год или больше? Знала ли она, чувствовала ли, что её старший сын больше никогда не переступит порог этого дома при её жизни? Ему казалось, что если он сейчас вскроет бумагу, то разрушит ту хрупкую иллюзию её присутствия, которая ещё держалась в комнатах. Письмо было материальным доказательством финала. Точкой, после которой Маль Сун больше никогда ничего ему не скажет. Боль под рёбрами, на время затихшая, снова начала разрастаться, заполняя собой всё пространство грудной клетки. Ин Хо перевернул конверт. Клей от времени уже слегка подсох. Мужчина поддел край пальцем, осторожно доставая сложенный вдвое лист. Долго смотрел на знакомый почерк, не решаясь начать. Буквы были чуть неровными, местами расплывшимися от нажима ручки — такими знакомыми, что от одного взгляда на них внутри начинало болезненно сводить грудь. Хван медленно провёл большим пальцем по краю листа и устало потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Только после этого заставил себя опустить взгляд ниже. «Здравствуй, сын. Наверное, если ты читаешь это письмо, значит, я опять не смогла сказать тебе что-то вслух. С возрастом некоторые вещи почему-то становятся труднее, хотя должно быть наоборот. Я долго думала, стоит ли вообще писать тебе. А потом решила, что всё-таки хочу. Хочу, чтобы ты знал одну вещь, которую, кажется, так и не смог до конца принять: ты никогда не был для меня чужим ребёнком. Когда я впервые увидела тебя, ты смотрел на меня очень сердито. Честно говоря, я тогда очень испугалась. Но потом ты заболел и несколько дней не выходил из комнаты. А ночью пришёл на кухню, думая, что дома все спят, и долго сидел у стола, завернувшись в одеяло. Ты был ещё совсем мальчишкой. И в тот момент я вдруг поняла, что уже люблю тебя. Не потому что должна. Просто люблю — и всё. Мне всегда хотелось, чтобы вы с Джун Хо знали: я никогда не делила вас на «своего» и «чужого». Я одинаково переживала за вас обоих. Одинаково гордилась. Радовалась каждому твоему успеху, даже если ты сам считал его незначительным. Помнишь, как ты однажды принёс домой грамоту из школы и бросил её на стол так, будто она ничего не значит? Я потом ещё несколько дней показывала её подругам». Ин Хо судорожно втянул воздух. Перед глазами на мгновение всплыло то далёкое время: кухня, запах жареной рыбы, раздражение от собственного подросткового смущения и Маль Сун, которая хвалила его. Он тогда разозлился. Взгляд мужчины дрогнул и снова вернулся к письму. «Мне очень жаль, что я не смогла помочь тебе, когда умерла Джин Э. Я видела, как тебе больно. Видела, как ты постепенно закрываешься от всех нас, но не знала, как до тебя дотянуться. Иногда чужую боль невозможно облегчить, как бы сильно этого ни хотелось. Я не обижалась на тебя за то, что ты исчез. После смерти твоего отца мне тоже было очень больно. Ты ушёл не потому, что разлюбил нас или забыл. Ты просто спасался от этой боли так, как умел. Ин Хо. Мой дорогой мальчик. Где бы ты сейчас ни был, какую бы тяжёлую ношу ни нёс на своих плечах, пожалуйста, не кори себя ни за что. Я ни на минуту не переставала верить в тебя и молиться о том, чтобы ты, наконец, нашёл свой покой. Чтобы ты снова научился дышать и улыбаться так, как улыбался когда-то давно. Если тебе когда-нибудь станет слишком тяжело и покажется, что весь мир повернулся к тебе спиной, просто вспомни, что в этом доме тебя всегда любили и ждали.

Твоя мама».

Лист дрогнул в его руках. Ин Хо выдохнул, и письмо выскользнуло из пальцев, мягко соскользнув на пол. Грудь сдавило так сильно, что дышать стало физически больно. Он зажмурился, до боли стискивая зубы, но одна-единственная слеза всё же скатилась по щеке. Система могла отобрать у него её жизнь. Могла превратить этот день в изощрённую пытку. Но эту измятую тетрадную страницу они забрать у него не могли. Ин Хо вдруг отчаянно захотел снова стать тем мальчишкой, сидящим ночью на кухне в одеяле. Тогда ему тоже было больно. Тогда мир уже однажды рухнул вместе со смертью матери, и появление в доме чужой женщины казалось предательством по отношению к ней. Ин Хо злился, закрывался, цеплялся за эту обиду изо всех сил. Но тогда за его спиной ещё не тянулся этот бесконечный груз ошибок, крови и решений, которые уже невозможно исправить. Тогда всё ещё казалось временным. Казалось, что однажды он обязательно справится со всем этим. Мужчина наклонился, поднял с пола письмо и некоторое время просто смотрел на знакомый почерк, будто боялся, что стоит отвернуться, и последние следы её присутствия исчезнут тоже. Затем аккуратно сложил лист по старым сгибам и убрал в карман.

***

Ки Хун толкнул входную дверь плечом и вошёл в дом, стряхивая с куртки налипший снег. Лопату он оставил на крыльце. Руки гудели от холода и усталости после расчистки дорожки. Тёплый воздух встретил его запахом дерева и едва уловимым ароматом трав из заварки, но вместо привычного уюта внутри поселился холод. Раньше одиночество не пугало его так сильно. Когда Ки Хун пытался выйти на след организаторов и жил в мотеле один, тишина казалась даже удобной. Но за последние полтора месяца он слишком привык к чужому присутствию рядом. Сон стянул перчатки, прошёл на кухню, опустился на стул и потёр лицо ладонями. Взгляд сам собой метнулся к телефону, лежащему рядом на столе. Никаких сообщений. Он прекрасно понимал, что Ин Хо сейчас не до него. Понимал и всё равно ждал, будто это могло что-то изменить. За окном медленно сгущались сумерки. Ветер снова начал швырять в стёкла снег. И где-то далеко, со стороны фьорда глухо загудел паром. Ки Хун уставился в окно, ловя себя на мысли, что боится того, что Ин Хо может не вернуться. Чтобы не сойти с ума от тишины и затягивающего вглубь беспокойства, Ки Хун заставил себя заняться бытовыми вещами. На кухне уже несколько дней стояли немытые тарелки. В раковине засохли остатки соуса, а на столе валялась пустая упаковка из-под замороженных котлет, которые он разогревал вчера вечером. Сон долго смотрел на этот беспорядок, будто не понимая, с чего начать, а потом всё-таки закатал рукава и включил воду. Ки Хун механически мыл посуду, вытирал стол, складывал продукты по местам. Несколько раз ловил себя на том, что прислушивается к звукам. Закончив с уборкой, мужчина открыл холодильник и некоторое время бездумно смотрел внутрь. Нужно было съесть что-нибудь нормальное — хотя бы потому, что последние дни он питался как попало. Он достал котлеты, начал нарезать овощи, но уже через пару минут понял, что не сможет проглотить ни куска. Ком в горле стоял слишком плотно. Ки Хун раздражённо бросил нож в раковину и, тяжело выдохнув, ушёл к себе. Некоторое время пытался читать, но смысл ускальзывал почти сразу. Одну и ту же страницу он перечитал несколько раз. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные строчки. В какой-то момент Ки Хун с раздражением захлопнул книгу и резко сел, проводя ладонью по лицу. В комнате стало душно. Он накинул куртку, сунул в карман сигареты и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо сразу, заставив лёгкие болезненно сжаться после тёплого дома. Ки Хун спустился с крыльца, остановился под деревом и закурил, жадно втягивая дым. После ещё некоторое время стоял неподвижно, глядя на тлеющий кончик сигареты, а потом вдруг понял, что возвращаться в дом совсем не хочется. Он медленно пошёл вниз по улице, засунув руки в карманы куртки. Снег под ботинками тихо поскрипывал, а редкие фонари отбрасывали на дорогу длинные пятна света. Навстречу пару раз попадались соседи. Кто-то тащил пакеты из магазина, кто-то выгуливал собаку. Ки Хун машинально кивал в ответ на приветствия, даже не вслушиваясь в слова. Когда впереди показался дом Грете, Сон невольно замедлил шаг. В окнах горел свет. На кухне мелькнула чья-то высокая фигура — к ней вчера приехал сын. На секунду Ки Хун поймал себя на желании зайти внутрь, снова сесть за стол, услышать спокойный голос Грете и хотя бы ненадолго перестать думать. Мотнув головой, отвернулся. Прошёл дальше, к окраине посёлка, где дорога постепенно переходила в узкую тропу между скал. Ветер здесь был сильнее. Он налетал резкими порывами, пробираясь под воротник куртки и обжигая лицо холодом. Ки Хун поднялся чуть выше по склону и остановился, переводя дыхание. Небо над Эурланном было глубоким, почти чёрным. И где-то высоко-высоко, над острыми вершинами гор медленно дрожали слабые зеленоватые полосы северного сияния. Совсем бледные, едва заметные. Неподалёку раздался собачий лай. Ки Хун вздрогнул и обернулся — из-за поворота тропы показались несколько местных собак, бегущих по снегу друг за другом. Заметив человека, животные резко замедлились. Одна из собак настороженно замерла, другая коротко тявкнула, а потом крупный пёс вдруг принюхался и почти сразу сорвался с места. Ки Хун невольно улыбнулся, узнавая Бьорна. — Эй, — тихо выдохнул он. Пёс с радостным лаем подлетел к нему, едва не снеся с ног, и тут же ткнулся холодным носом в ладонь. Ки Хун присел на корточки, трепля густую шерсть у него на шее. — Привет, дружище. Бьорн шумно засопел, виляя хвостом так энергично, что снег разлетался вокруг. Остальные собаки, убедившись, что опасности нет, быстро потеряли интерес и снова унеслись куда-то вниз по склону. Ки Хун ещё немного почесал пса за ухом, чувствуя, как тот доверчиво наваливается ему под руку. Стало чуть легче, но только на секунду. Где-то неожиданно раздался протяжный крик. Ки Хун невольно поднял голову. Высоко в небе, почти сливаясь с темнотой, пролетела морская птица — кажется, чайка или крупный северный поморник. Её хриплый крик эхом прокатился между скал, неприятно резанув по нервам. Улыбка медленно сошла с лица Ки Хуна. В груди снова зашевелилось знакомое тяжёлое беспокойство. Он машинально поёжился, поднялся на ноги и, бросив последний взгляд на тусклые зеленоватые полосы северного сияния над горами, медленно двинулся обратно к дому. Не успел он сделать и пары шагов по тропе, как Бьорн вдруг резко замер. Уши пса встали торчком, шерсть на загривке поднялась дыбом, а из груди вырвалось низкое предостерегающее рычание. Он смотрел куда-то в сторону, в густую тень между расколотыми скалами. Ки Хун остановился, всматриваясь в темноту. Спустя секунду среди серых заснеженных валунов мелькнул силуэт. Песец. Полярная лисица, судя по всему, спустилась ближе к посёлку в поисках пропитания. Зверь замер, блеснув бусинами глаз, оценивая обстановку. Этого секундного промедления Бьорну хватило. Он с лаем сорвался с места. Песец молнией метнулся в сторону, растворяясь среди камней. Пёс унёсся следом. Ки Хун лишь хмуро проводил их взглядом. Шум погони быстро затих где-то внизу, и на тропу снова опустилась тишина. Дорога назад заняла больше времени. Холод успел пробрать до самых костей, а поднявшийся ветер упрямо бил в лицо, мешая идти. Когда Ки Хун, наконец, переступил порог дома, с усталым раздражением заметил, что печь потухла. Нужно было снова идти на улицу, разводить огонь, выгребать золу. Но желания возиться с дровами не нашлось. Сил просто не осталось. Вдобавок ко всему, от резкой смены температур и долгой ходьбы шрам стало тянуть. Ки Хун дошёл до своей комнаты, на ходу скинул ботинки и прямо так, в куртке, рухнул на кровать поверх одеяла. В комнате тихо, едва слышно гудел электрический обогреватель, пытаясь разогнать подступающий от углов холод. Уткнувшись носом в воротник куртки, Ки Хун закрыл глаза, надеясь, что этого слабого искусственного тепла хватит до утра. Ночью Ки Хун почти не спал. Он то проваливался в тяжёлую вязкую дремоту, то резко выныривал из неё, вздрагивая всем телом, будто падая с высоты. Сон был рваным, беспокойным и каким-то болезненно холодным. Наверное, дело было в остывшем доме. Ки Хуну снилось что-то смазанное, неуловимое. Тёмные коридоры. Вода, в которой что-то затягивало на самое дно. Красные огни, расплывающиеся в густом тумане. Чьи-то шаги. Крики. Иногда среди этого хаоса мелькало лицо Ин Хо — бледное, застывшее, словно Ки Хун всё время пытался догнать его, но не успевал буквально на секунду. Каждый раз сердце тревожно замирало, а потом начинало колотиться так сильно, что становилось трудно дышать. Проснувшись очередной раз среди ночи, Ки Хун несколько секунд лежал неподвижно, вслушиваясь в завывание ветра за стенами дома. Комната окончательно остыла. Изо рта вырывался едва заметный пар. Он натянул одеяло выше, закрыл глаза и почти сразу снова провалился обратно в тревожное забытьё. Утро оказалось серым и тяжёлым. Ки Хун проснулся разбитым, с неприятной ломотой в теле и замёрзшими конечностями. Голова была мутной после бессонной ночи. Тревога только усилилась. Он долго лежал неподвижно, глядя в потолок и слушая, как ветер скребётся в стены дома. Вставать не хотелось. Но холод постепенно становился невыносимым. Ки Хун всё-таки заставил себя подняться и первым делом пошёл разжигать печь. Дом медленно оживал, наполняясь сухим потрескиванием дров и запахом дыма. Сон как раз ставил чайник, когда снаружи послышался приглушённый лай Бьорна, а затем — осторожный стук в дверь. На пороге стояла Грете. — Доброе утро, — мягко сказала она. — Я испекла слишком много булочек с корицей и решила занести часть вам. Иначе Виктор съест всё за раз. Она улыбнулась, но почти сразу внимательный взгляд задержался на лице Ки Хуна. — Вы плохо спали. Ки Хун машинально коснулся ладонью шеи и слабо усмехнулся. — Видимо, заметно. Мужчина принял из её рук тёплый контейнер, от которого тянуло свежей выпечкой. Несколько секунд помялся, а потом всё-таки отступил в сторону, придерживая дверь. — Зайдёте? Он ожидал вежливого отказа, но Грете неожиданно кивнула. — Ненадолго. Бьорн тут же первым протиснулся в дом, стряхивая снег с шерсти прямо в прихожей. Ки Хун тихо фыркнул себе под нос и закрыл за ними дверь. Пока чайник медленно нагревался на плите, Грете сняла верхнюю одежду и устроилась за столом, привычно оглядывая кухню внимательным хозяйским взглядом. Дом всё ещё не успел толком прогреться после ночи, и от стен тянуло холодом. Ки Хун молча достал кружки и заварил травяной чай. Некоторое время они сидели в тишине, слушая потрескивание дров в печи. Грете сделала маленький глоток и осторожно, будто заранее понимая, что лезет на тонкий лёд, кинула взгляд в сторону коридора. — Господин Хван ещё не вернулся? Ки Хун замялся. Пальцы сильнее сжались вокруг горячей кружки. — Нет, — коротко ответил он и почти сразу отвёл взгляд. Говорить об этом сейчас не хотелось совершенно. Тревога внутри и без того расползалась слишком быстро. Поэтому он поспешил сменить тему. — Вчера видел песца у склона. Грете сразу мягко улыбнулась. — Правда? Значит, морозы ещё усилятся. Они часто подходят ближе к посёлку перед сильным похолоданием. Она поставила кружку на стол и добавила уже чуть теплее: — Бьорн вечно пытается за ними гоняться. Но ни разу ещё не догнал. Будто услышав своё имя, пёс поднял голову от коврика у печки и лениво махнул хвостом. Ки Хун невольно усмехнулся. Разговор постепенно перетёк в какие-то совсем обычные мелочи. Грете рассказывала, что ночью ветер сорвал дверь у старого сарая, Виктор с утра ругался из-за замёрзшего двигателя машины, а местный рыбак в очередной жаловался, что залив в этом году слишком быстро затягивает льдом. Ки Хун слушал вполуха, иногда кивая. Это спокойное бормотание понемногу вытаскивает его из липкой тревоги, в которую он проваливался последние дни. Хотя бы ненадолго. В какой-то момент Грете между делом упомянула, что собиралась сегодня заглянуть на ферму. Ки Хун сразу поднял взгляд. — Далеко? — Около часа пешком, — ответила женщина. Сон помедлил лишь секунду. — Я бы тоже прогулялся. Фраза прозвучала слишком быстро, и Ки Хун тут же отвёл взгляд, будто стараясь сделать вид, что ничего особенного не сказал. — Дома уже стены давят. Грете внимательно посмотрела на него поверх кружки, но ничего лишнего спрашивать не стала. — Тогда пойдём вместе, — просто ответила она. — Если вы не против пройтись пешком. Ки Хун только коротко кивнул. Примерно через полчаса они вышли из дома. Грете нужно было ненадолго зайти к себе, взять какие-то вещи и предупредить сына, который собирался её подвезти. Ки Хун остался ждать снаружи. Он стоял чуть в стороне, курил, наблюдая за играющими детьми. Небо снова затянуло серой пеленой обещавшей новый снегопад. Через некоторое время входная дверь дома хлопнула. Ки Хун обернулся. На крыльцо вышел высокий молодой мужчина. Заметив Ки Хуна, он на секунду замедлился, а потом всё-таки подошёл ближе. — Виктор, — коротко представился он, протягивая руку. Его английский звучал с едва заметным акцентом. — Ки Хун. Рукопожатие получилось крепким и чуть настороженным. На этом разговор закончился. Виктор лишь кивнул и направился к припаркованной у дома машине. Сон то и дело ловил на себе его быстрые, внимательные взгляды. Не враждебные, скорее оценивающие. И спустя пару секунд до него вдруг дошло, как именно это может выглядеть со стороны. Чужой мужчина снимает у них дом, что часто даёт повод общаться с его матерью. Теперь ещё и собирается куда-то идти с ней вдвоём. Ки Хун поспешно отвёл взгляд, чувствуя неожиданную неловкость. Через несколько минут из дома вышла Грете — уже в тёплой куртке, с небольшим тканевым рюкзаком за плечами. — Готовы? — спросила она, натягивая перчатки. Ки Хун кивнул. Дорога к ферме петляла вверх по склону, постепенно уводя прочь от центра Эурланна. Домики посёлка редели, пока окончательно не остались позади, уступив место величественной молчаливой долине. Летом эти бескрайние луга наверняка сочно зеленели и цвели, но сейчас долина спала под плотным слоем из снега и льда. Острые вершины гор подпирали серое, налившееся свинцом небо. Зимняя стихия, однако, быстро напомнила о себе. Под свежим слоем утреннего снега скрывался лёд. Дорога местами становилась настоящим испытанием, особенно на подъёмах. Ки Хун пару раз сильно оступился и едва не полетел на землю, в последний момент чудом ловя баланс и тихо чертыхаясь по-корейски. От резких движений бок снова предупреждающе отозвался тянущей болью, заставляя поморщиться. На очередном крутом повороте, где тропа сужалась между скальной стеной и обрывом, нога Грете тоже неожиданно поехала по скрытой наледи. Женщина коротко ахнула, теряя равновесие, но Ки Хун, чьё внимание после собственных промахов было обострено, среагировал мгновенно. Он резко подался вперёд и крепко перехватил её за локоть, удерживая на ногах. — Осторожно, — выдохнул он, сам едва удерживаясь на скользком пятачке. Грете перевела дыхание и благодарно улыбнулась, поправляя съехавшую шапку. — Спасибо, Ки Хун. Зимой эта тропа бывает очень коварной, особенно когда её припорошит. После очередного опасного участка, где обоим пришлось буквально балансировать на цыпочках, Грете остановилась и, чуть повернувшись, ненавязчиво протянула руку, согнутую в локте. — Думаю, так у нас будет больше шансов дойти целыми, — с мягкой иронией заметила она. Ки Хун помедлил лишь долю секунды, а потом шагнул ближе и уверенно взял Грете под руку. Продолжая путь, они шли теперь тесно прижавшись плечами, наваливаясь друг на друга при каждом опасном крене и на удивление слаженно ловя общее равновесие. — Теперь понимаю, почему у вас тут все такие спокойные. Чтобы выжить зимой, нельзя тратить силы на лишние эмоции. Грете негромко рассмеялась, крепче перехватывая его под руку, чтобы не соскользнуть обратно на склон. — В этом есть доля правды. Наша зима учит терпению. Если будете злиться на погоду, она от этого теплее не станет. Природа всегда сильнее человека, с ней нужно научиться ладить. Вскоре тропа выровнялась, и впереди, в низине между двумя заснеженными холмами, показались невысокие постройки. Ферма была совсем небольшой и очень гармонично вписывалась в суровый горный пейзаж. Несколько приземистых деревянных сараев, выкрашенных в тёмно-красный цвет, аккуратный жилой дом с уложенной поленницей у стены и просторный загон, огороженный дощатым забором. Несмотря на февральский холод, жизнь здесь не замирала. На выгульном дворе бродили несколько лошадей местной породы — фьордские пони. Навстречу им из ближайшего амбара, толкнув дверь, вышла девушка. Она кинула быстрый любопытный взгляд на Ки Хуна, вежливо кивнула ему в знак приветствия, а затем заговорила с Хансен на норвежском. Ки Хун не понимал ни слова, но по интонациям догадывался, что речь шла о каких-то обычных рабочих делах. Пока женщины обсуждали дела, Грете жестом пригласила Ки Хуна пройти внутрь одного из тёплых помещений, чтобы не мёрзнуть на ветру. Внутри амбара царил полумрак. Сон прошёл чуть глубже по дощатому настилу, разглядывая аккуратные стойла. В какой-то момент его внимание привлекла старая плетёная корзина, стоявшая в углу у бочки с зерном. Ки Хун подошёл ближе и невольно улыбнулся. На старом одеяле, свернувшись в клубок, спали два фермерских кота — один дымчато-серый, другой рыжий, с оборванным в каких-то прошлых драках ухом. Стоило Ки Хуну наклониться чуть ниже, как из-за широкого рыжего бока показалась маленькая мордочка. Совсем крошечный трёхцветный котёнок, которому от силы было месяца полтора, забавно повёл ушами, уставившись на незнакомца. Ки Хун протянул руку, давая котёнку понюхать ладонь. Тот замер, словно обдумывая, можно ли доверять, а потом неуверенно ткнулся носом в пальцы. Рыжий кот, разбуженный движением, приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и, сочтя гостя неопасным, снова свернулся калачиком, лишь слегка отодвинувшись, чтобы освободить место для любопытного малыша. Дымчатый даже не проснулся, только во сне чуть дёрнул ухом. Ки Хун присел на корточки, стараясь не шуметь. Котёнок, осмелев, сделал шаг вперёд, потом ещё один — и вдруг боднул его ладонь головой. Сон тихо рассмеялся, осторожно гладя мягкую трёхцветную шёрстку. В этот момент в амбар вошла Грете. Она остановилась чуть в стороне. — Похоже, вы уже подружились, — сказала женщина. Ки Хун поднял взгляд, пожав плечами. — У меня с этим никогда проблем не было. — Если захотите, можете его забрать, — негромко предложила Хансен. Ки Хун на секунду замер. В груди что-то дрогнуло — тёплое, почти забытое чувство, будто приоткрылась дверь в мир, где можно просто заботиться о ком-то без оглядки на прошлое. Но улыбка быстро погасла. Мужчина медленно покачал головой. — Я бы и рад… — голос чуть дрогнул, и Ки Хун поспешил прочистить горло. — Но сейчас… не уверен, что я тот, кто ему нужен. Это ответственность. Я пока не готов. — Понимаю. Вскоре они вышли наружу. Ветер, который ещё недавно казался колючим, теперь будто смягчился, стал терпимее. Девушка, которую Ки Хун видел раньше, как раз выводила из загона невысокую лошадку. — Это Соль, — сказала Грете, протягивая пони раскрытую ладонь. Та тут же ткнулась носом в её пальцы, проверяя, нет ли чего-нибудь вкусного. — Она у нас самая старшая. Дай ей волю, съест все угощения. Сон осторожно протянул руку. Соль, не теряя времени, обнюхала его ладонь, а затем, не обнаружив лакомства, разочарованно фыркнула и отвернулась. Грете тихо усмехнулась и полезла в карман куртки. — Подождите. Она достала небольшой бумажный пакетик и высыпала на ладонь несколько кружочков моркови. Ки Хун взял один кусочек. Пони мгновенно оживилась, снова повернув к нему голову. Большие тёмные глаза внимательно следили за его рукой. Он осторожно протянул морковь на раскрытой ладони. Соль без всякого стеснения ткнулась мягкими губами в его пальцы и захрустела угощением. — Тебя так легко купить, — тихо сказал мужчина, потрепав животное по гриве. Соль тут же требовательно потянулась за следующим кусочком, подталкивая его плечом в грудь. Ки Хун едва удержал равновесие на скользком снегу и тихо выругался по-корейски. Грете со смешком перехватила его за локоть, помогая восстановить равновесие. — Осторожнее, Соль не знает манер, когда дело касается еды, — с улыбкой предупредила Хансен и, взглянув на лицо Ки Хуна, добавила, — пойдёмте лучше в дальнее помещение для работников, погреемся и выпьем чаю, прежде чем отправляться в обратный путь. — С удовольствием, — выдохнул Ки Хун, чувствуя, что пальцы на ногах уже начинают неметь от долгого нахождения на морозе. Мужчина вместе с Грете направился к низкому деревянному домику у дальнего края фермы. Внутри пахло древесиной и кофе. У батареи сушились рабочие перчатки, на крючках висели куртки, а в углу тихо потрескивал небольшой обогреватель. После колючего ветра и мороза это помещение казалось почти уютным убежищем. Они просидели там гораздо дольше, чем собирались изначально. А потом он помогал таскать мешки с кормом, чистил проходы от снега и снова пил чай. И только ближе к вечеру, когда за окнами начало стремительно темнеть, Ки Хун осознал, что впервые за последние дни почти не думал ни о Системе, ни о Корее, ни о том, что сейчас происходило с Ин Хо. Тревога никуда не исчезла. Она по-прежнему сидела внутри тяжёлым комом. Но он перестал душить каждую секунду.

***

Машина медленно ползла по мокрой трассе, постепенно оставляя позади серые кварталы Сеула. Город долго не хотел отпускать их: за окнами ещё тянулись бесконечные ряды многоэтажек, вывески круглосуточных магазинов и плотный поток машин. Но чем дальше они уезжали, тем реже становились дома. Асфальт начал петлять между холмами, а тяжёлый городской смог понемногу растворялся в холодном февральском воздухе. Джун Хо молча вёл машину, сосредоточенно глядя на дорогу. Радио было выключено. В салоне стоял только ровный шум двигателя да редкое шуршание дворников по лобовому стеклу. Они выехали без цели. Просто в какой-то момент стало невозможно оставаться в квартире. Стены давили слишком сильно, а тишина после похорон казалась невыносимой. Ин Хо сидел, слегка отвернувшись к окну, и бездумно следил за размытыми огнями редких придорожных кафе. Внутри поселилось странное состояние — не пустота даже, а какая-то вязкая неопределённость. Он знал, что должен делать дальше. Вернуться в Норвегию. Исчезнуть снова. Это было правильно, разумно. Но стоило представить, что он оставит Джун Хо одного среди ещё не улёгшейся боли, как внутри поднималось неприятное чувство. Ин Хо устало прикрыл глаза и медленно провёл ладонью по лицу. В какой-то момент дорога сделала плавный поворот, и между тёмных сосен впереди вдруг мелькнула крыша старого храма. Комплекс стоял на склоне холма, чуть в стороне от трассы. Тяжёлые ворота, выкрашенные в чёрный цвет, мокрые от дождя каменные ступени и тёмная изогнутая черепица выглядели почти призрачно в густеющих сумерках. Под карнизами тускло мерцали жёлтые фонари, а за храмом поднимался лес, растворяющийся в тумане. Ин Хо сам не сразу понял, почему продолжает смотреть туда. Что-то в этом месте вдруг показалось до боли тихим. Отрезанным от всего остального мира. — Останови здесь, — неожиданно произнёс он. Джун Хо коротко взглянул на брата. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление — Ин Хо никогда не был особенно религиозным человеком, — но вслух он ничего не сказал. Только молча включил поворотник и свернул на узкую дорогу, ведущую к храму. Здесь почти не чувствовалось города, только шум ветра в верхушках деревьев да далёкий плеск воды. Каменная дорожка вела через небольшой внутренний сад. По обе стороны росли аккуратно подстриженные вечнозелёные кусты самшита и низкие тёмные сосны. Чуть дальше возвышались старые ели. Между ними стояли потемневшие от времени каменные статуи буддийских монахов и маленькие пагоды с выщербленными краями. В центре двора находился неглубокий декоративный пруд. Вода в нём была неподвижной и тёмной. На поверхности медленно кружились редкие лепестки хвои, а у самого края тихо журчал узкий каменный водосток. Несколько прихожан неторопливо прогуливались по территории храма. Кто-то молча поднимался по ступеням к главному павильону, кто-то стоял у курильниц с благовониями. Люди говорили тихо, почти шёпотом, будто боялись нарушить это хрупкое спокойствие. Братья поднялись по широким ступеням и вошли внутрь главного зала. В храме было тепло и полутемно. Под высоким расписным потолком дрожал золотистый свет десятков свечей и фонарей. Воздух пах воском, старым деревом и благовониями. Где-то в глубине зала едва слышно звучала монотонная молитва — низкий спокойный голос монаха тянул слова сутры, растворяя их в тишине. Джун Хо ненадолго задержался у стойки с подношениями и свечами. Ин Хо подошёл следом. Молодой монах молча подал им тонкие свечи в бумажных обёртках. Ин Хо взял пять. На секунду замер, глядя на них в своей ладони. Пальцы невольно сжались, будто пытаясь удержать то, что давно ушло. Одна для родной матери. Вторая для отца. Третья и четвёртая для Джин Э и их ребёнка, который так и не появился на свет. И последняя — для Маль Сун. Для женщины, которую он долго не хотел принимать, но которая всё равно стала ему родной. Рядом тихо остановился Джун Хо, но ничего не сказал. Наверное, и так всё понял. Хван зажёг последнюю свечу — пламя на секунду дрогнуло, коснувшись фитиля, а потом уверенно вытянулось вверх. Мужчина поставил свечу рядом с остальными, на мгновение задержав руку над ней. Затем сделал шаг назад и склонил голову в коротком поклоне. Уже направился к выходу, но вдруг замер, бросив взгляд в сторону соседнего зала, того, где звучали молитвы. Что-то внутри потянуло туда. — Подожди меня здесь, — Ин Хо обернулся к брату. Тот кивнул, не задавая вопросов. Ин Хо глубоко вдохнул, словно набираясь решимости, и шагнул в зал. Здесь было тише, чем в главном помещении. Вдоль стен стояли статуи буддийских святых с полузакрытыми глазами, будто видящие что-то за пределами этого мира. Перед каждой стояли невысокие подставки с подношениями: свежие цветы, тлеющие палочки благовоний и маленькие чашки с водой. Ин Хо остановился перед одной из статуй — высокий монах с мудрым, почти усталым взглядом. Он не знал, что говорить, не знал, какие слова нужны здесь. Но знал, за что хочет попросить прощения. Не за то, что сделал, а за то, кем стал. За кровь на руках, за решения, которые нельзя отменить, за боль, которую причинил — и тем, кто рядом, и тем, кого уже нет. Мужчина опустился на колени. Под поясом часов он носил тонкую красную нить, изрядно потрёпанную, с несколькими узелками. Развязал её. Эту нить когда-то завязала Джин Э — ещё в те дни, когда, несмотря на болезнь, старалась верить во что-то светлое: в приметы, в знаки судьбы, в то, что невидимая нить удержит их вместе, несмотря ни на что. Ин Хо не верил в знаки, но всё равно носил. Потому что, завязывая её на его запястье, Джин Э улыбалась — слабо, устало, но искренне, будто в этот миг вся боль отступала. Потому что для неё это было важно. Потому что он хотел, чтобы она хоть ненадолго чувствовала себя спокойнее. Он положил нить перед статуей. Не подношение, просто часть его самого, которую он оставлял здесь, в этом месте покоя. Нить, которая столько лет словно удерживала его рядом с ней — даже после того, как её не стало, даже после того, как вместе с ней ушёл и их нерождённый ребёнок. Будто вместе с этим оберегом он отпускал и ту жизнь, которой уже не будет, — и, наконец, позволял себе не держать всё это внутри. Закрыл глаза. В голове не было молитв, только рваные мысли. Он не просил милости, не торговался с судьбой. Просто признал: да, я сделал это. И да, мне жаль. Когда Ин Хо снова открыл глаза, тяжесть в груди чуть отступила — не исчезла совсем, но стала терпимее. Он поднялся, посмотрел на статую ещё раз, поклонился — ниже, чем раньше, — и направился обратно к выходу. Джун Хо ждал у двери, глядя куда-то вдаль. Когда Ин Хо подошёл ближе, брат поднял на него изучающий взгляд. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Да. Они вышли из храма и медленно пошли по вымощенной камнем дорожке. Ветер, пробираясь сквозь ветви старых елей, приносил с собой едва уловимый запах хвои и влажной земли. Ин Хо глубоко вдохнул — воздух здесь был другим, не таким, как в городе, чище. Джун Хо шёл рядом, не торопясь, опустив руки в карманы куртки. Ни один из них не говорил — слова сейчас казались лишними. Дорожка плавно свернула в сторону, огибая небольшой холм, и показалась беседка — старая, с потемневшими от времени деревянными перилами и крышей, местами покрытой мхом. Вокруг арки, обрамляющей вход, валялись прошлогодние кленовые листья, будто кто-то давно перестал здесь убирать. Если не знать, что это часть храмовой территории, место можно было бы принять за заброшенное, забытое всеми. Братья поднялись по двум невысоким ступеням. Внутри было тише — ветер почти не проникал сквозь переплетение деревянных реек. Они встали у перил, глядя вдаль. Сквозь просвет между деревьями виднелась узкая лента дороги, по которой они приехали, а дальше — тёмная полоса леса, тянущаяся до самого горизонта. Где-то вдали, несмотря на февральскую прохладу, раздавались редкие птичьи трели — то ли синицы перекликались, то ли ещё какие-то лесные обитатели. — Стало легче? — спросил Джун Хо осторожно. Ин Хо на секунду задумался, прислушиваясь к себе. — Немного, — ответил он. Они покинули территорию храма уже под вечер. Небо окончательно затянуло тяжёлыми серыми облаками, и редкий снег снова начал срываться с них мелкой ледяной крупой. Некоторое время братья ехали молча. Машина плавно скользила по извилистой дороге, уходящей обратно к Сеулу. По обе стороны тянулся зимний лес — тёмный, влажный, местами укрытый остатками старого снега. Ин Хо сидел, чуть повернув голову к окну. За стеклом медленно проплывали склоны, дорожные знаки, редкие фонари. После храма внутри поселилась странная усталость — не тяжёлая, а скорее опустошающая. Будто организм, наконец, позволил себе ненадолго перестать держаться из последних сил. Ин Хо прикрыл глаза и коротко потёр переносицу. — Хочешь есть? — неожиданно спросил Джун Хо, не отрывая взгляда от дороги. Ин Хо медленно выдохнул. — Без разницы. Минут через пятнадцать они остановились у маленького придорожного кафе рядом с заправкой. Внутри кафе оказалось тесным. Стены были отделаны дешёвыми деревянными панелями, местами покрытыми пятнами от времени. На столах клеёнчатые скатерти в клетку. В воздухе витал густой запах соевого соуса, жареного лука и кипящего бульона. За стойкой хлопотала пожилая женщина, время от времени выкрикивая заказы в сторону кухни. За дальним столиком громко смеялись пара подростков, у окна пожилой мужчина в одиночестве пил кофе, уткнувшись в телефон. Братья заказали горячий суп и рис. Джун Хо ел молча и быстро, словно только сейчас вспомнил, что не ел почти весь день. Ин Хо ковырялся в тарелке без особого аппетита, но горячая еда всё же немного притупила подступающую тошноту. Когда они снова выехали на трассу, уже стемнело. Подъезжая к окраинам Сеула, Ин Хо краем глаза заметил что-то странное. В зеркале заднего вида на секунду мелькнул свет фар — машина, которая до этого держалась далеко позади, теперь ехала вплотную за ними. Он слегка нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого внимательно посмотрел на брата. Джун Хо тоже заметил хвост — Ин Хо понял это по тому, как тот чуть крепче сжал руль, а затем, будто невзначай, свернул на другую улицу. Машина последовала за ними. — Не гони, — спокойно произнёс старший Хван. — Если это они, оторваться всё равно не дадут. Джун Хо крепче сжал руль. Седан продолжал держаться позади, не приближаясь и не отставая. Они проехали ещё около минуты. А потом прозвучал хлопок. Машину дёрнуло в сторону так резко, что Ин Хо плечом впечатало в дверь. — Чёрт! — выдохнул Джун Хо, пытаясь удержать руль. Повреждённое колесо с противным скрежетом повело машину по мокрому асфальту. Автомобиль занесло, развернуло боком. Перед глазами мелькнули фары встречной полосы, металлическое ограждение, чёрные деревья. Удар. Машину тряхнуло так сильно, что воздух выбило из лёгких. Подушки безопасности раскрылись с хлопком. Несколько секунд в ушах был звон, перед глазами плясали тёмные мушки, а грудь сдавило давлением сработавших подушек. Ин Хо тяжело дышал, чувствуя вкус крови во рту. Рядом хрипло выругался Джун Хо. — Ты как? — спросил Ин Хо, поворачиваясь к брату. — Нормально... кажется. Ин Хо быстро оглядел его: разбитая губа, дрожащие руки, но серьёзных повреждений вроде не было. Тёмный седан проехал мимо них, даже не сбавляя скорости. Ин Хо успел заметить только смазанный силуэт водителя. Машина скрылась за поворотом. Не остановились и не добили. Просто напомнили, что они рядом.