Часть 3. Обещание

Под её щекой была грубая ткань, пахнущая пылью и чем-то затхлым. Она приоткрыла веки. Свет был тусклым — масляная лампа где-то в коридоре отбрасывала дрожащие тени на каменные стены. Девушка моргнула раз, другой, прогоняя мутную пелену, и медленно приподнялась на локтях. Решётка. Прямо перед ней, в каких-то трёх шагах, были железные прутья — толстые, ржавые, вмонтированные в каменный пол и потолок. За ними угадывался узкий коридор, освещённый всё той же лампой. Тюрьма. Она в камере. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Паника — старая, знакомая — начала подниматься изнутри, как вода в трюме тонущего корабля. Она резко села, свесив босые ноги с жёсткой койки, и вцепилась пальцами в край матраса. Стены вдруг показались ближе, чем были секунду назад. Воздух стал гуще. Дышать — труднее. Они заперли её. Они заперли её, и теперь собираются причинять боль. — Прекрати. Голос прозвучал резко, как щелчок кнута. Девушка вздрогнула и подняла глаза. Он вышел из коридора и встал за решёткой. Руки скрещены на груди, лицо — непроницаемое, только в серых глазах тлело знакомое раздражение. Капитан Леви. Она помнила его имя. Оно зацепилось где-то в пустоте её памяти, как единственный клочок суши в бескрайнем море. Рядом с ним стоял второй — высокий, светловолосый, с острым взглядом, который, казалось, видел её насквозь. Тот самый, из госпиталя. — Я сказал, прекрати истерику, — повторил Леви, и его голос был холодным, как лезвие. Девушка замерла. Его слова доходили медленно. Она смотрела на него — на его спокойное, недовольное лицо, на расслабленную позу, на то, как он стоял, чуть перенеся вес на одну ногу, словно весь мир был для него лишь досадным недоразумением. Паника отступила. Она всё ещё была в камере. Всё ещё не знала, кто она и как здесь оказалась. Всё ещё боялась — каждой клеточкой тела, но теперь этот страх был управляемым. Как будто присутствие этого человека делало его меньше. Она замерла и заставила себя выдохнуть. Ей было холодно, страшно и неуютно. Но она хотя бы могла дышать. Светловолосый мужчина сделал шаг вперёд. Решётка всё ещё разделяла их, но девушка инстинктивно вжалась спиной в холодную каменную стену. — Моё имя Эрвин Смит, — произнёс он спокойным властным голосом. — Я командир Разведкорпуса. Ты находишься под нашей юрисдикцией, потому что была обнаружена на месте прорыва стены при обстоятельствах, которые мы считаем подозрительными Разведкорпус. Она не знала, что это значит, но слово отозвалось где-то глубоко внутри смутным узнаванием. Эрвин смотрел на неё в упор. Его взгляд был не враждебным — скорее изучающим, как у учёного, рассматривающего неизвестный образец. И от этого взгляда ей становилось почти так же неуютно, как от солдат в госпитале. — Как ты оказалась у стены на месте прорыва? — спросил он. Вопрос прозвучал ровно, без угрозы, но в нём чувствовалась сталь. Девушка открыла рот. Закрыла. Перевела взгляд на Леви — и замерла. Она сама не знала, почему сделала это. Словно ждала разрешения. Или подтверждения, что отвечать этому человеку было безопасно. Леви приподнял бровь. — Он к тебе обратился, — сказал он сухо. — Отвечай. И она ответила, как он велел. — Я не помню, — её голос прозвучал тихо, хрипло, словно она не пользовалась им целую вечность. — Я ничего не помню. Эрвин не изменился в лице. Он словно ожидал этого ответа. — На твоих руках и одежде была кровь, — продолжил он тем же ровным тоном. — Кровь, которая не принадлежит тебе. Ты не числишься в списках гражданского населения. Никто не знает, кто ты. И при этом ты оказалась точно в воротах — единственном месте, через которое титаны проникли в город. Ты понимаешь, как это выглядит? Она понимала, но это не приносило ответов. Только новый, липкий страх. Она снова посмотрела на Леви. Он стоял всё так же — руки скрещены, лицо бесстрастно. Но в его глазах мелькнул интерес, оценка. — Что последнее ты помнишь? — спросил он. Вопрос был проще. На него у неё был ответ. — Землю, — прошептала она. — Я лежала на земле. Было холодно. А потом титан попытался схватить меня. Появились вы. И отвели в госпиталь. Там было страшно. Больше ничего. Она замолчала. В камере повисла тишина — густая, вязкая, нарушаемая только потрескиванием масляной лампы в коридоре. Эрвин и Леви переглянулись. Быстрый, почти неуловимый обмен взглядами, в котором читалось что-то, чего она не могла расшифровать. — Чего ты так боишься? — снова спросил Леви. Девушка вздрогнула. Вопрос застал её врасплох — не потому, что был неожиданным, а потому, что она не знала ответа. Или знала, но не могла облечь в слова. — Я… — она запнулась. — Я не знаю. — Не знаешь, — повторил Леви без выражения. — Я правда не знаю! — её голос сорвался, стал громче. — Я просыпаюсь, и ничего не узнаю. Мне страшно. Мои мысли всмятку. Я ничего не помню. Все задают мне эти дурацкие вопросы, а я не могу ответить! Потому что я ничего не помню! Она почти кричала. Слёзы жгли глаза, но она сдерживала их — сама не зная, почему. Словно плакать было нельзя. Леви вздохнул. Этот звук был полон такой глубокой, искренней усталости, что девушка невольно замолчала. — Всё ясно, — сказал он, поворачиваясь к Эрвину. — Нам тут делать нечего. Он шагнул прочь от решётки. Девушка почувствовала, как мир вокруг неё рушится. Нет. Она вскочила с койки, босые ноги зашлёпали по холодному каменному полу. Решётка была перед ней — холодная, неумолимая, — но она даже не заметила её. Её руки просунулись между прутьями, пальцы вытянулись, цепляясь за край его куртки. — Не уходите! Леви остановился. Медленно, очень медленно он обернулся. Его взгляд упал на её руки, просунутые сквозь решётку, на побелевшие от напряжения пальцы, вцепившиеся в его куртку так, словно от этого зависела её жизнь. — Пожалуйста, — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Не оставляйте меня здесь. Он смотрел на неё. Долго. Пристально. В его глазах что-то происходило — какая-то работа, скрытая за серой непроницаемостью. А потом он заговорил, и каждое слово падало тяжело, как камень. — Если хочешь, чтобы я тебя защищал, тебе придётся быть честной. Она замерла. — Чего ты боишься? — повторил он во второй раз. — Отвечай. Живо. Она бросила быстрый, испуганный взгляд на Эрвина. Тот стоял чуть поодаль, наблюдая за ними с непроницаемым выражением лица. Его присутствие давило — не угрозой, а ожиданием. Её рука медленно опустилась. Она сжала железный прутья решетки и посмотрела на него. — Всех, — прошептала она. Леви приподнял бровь. — Я боюсь всех, — продолжила она, и слова полились сами собой, торопливо, сбивчиво, словно прорвало плотину. — Каждого человека, который смотрит на меня. Я не знаю почему. Мне кажется, словно они причинят мне боль, — она судорожно выдавила. Она замолчала, напряжённая. Мысль, что этот человек отвернется от нее была невыносима. Леви молчал. Его лицо ничего не выражало, но взгляд стал острее, словно он что-то взвешивал. — Ты боишься всех, — медленно произнёс он. — Кроме меня. Почему? Она замерла. Почему? Хороший вопрос. Она сама хотела бы знать ответ. — Я не знаю, — сказала она честно. — С вами я чувствую себя безопасно. Я верю, что вы не сделаете мне ничего плохого. Леви нахмурился. Его руки, скрещенные на груди, сжались чуть крепче. Эрвин, до этого молча наблюдавший, сделал шаг вперёд. — Откройте камеру, — приказал он кому-то за пределами видимости. Лязгнул замок. Решётка со скрежетом отъехала в сторону. Девушка не стала ждать. Она шагнула вперёд, пересекла невидимую границу между клеткой и свободой, и тут же схватилась за куртку Леви. Обеими руками, как за спасательный круг. Леви холодно посмотрел на неё сверху вниз. Потом — на её пальцы, сжимающие ткань. Потом — снова на неё. — Ты можешь хотя бы не хвататься за меня каждую секунду? — спросил он раздражённо. Она не ответила. Просто стояла, держась за него, и чувствовала, как бешеный стук сердца постепенно замедляется. Эрвин снова заговорил, и его голос прозвучал почти мягко. — Пойдём с нами. Они двинулись по коридору. Леви — впереди, широким, уверенным шагом, а она за ним. Эрвин замыкал процессию, и она спиной чувствовала его взгляд — спокойный, анализирующий. Они вышли из здания тюрьмы. Снаружи был день — серый, пасмурный, какой-то выцветший. Воздух пах дымом и чем-то ещё, что она не могла определить. У крыльца стояла карета — чёрная, с гербом, который она не узнала. Леви открыл дверцу и забрался внутрь. Девушка, не раздумывая, нырнула следом и села рядом с ним — вплотную, так, чтобы касаться плечом. Её рука снова нашла его рукав и вцепилась в него. Леви бросил на неё красноречивый взгляд, но ничего не сказал. Эрвин сел напротив. Дверца захлопнулась, и карета тронулась. Колёса застучали по брусчатке, и этот звук почему-то действовал успокаивающе. Некоторое время ехали молча. Девушка смотрела в окно на проплывающие мимо дома — облезлые, серые, с закрытыми ставнями. Улицы были почти пусты. Только изредка попадались прохожие, спешащие куда-то с опущенными головами. — Как тебя называть? Голос Эрвина прозвучал неожиданно. Она повернулась к нему и встретилась с его прямым, изучающим взглядом. Вопрос был простой, но внутри неё что-то болезненно сжалось. Имя. У нее не было даже имени. Она пожала плечами. Движение вышло вялым, безразличным. — Без разница, — сказала она тихо. — Я всё равно не помню своё. Ей стало грустно. Так грустно, что захотелось свернуться клубком прямо здесь, на сиденье кареты, и закрыть глаза. Снаружи раздался женский крик: — Мира! Мира, домой немедленно! Девушка вздрогнула и резко повернулась к окну. Внутри что-то сжалось. На другой стороне улицы женщина в переднике махала рукой какой-то девчонке, игравшей с собакой. Та, смеясь, побежала к матери. — Мира, — произнёс Леви. Она повернулась к нему. Он смотрел на нее проницательно, строго. В его взгляде было не раздражение, а решение. — Будешь Мирой, — сказал он ровно. — Если настоящего не помнишь. Она моргнула. Слово было чужим, но не неприятным. Оно звучало просто. Обычно. Так, как, наверное, и должно звучать имя обычного человека. — Мира, — повторила она тихо, пробуя звук на вкус. — Хорошо. Эрвин кивнул, принимая это к сведению. — Мы направляемся в штаб-квартиру Разведкорпуса, — сообщил он. — Пока мы разбираемся с делами в Сигансине, ты останешься там. Под охраной. Мира снова пожала плечами. Ей было всё равно, куда её везут. Штаб-квартира, тюрьма, госпиталь — всё одно. Везде было чуждо. — Мне всё равно, — сказала она честно. — Если Леви останется со мной. В карете повисла тишина. Леви медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах читалось что-то среднее между недоумением и растущим раздражением. — Я не нанимался в няньки, — отчеканил он. — Вы обещали, — возразила Мира, и её голос стал твёрже. — Вы сказали, что если я скажу правду, вы меня защитите. — Я такого не говорил. — Прямо так и сказали, — начала спорить она, в ужасе от одной мысли, что останется где-то без него. — Теперь вы не можете бросить меня! Леви смотрел на неё так, словно впервые видел. Его бровь поползла вверх. — Серьёзно? — Абсолютно. — Я не собираюсь сидеть с тобой круглые сутки. У меня есть дела поважнее. Мира нахмурилась, яростно глядя на него. — Я не прошу круглые сутки! Но одна я нигде не останусь. Если вас там не будет, я просто уйду! — Уйдёшь? — в его голосе послышалась насмешка. — Куда? Ты даже имени своего не помнишь. — Какая разница! — разозленно воскликнула она. — Лучше так, чем с людьми, которые могут сделать со мной что угодно! — Тебя будут охранять солдаты. — Я не хочу сидеть с солдатами! — Чего тогда ты хочешь? — Вас! Слово вырвалось громче, чем она планировала. В карете снова повисла тишина — на этот раз напряжённая, звенящая. Леви выглядел взьешенным. Они смотрели друг на друга, и никто из них не собирался уступать. А потом Леви сделал то, чего она совершенно не ожидала. Он резким движением открыл дверцу кареты, схватил её за плечо и вытолкнул наружу. Ветер ударил в лицо. Улица понеслась под ней с пугающей скоростью — мелькание брусчатки, лошадиных копыт, колёс. Мира вскрикнула, вцепившись в его плечо мёртвой хваткой. Её голова болталась в воздухе, короткие волосы хлестали по лицу, а сердце колотилось где-то в горле. — Если тебе что-то не нравится, — прозвучал над ухом его холодный голос, — я просто вышвырну тебя на улицу. Поняла? Мира зажмурилась. Ветер свистел в ушах. Пальцы, вцепившиеся в его плечо, заныли от напряжения. Она чувствовала, как ткань его куртки трещит под её хваткой, и знала: если он разожмёт пальцы, она упадёт под колеса. Но вместо страха в ней вдруг вскипела злость. Горячая, чистая, почти освобождающая. Она развернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Вперёд! — крикнула она, перекрывая шум ветра. — Я буду цепляться за вас, пока у меня не отсохнут руки! И если вы хотите избавиться от меня, вам придётся их отрезать! Леви замер. На одно короткое, бесконечное мгновение он просто смотрел на неё — с этим своим непроницаемым лицом и чем-то новым в глазах А потом он вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, принявший неизбежное, — и втащил её обратно в карету. Дверца захлопнулась. Мира рухнула на сиденье, сотрясаясь в дрожи и вцепившись в его плечо. Леви поправил воротник куртки и посмотрел на неё — долго, пристально, словно решал какую-то сложную задачу. — Я буду приходить к тебе каждый вечер, — сказал он наконец. — Дважды в день, — тут же выпалила она. — Чего? Ты издеваешься? — Утром и вечером. Они снова уставились друг на друга. Мира чувствовала, как адреналин пульсирует в висках, но не отводила взгляда. Где-то глубоко внутри неё что-то проснулось — не страх, не паника, а упрямство. Капризное, детское, нежелание уступать. Она не знала, откуда это взялось. Возможно, это было частью её — той, которую она забыла, но которая никуда не делась. — Достаточно, — произнёс Эрвин. Они оба повернулись к нему. Командир смотрел на них с тем же непроницаемым выражением, но в уголках его губ Мире почудилось что-то похожее на тень усмешки. — Леви, — сказал он ровно, — ты будешь навещать её дважды в день. Утром и вечером до и после службы. Мы не задержимся здесь дольше трёх дней. Леви открыл рот, чтобы возразить, но Эрвин поднял руку, останавливая его. — Это приказ, капитан. В карете повисла тишина. Леви смотрел на Эрвина с выражением человека, которого только что предал самый доверенный союзник. Потом перевёл взгляд на Миру — она всё ещё сидела, вцепившись в его плечо, с раскрасневшимися щеками и упрямо вздёрнутым подбородком. — Хорошо, — процедил он. — Пообещайте, — потребовала она. — Что? — Скажите, что будете приходить. Он снова вздохнул — на этот раз так тяжело, словно на его плечи опустили всю тяжесть мира. — Обещаю, — выдавил он сквозь зубы. — Дважды в день. Довольна? Мира медленно кивнула. Её пальцы, всё ещё сжимавшие его плечо, немного расслабились. Карета катилась дальше, унося их прочь от Сигансины. За окном проплывали серые дома, пустые улицы, редкие фигуры прохожих. Мира смотрела на этот чужой, непонятный мир и чувствовала, как внутри неё медленно, очень медленно что-то меняется. Теперь у неё было имя. И человек, который пообещал возвращаться.