Часть 4. На прицеле

Леви глубоко вздохнул. Он опустил кружку с чаем на стол — аккуратно, без стука, но в этом движении чувствовалось раздражение. — Зачем? — спросил он, не глядя на неё. — Зачем ты за меня цепляешься? Мира подняла взгляд. Она сидела рядом с ним на продавленном диване, прижимаясь к его руке, как ребёнок к родителю в незнакомом месте. Её пальцы обхватывали его предплечье — не сильно, но цепко, словно она боялась, что он растворится в воздухе, стоит ей отпустить. — Я не знаю, — ответила она тихо. — Просто делаю. Так я чувствую себя спокойно. Леви прищурился. Он повернул голову и посмотрел на неё в упор. Её лицо было бледным, усыпанным веснушками, с тенями под глазами от недосыпа и пережитого страха. Она смотрела на него в ответ, не пряча взгляда. Молчание затягивалось. — Сейчас здесь нет никого, кроме нас, — произнёс он наконец. — Ты всё ещё боишься? Мира моргнула. Её брови чуть сдвинулись — она задумалась, по-настоящему задумалась, не просто подбирая удобный ответ. — Нет, — сказала она медленно. — Сейчас нет. — Тогда отпусти. Он произнёс это ровно, без приказа, почти как предложение. И она поняла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на осознание — словно он предложил ей не просто отстать от него, а проверить что-то важное. Медленно, неуверенно, она разжала пальцы. Её рука упала на колени, и она осталась сидеть, глядя на него. Леви поднялся, взял свою кружку и пересел в кресло напротив — старое, с потёртой обивкой, стоявшее у окна. Мира нахмурилась. — Это немного грубо, — заметила она, и в её голосе прорезалась та самая капризная нотка, которую он уже начинал узнавать. — Говорит та, кто вцепилась в меня клешнями, — парировал Леви, делая глоток чая. Она вздохнула, но промолчала. Леви наблюдал за ней краем глаза. Её руки лежали на коленях, и он видел, как пальцы чуть подрагивают, словно им некуда было деться. Но паники не было. Она не вскочила, не бросилась к нему снова — просто сидела, хмурясь, и смотрела в окно. Квартира, в которой они находились, была одним из секретных убежищ Разведкорпуса — старая, неприметная, затерянная в лабиринте узких улочек за стеной Мария. Три комнаты: эта, с диваном и столом, и две спальни, где ночевали другие солдаты корпуса. Леви потратил битый час, убеждая Миру, что здесь безопасно. Она не верила. Уже второй день была напряжённой и постоянно спорила. Он проклинал Эрвина. Командир, без сомнения, наслаждался ситуацией. Леви был уверен, что половина причины этого приказа — чистое развлечение. Эрвин всегда находил извращённое удовольствие в том, чтобы ставить его в неудобное положение. Но была и вторая половина. Та, из-за которой Леви всё ещё сидел здесь, вместо того чтобы послать всё к чертям. Эрвин нащупал след. Эта девушка — Мира, как они её теперь называли, — могла привести его к правде. К той одержимой мечте, что горела в глазах командира каждый раз, когда он смотрел на стены. Леви знал: если Эрвин вцепился в зацепку, он не отпустит. Никогда. Леви снова посмотрел на Миру. Она сидела, поджав под себя босые ноги, и задумчиво разглядывала свои руки. Он отпил ещё чаю и вздохнул. — Ты привыкла, — сказал он. — К тому, что рядом с тобой постоянно кто-то находится. Мира вскинула голову. Её глаза расширились, а потом она отвела взгляд — почти виновато. Этого было достаточно. Леви понял. Она не глупа. Эта девчонка способна складывать кусочки мозаики, даже когда сама не помнит картины. — Ты хочешь узнать что-то о себе? — спросил он прямо. Она подняла взгляд и задумалась. В её зелёных глазах что-то происходило — борьба, сомнение, а потом решение. — Да, — сказала она твёрдо. — Я тоже хочу, — ответил Леви. — Значит, тебе нужно довериться мне. Вместе мы будем работать быстрее. Мира посмотрела на него и вздохнула. Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё лежавшие на коленях, и заговорила — медленно, подбирая слова. — Я ничего не помню. Но кое-что начинаю понимать, — поделилась она. — У меня был кто-то. Возможно, чем-то похожий на вас. Кто-то, кто защищал меня и всё время был рядом. Я думаю… поэтому я постоянно держусь за вас. Это привычка. Леви кивнул. Он почувствовал, как напряжение в груди немного ослабло. Она не врала. Он видел это по её лицу, по тому, как она говорила — без попытки что-то скрыть или приукрасить. Просто выкладывала то, до чего додумалась сама. — Что-то ещё? — спросил он. Мира медленно, словно пробуя границы дозволенного, положила босые ноги на стол. Леви проследил за движением, но ничего не сказал. — Я заметила, что никто не ходит без обуви, — произнесла она, глядя на свои ступни. — Но я не чувствую никакого дискомфорта. Возможно, я привыкла к этому. Леви снова кивнул. Он не прерывал, позволяя ей говорить. Мира подняла руку и убрала назад свои короткие, выше плеч, волосы — нелепые, отрезанные рваными прядями, словно кто-то отбрезал их тупым ножом. — Моя причёска тоже странная, — продолжила она. — Кто-то отрезал волосы просто так. Он не заботился о моей красоте. Она опустила руку и встретилась с ним взглядом. — Если сложить всё… босые ноги, страх перед людьми, такая причёска… возможно, моя семья жестоко обращалась со мной. Или я находилась где-то против своей воли. Леви кивнул в третий раз. Все её предположения совпадали с его собственными. Раздражение, которое он испытывал к ней с самого начала, ушло — не полностью, но достаточно, чтобы он мог смотреть на неё без желания выбросить в окно. Она перестала вести себя как испуганный зверёныш или капризный ребёнок. Теперь перед ним сидел человек, который пытался понять, кто он такой. Леви наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты не думаешь, что сбежала откуда-то? Мира подняла взгляд. Секунду она просто смотрела на него, а потом кивнула. Она спустила ноги со стола и наклонилась к нему точно так же — зеркально повторяя его позу. — У меня была мысль, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Что я сбежала из тюрьмы. Поэтому я не хотела говорить. Боялась, что вы отвернётесь от меня. Леви хмыкнул. Это многое объясняло бы. И её страх перед людьми в форме, и привычку цепляться за единственного, кто не вызывал ужаса, и даже эти рваные волосы. — Я проверю, — сказал он коротко. Мира кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. В дверь постучали. Мира вздрогнула и в ту же секунду оказалась рядом с Леви, схватив его за рукав. Он бросил на неё быстрый взгляд, но на этот раз не почувствовал привычного раздражения. Просто отметил про себя: реакция мгновенная, рефлекторная. Она даже не осознала, что сделала. — Войдите, — сказал он. Дверь открылась, и на пороге появился солдат Разведкорпуса — молодой, с вытянутым лицом и испуганными глазами. Он уставился на них. Мира, прижавшаяся к плечу капитана, и Леви, сидящий с каменным лицом. Солдат моргнул, но быстро взял себя в руки. — Капитан Леви, вас вызывает командир Эрвин. Леви кивнул. Он почувствовал, как пальцы Миры сжались крепче на его рукаве, но она не закричала, не начала умолять его остаться. Только вздрогнула — едва заметно. — Ты, — Леви указал на солдата. — Охраняешь эту девушку. Стоишь снаружи. В комнату не заходишь. Солдат вытянулся. — Есть! Леви повернулся к Мире. Она смотрела на него, и в её глазах он увидел что-то, что заставило его замереть на долю секунды. Благодарность. Не за защиту — за то, что он не позволил чужому человеку войти в её пространство. — Отдай мне накидку, — сказал он. Мира удивилась, но без возражений стянула с плеч странную ткань — ту самую, что была на ней, когда он нашёл её у ворот. Лёгкую, но плотную, с незнакомым переплетением нитей. Она протянула её Леви и только потом спросила: — Зачем? Он снова отметил про себя эту особенность: сначала подчинилась, потом задала вопрос. Привыкла выполнять приказы того, кто защищал её раньше, но при этом чувствовала себя с ним на равных. — Ты знаешь, что это за ткань? — спросил он, разглядывая накидку. Мира посмотрела на неё, потом перевела взгляд на Леви. — Нет. Вы что ли не узнаете её? Леви встретился с ней глазами. Он мог соврать или уйти от ответа. Но что-то в её взгляде — открытом, ждущем, — заставило его ответить честностью на честность. — Никогда не видел такую, — признался он. — Попробую узнать у местных торговцев. Может, кто-то делает. Мира кивнула. Она не выглядела разочарованной или испуганной. Просто приняла информацию к сведению. — Я буду ждать вас вечером, — сказала она. Леви поднялся, сунул накидку за пазуху и вышел. Странное чувство — тёплое, непривычное — шевельнулось где-то в груди. Он не помнил, был ли в его жизни хотя бы один момент, когда кто-то ждал его после работы. Первым делом Леви доложил всё Эрвину. Они стояли во временном штабе, развёрнутом в здании неподалёку от стены. Леви доложил коротко, по существу. Эрвин слушал молча, и с каждым словом его глаза загорались всё ярче. Тем особенным огнём человека, который всю жизнь искал дверь и наконец нащупал ручку. Когда Леви закончил, Эрвин помолчал, а потом произнёс: — Она — ключ. Леви ничего не ответил. Он смотрел на своего командира и думал о том, не слишком ли жестоко — превращать путь этой девчонки в ступеньку к мечте Эрвина. Мечте, которая омывалась реками крови. Но он промолчал. Потому что сам выбрал этот путь. И потому что правда, какой бы она ни была, стоила любых жертв. Так он говорил себе. Остаток дня прошёл в зачистке Сигансины. Они рубили титанов — методично, безжалостно, вырезая каждую тварь, забредшую в город. УПМ свистело в воздухе, лезвия входили в плоть с влажным хрустом, горячая кровь брызгала на лица и форму. Леви работал на автомате, позволяя телу делать то, что оно умело лучше всего, в то время как мысли блуждали далеко. Он ловил себя на том, что думает о ней. Не свалилась ли в истерике? Не пыталась ли сбежать? Не прирезала ли кого-нибудь чем-то острым? Он срубил шею десятиметровому титану с такой яростью, что лезвие ушло глубже, чем нужно, и застряло в кости. Пришлось тратить драгоценные секунды, чтобы высвободить его. Он проклял себя. В нем пробуждалась ответственность. Та самая, от которой он бежал всю жизнь, но которая неизменно настигала его каждый раз, когда под его командование попадали новенькие. Это была его дурная привычка — рваться оберегать тех, кто слабее. Он знал, что это глупо. Больно. Каждая смерть в его отряде оставляла шрам, который никогда не заживал до конца. Но он ничего не мог с собой поделать. Он был сильным. Одним из самых сильных солдат. Возможно, это была побочная реакция его силы — невозможность стоять в стороне, когда он знал, что может помочь. Он давно привык оплакивать товарищей. Но если он мог спасти ещё хотя бы одного — это стоило всего остального. Леви вздохнул, когда понял, что это чувство распространилось за пределы отряда. На неё. На эту странную, босую, потерявшую память девчонку, которая вцепилась в него, как в последнюю надежду. Он размяк. Стоило ему собрать личный отряд, как он позволил себе эту слабость. И теперь она давала о себе знать в самый неподходящий момент. — Капитан? — голос Петры прозвучал неуверенно. Леви обернулся. Весь его отряд смотрел на него с лёгким недоумением. Он только что отчитал Оруо за какую-то мелочь — тот даже не успел ничего сделать, просто оказался не в том месте не в то время. — Собрались, — бросил Леви резче, чем собирался. — Работаем. К концу дня, когда в Сигансине не осталось ни людей, ни зацепок, а солнце начало клониться к закату, Леви отпустил отряд. Он сам направился к штабу Эрвина, решительно настроенный. Он избавится от этой ответственности. Попросит Эрвина передать девчонку кому-нибудь другому. Ханджи, например, — та обожает всё странное и непонятное. Или любому другому офицеру, у которого больше терпения и меньше склонности привязываться к тем, кого он не сможет защитить. Леви вообще считал себя последним человеком, который мог бы о ком-то заботиться. А уж о ком-то, кто даже к отряду не принадлежит, и думать не собирался. Хватит с него. Он — солдат. Оружие. Инструмент. А инструменты не привязываются. С этими мыслями он вошёл в кабинет Эрвина без стука как привык Внутри было тихо. Эрвин стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на догорающий город. Рядом с ним, вытянувшись по стойке смирно, замер солдат. Его форма была в крови — свежей, ещё не успевшей потемнеть. Солдат повернул голову на звук шагов, и Леви увидел его лицо: бледное, испуганное, с расширенными зрачками. Предчувствие ударило под дых. Леви застыл на месте. Он знал это чувство — холодное, опустошающее, знакомое до боли. Оно приходило каждый раз перед тем, как мир рушился. И он уже научился не бороться с ним. Просто принимать неизбежное. — Что случилось? — ровно спросил он. Эрвин обернулся. Его лицо было бесстрастным. — Нападение на Миру, — сказал он. — Неизвестный проник в убежище и ударил её ножом. Она жива. Без сознания. В лазарете. Леви не ответил. Он развернулся и пошёл к двери. — Леви. Голос Эрвина остановил его на пороге. Леви замер, но не обернулся. — Что ты собираешься делать? Леви смотрел на дверную ручку — старую, потёртую, с облупившейся краской. — Сегодня утром, — глухо произнёс он, — я попросил эту девчонку довериться мне. Она каждый раз умоляла меня остаться. Потому что боялась, что кто-то может убить её. Он медленно обернулся и встретился взглядом с Эрвином. — А я оставил её одну. Эрвин молчал. Его лицо ничего не выражало. — Я собираюсь выполнить своё обещание, — закончил Леви. — Как положено. Он вышел, не дожидаясь ответа. Лазарет находился в другом конце города. Леви преодолел это расстояние за считанные минуты — УПМ выло, выбрасывая его над крышами. Солдат, тот самый, с окровавленной формой, едва поспевал за ним. Леви ворвался в лазарет, не сбавляя шага. Запах ударил в нос — карболка, кровь, лекарства, пот. Раненые солдаты лежали на койках, кто-то стонал, кто-то спал. Медсёстры сновали между рядами, но Леви не видел их. Он шёл прямо к дальней палате, отгороженной простынёй. Он отдёрнул ткань. Медсестра, склонившаяся над койкой, вздрогнула и обернулась. — Капитан Леви! Вы не можете… Он не слушал. Его взгляд упал на кровать. Мира лежала неподвижно. Её лицо было белым, как простыня, на которой она лежала. Веснушки, которые он заметил утром, казались тёмными точками на мраморной коже. Глаза закрыты. Дыхание — слабое, едва заметное. Леви шагнул вперёд и сорвал одеяло. — Капитан! — возмутилась медсестра, но он поднял руку, и она замолчала. Его глаза скользнули по бинтам. Живот — прямое попадание, нож вошёл глубоко, судя по количеству окровавленной ткани. Грудь — поверхностные порезы, но их много. Обе руки — от запястий до локтей, изрезаны, словно она закрывалась от ударов. Бёдра — то же самое. Её кто-то покромсал. Или она очень активно защищалась. Леви накинул одеяло обратно. Потом, не говоря ни слова, подхватил её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Голова безвольно упала ему на плечо, и он почувствовал её дыхание на своей шее — слабое, но живое. — Капитан, вы не можете её забрать! — медсестра шагнула вперёд. — Она в тяжёлом состоянии, ей нужен покой и… — Ты, — перебил Леви, не оборачиваясь. — Забери все её вещи отсюда. И из комнаты в убежище. Всё до последней тряпки. Солдат, стоявший у входа, кивнул и исчез. Леви понёс Миру к выходу. Она не шевелилась, не открывала глаз. Только дышала — неровно, с присвистом. Его переполняла ярость. Он найдёт того, кто это сделал. И когда это случится — ублюдок пожалеет, что вообще родился на свет.