Поппи

Бог есть повсюду, Бог есть везде, В каждой травинке, в каждой иголке, Он защищает лес От тьмы и чертей, От хрюкающих тварей, от липкой скверны. Но даже у такого, Святого, чистого, светлого существа, Есть тёмная сторона. Не пятно. Не трещина. А та, что зовётся — сестра. Родная кровь. Позор семьи. Она ходит тихо. Улыбается кротко. Но от неё несёт болотом и серой. Сестра чертей не была, Нет, нет, она пальчиком их не трогала. Она их любила. Вы слышите? Любила эту грязь. Жалела их. Гладила по головам. Шептала им ласковые слова. Даже после изгнания тьмы, Даже после того, как звери вздохнули свободно, От неё, мерзкой, всё слышится вопрос — Тоненький, елейный, приторный до тошноты: — Зачем же так грубо, брат мой? Зачем же так жестоко? Черти ни в чём не виноваты. Не трогайте их. Они же детушки. Они же просто играли. Бог посмотрел на ту, На эту сладкую защитницу падали, Молча голову склонив. Тяжело ему было. Противно. — Хоть ты и моя сестра, Но поддалась влечению тьмы. Пропиталась им. Провоняла. Ты их не трогала — ты их оправдывала. А это хуже. Это гниль души. И было бы лучше, Давно пора, Запереть её где-то здесь, Подальше от глаз, подальше от носа, Чтобы чертей не применила, Чтобы снова их не приютила, Не отогрела на своей груди Этих склизких, воющих тварей. Бог пригласил свою сестру — Сквозь зубы, но вежливо, как подобает, — В один из солнечных дней Посмотреть на росу, На ветер весенних дней, На невинную красоту творения. Думал: авось оттает. Авось одумается. Сестра пришла. Но слушать его не стала. Всё кричала, брыкалась, плевалась, Всё больше походя на чёрта. Глаза выкатила. Рот перекосила. Слова её стали хрюканьем, Жесты — дёргаными, как пляска бесноватых. И смотреть на это было гадко. Гадко и страшно. За это была она, Наконец, навсегда, Заперта в камне. В холодном, глухом, без окон, без дверей. Чтобы чертей не манила своим смрадом, Чтобы зверей не смущала своим шёпотом. Чтобы не была. Нигде. Ни с кем. Только камень. Только тишина. И поделом.