Глава 4: St. Mary’s Regional High

Утро началось с тяжёлой, тягучей головной боли Коэна. Он глянул на часы - пять утра и семь минут. Часы были своеобразным зеркалом души Коэна. Если день прошел отлично, он вставал без десяти пять. Сносно - без пяти. Ужасно - ровно в пять. Если после пяти - можно бить тревогу. И было за что. Вечером обещанный "скоростной интернет" решил сдохнуть, администратор на ресепшн сказала, что это "обычные перебои по вечерам", так что отчёт так и застрял в "черновиках". Ну хоть не улетел совсем вникуда. Следующая напасть обнаружила себя около полуночи. Коэн привык ночевать с разными людьми, но по его шкале громкость храпа Лэнгстона попадала куда-то в верхний предел. Чего он, в общем-то, не ожидал, и не был подготовлен, ибо Лэнгстон составлял впечатление довольно опрятного молодого человека. Без проблемной носоглотки. И даже хлопок и пара язвительных комментариев не потревожили его. Пришлось смириться. Чтобы в три ночи на парковке кто-то хлопнул по багажнику одну из машин так, что завизжала сирена. Да, сон выдался не из лёгких. Но это не помешало Коэну выполнить свою привычную программу тренировок - все ради дисциплины, ради достаточной формы для дальнейшей работы - и выйти на пробежку. Минимум полчаса по пересечённой местности ежедневно Коэн считал отличной компенсацией своему телу за пару сигаретных пачек. Маршрутом он выбрал дорогу от мотеля в сторону архива – просто посмотреть на здание издалека, и почувствовать город. Он помнил, где была остановка, с которой сошел Мелоун, когда исчез, и хотел оценить заодно расстояние до, собственно, архива. Первая часть пробежки пришлась на грустные бетонные плиты, редкие юные деревца и тяжёлые холмы вдоль горизонта. Затем, уже ближе к остановке, стало чуточку оживленнее. Раннее утро играло по окнам Готорна, отражалось в каждом стекле, и подпитывало всевозможные зелёные листочки - в парках, у частного сектора, на холмах. Коэн чувствовал каждой мышцей, как бежит по Готорну - по той улице, где несколько дней назад шёл подросток, возможно, на встречу с девушкой, возможно - заниматься неким "проектом". От остановки до архива оказалось близко, но не так очевидно. Дорога была не прямой, но раздваивалась, уходя к узкой полоске, просёлочной дороге в небольшую рощу, выросшую словно бы из-под земли в этой части города. Молодые деревья, шум листвы. Коэн решил пробежаться и по этому пути. Дорога уводила через рощицу, затем, пересекая ее, выходила на трассу. Здесь Коэн остановился. Посмотрел по сторонам. Редкие машины выезжали в сторону Бостона. Пора было возвращаться к расследованию - теперь, когда физически и эмоционально он был закален для нового дня. Или нет. — …У каждого в школе есть учитель, который чуть лучше других. Который не говорит тебе, что за слово “хрен" ты попадешь в ад. Который предложит тебе почитать Уэлша или Берроуза, а потом покажет тебе рисунки Бердсли, с таким видом, будто ты один во всем мире их понимаешь. И если одним от такого ни тепло, ни холодно, другие начинают считать себя лучше других. Это не только театральные кружки. Библиотека при архиве тоже может быть. Или даже и то и другое. Я бы предположил, что в школе есть учитель. Лет шестьдесят, может, чуть моложе. Умный, обаятельный. Вкрадчивый. Он все знает. Он всегда поймет. И подскажет, что лучше почитать. Плохо играешь Офелию? Почитай побольше про философию воды в работах Шекспира. Потом перейди на религиозный аспект. Оттуда - переползаешь ещё на чего. И да, я не уверен, но мне кажется, в местном архиве могут быть... Тексты, которые провоцируют. Что-то вроде манифеста скул шутеров, но более тонкое. Скорее всего, более старое. Лэнгстон делает паузу. — Я думаю, он поехал или по поручению Джун, или для встречи с ней. А ещё, хотя Ливингстон и кажется не связанным, я думаю, он как раз связан со школьниками. Через это самое. Или драм кружок, или архив, точнее, кого-то или что-то, что за этим стоит. Я бы ставил на некий тайный клуб, куда они входили. Смотрели там рисунки Гойи и думали, как бы заглянуть за завесу. — Ну, я много читал. И видел людей, у которых такие учителя были. Мне кажется, в каждой третьей школе есть подобное. Всегда есть дети без отцов, — он делает короткую паузу, но достаточную, чтобы тянуло на личный опыт, — С тяжёлыми отношениями с родителями, с умным и красивым старшим братом или, на крайний случай, бабушкой, с которой надо сидеть, пока она втирает тебе про то, как солить огурцы. А им кажется, что это не то, что они лучше этого. Сам себе чуть кивает. -— Я прогляжу картотеку литературы. Разве что, у меня есть подозрение, что это не сексуальная тематика. Почему-то ее я чувствую всегда легче. Снова пауза. Не то, чтобы дать Коэну не въехать в ближайший столб, не то, чтобы утвердиться в своей теории. — Если я скажу, что это может быть оккультная литература, ты сдашь меня комитету по этике за то, что я мыслю шаблонно? — Я скажу, что тебе нужно поменьше говорить и выставлять новые гипотезы каждые пять минут. Коэн делает небольшую паузу, закуривает. — И да, постарайся не рассказывать шерифу о культах и безумных подростках без отцов. Теория неплохая, но без доказательств будет звучать, как будто я тебе разрешил много мультфильмов на ночь. Лэнгстон как будто чуть обиделся на последнее, но промолчал, посмотрев в сторону. Зашуршал шоколадкой. — И в следующий раз — отдельные номера, Лэнгстон. Даже если за мой счет. Ты себя во сне вообще слышал? Лэнгстон делает крайне удивленное выражение, как будто его обвинили лично в похищении трех подростков. — Я? Ну, я… Я спал же вроде, да? — Да. Спал. С храпом, как будто это ты куришь двадцать лет, а не я. Ты переплюнул Рэднера из управления, а ему, между прочим, за шестьдесят. — А.. Ой.. — лицо Лэнгдона стало выглядеть не просто смущенным, а как будто бы виноватым, — Извините. Я случайно. Бывает, отключился. Устал сильно. — Ладно, проехали. — А Вы где были с утра? Куда-то по делам ходили? — Я бегал, Лэнгстон. Не футбол, конечно, но тоже нагрузка. И регулярная. — А…— лицо Лэнгстона выразило не просто задумчивость, но мучительную попытку подумать не о безумных школьницах, — Я тоже хожу в зал иногда, — говорит он с улыбкой. — Зал с собой не притащишь в дыру вроде Готорна. Лекционная аудитория, на двери которой теперь была аккуратно наклеена бумажка "Оперативный штаб ФБР" (такая же бумажка теперь была наклеена поверх слова "Охрана" у входа, только на ней было написано "Секретариат") встретила их тишиной и гулом от каждого шага по каменному полу. Утреннее солнце било в окна и небольшие облака пыли рассеивали каждый его луч. Коэн подошёл к карте города и аккуратно, чтобы ее не порвать, вставил булавки в местах, где пробегал с утра, на мгновение задержав взгляд на рощице, и поставив булавку с серой головкой на место, где она выходила на шоссе - хотя просёлочной дороги на карте и не было. Затем он всё-таки отправил отчёт за прошлый день, проверил, всё ли в пределах его плана. Услышал эхо от шагов Лэнгстона. — Чего хотел? —спросил он, не оборачиваясь. — Мистер Коэн... Вы, кажется, писали отчёт вчера? — Да, пока ещё помню, чем мы занимались. — Если хотите, я могу записывать протоколы допросов. Свидетелей там... У меня неплохая память и я быстро печатаю. Просто, ну, если нужно. Коэн секунду молчал, обдумывая предложение. Инициатива должна быть наказуема. — И что же, помнишь вчерашний разговор с родителями Мэлоуна? — Да, сэр. Вам повторить? И, не дожидаясь ответа, Кори быстро начал тараторить – несколько комично изменяя высоту голоса на своих репликах, занижая на репликах отца Мэлоуна, и почти уходя в фальцет на матери. — Достаточно, — прервал его Коэн, — Значит, будешь набирать протоколы. А я буду потом выкидывать особенно неудачные твои фразы, — произнес он ровным тоном, хотя и был рад, что хотя бы будет избавлен от этого занятия. Всё-таки вычитывать протоколы и отсылать их в конце дня звучало не слишком большой нагрузкой. — Так и рвёшься допросить театральный кружок? — спросил он чуть позже, закончив с отметками в документации, — Значит, сначала школа. Поговорим с учителями, администрацией. Брайан Дэвис – парень Джун, Энди Хатт – её приятель по кружку. С обоими переписывалась. Может, найдём ещё кого-то любопытного. Потом сходим в архив, посмотрим на тараканов в столе Ливингстона и на твою теорию с оккультной литературой. Потом – обед, сенатор, отчетность. Без упоминания несчастной страдающей молодежи этнических меньшинств. Вообще, у сенатора постарайся не сильно отсвечивать. Ну и на вечер – посмотришь на своих любимых хиппи. Без ролексов. И, может быть, результаты спектрального анализа наркотиков будут к завтрашнему утру. Тогда нам повезёт. St. Mary’s Regional High оказалась симпатичной школой почти в самом сердце города, с тонкими каналами-дорогами, идущими от неё к сердцу Готорна, к архиву и на окраины. Кирпичное здание с характерной колокольней, стайка школьников, сидящих вокруг здания – кто перед уроками, кто вместо. Было ещё утро, и некоторых ребят только привозили на машинах, пока другие плелись плотными группками. Какая-то бледная девушка шла под руку с крупным парнем в округлых очках. Атмосфера отличалась от подростковых сериалов – скорее, в ней висело нечто гнетущее, словно над всеми учениками нависала череда сложных экзаменов. — Ну что, Офелия, с водой в Шекспире, снова в школу? — усмехнулся Коэн, пытаясь найти удобное место для парковки и не задеть ни одну из родительских машин. — Да я-то в школе давно не был, — хмыкнул Лэнгстон, — Получается… С четырнадцати? — Ах да, степень по математике в восемнадцать. Постоянно забываю, — Коэн наконец подобрал оптимальную площадку и заглушил мотор, — Только не говори ребятам, какие они тупые и неэмоциональные, раз не читают Гюисманса и не сдали все экзамены на отлично. Пятнадцать минут они просидели у директора, выслушивая, что да, Джун была талантливой и умной, Райан – хороший парень, тихий, а Ливингстон, когда учился в школе, тоже играл в театральном, но был чуть застенчив. Пришлось выпить ещё кофе – Лэнгстон смущенно попросил сахар и молоко, Коэн уже не реагировал. Затем разделились. Коэн взял на себя учителей, Лэнгстон – одноклассников Джун и Райана. Ну или… Не совсем взял. Лэнгстон постучался в кабинет E009, потом потянул дверь на себя. В классе – человек семнадцать подростков, часть уже вполне расправившихся, часть ещё не коснувшихся скачка роста или страдавших от гормональных изменений. Учительница, худая, в коротком пиджаке, мягко улыбнулась. — Чем могу Вам помочь? — Агент Кори Лэнгстон, ФБР, – произнёс он, почти как отвечая ей урок, — Мне поручено поговорить с Вашим классом. Это же... Класс C, верно? — уточнил он, на мгновение выходя из класса и проверяя табличку на двери. — Да, агент Лэнгстон, Вы не ошиблись. Конечно. Ребята, постарайтесь быть вежливыми и помочь мистеру Лэнгстону. Вскоре Лэнгстон уже был вынужден переваривать бесконечный поток «ну, вроде нормальная была», «классная, дочь сенатора, всегда на всех праздниках выступала» и «да она вроде только с классными тусовалась». Он улыбался, смотрел в глаза, старался выглядеть понимающим. Но первая треть класса оказалась почти тратой времени. Впрочем… — Джун… — бледная девушка, которую он видел у входа, глянула по сторонам. В классе они вели разговор наедине, пока другие ученики ждали снаружи, — Если я скажу, это ведь поможет найти её? И Райана, верно? — Конечно, Кэтрин. Всё, что ты скажешь, нам очень поможет, — ответил Лэнгстон. — Джун была немного странной. Конечно, мы не подруги. Совсем. Она вся в своём кружке и всё такое. Постоянно на своих тусовках. Но у неё были и другие интересы, — Кэтрин сделала паузу, словно обдумывая, стоит ли это говорить, — Она общалась с некоторыми ребятами из архива. Белл, Ливингстон, Чавелл. Я не знаю, чем они занимаются. Просто… Один раз она позвала меня. Не потому, что мы как-то общались. Просто… — Кэтрин отвернулась, глянула на дверь. Замолчала. — Всё хорошо, Кэтрин. Ты не хочешь, чтобы об этом знал твой парень? Я не скажу, если не возникнет необходимости. Ты не обязана говорить никому. Я могу сказать, что сам как-то узнал. Придумаю что-нибудь, — сказал он и еле заметно подмигнул Кэтрин. На секунду она перестала смотреть на дверь. — В общем, она видела, что я читаю. А я не такая, как она. Я это читаю просто из интереса. Художественного. В общем, она увидела у меня на перемене Де Сада. Я знаю, это странная книга, но мне правда было интересно… С художественной точки зрения. — Не переживай. Де Сад – это не преступление. Его много кто читал. Просто не любят признаваться. Как там говорил Дюрсе? Ты заставишь меня играть какую-то роль в твоей истории? — произнёс Лэнгстон, без тени смущения. Кэтрин неожиданно для себя даже подняла глаза на него. — Ох… Да. Это ужасная книга. Но Вы понимаете, почему я её читала. Не потому что мне нравилось, а… — она как будто на секунду ушла в свои мысли, — …В общем, она заметила у меня книгу, и решила, что мне может быть интересно некое, скажем так, расширение границ. И позвала меня в архив. Сказала, там есть книги и поинтереснее. Познакомила с этими тремя студентами. У них много разного. Статьи, рисунки, книги. Но… Мне не понравилось. Там были не только рисунки, но и фотографии. Страшные фотографии. Я больше не общалась с Джун. Боюсь, это как-то связано с этими ребятами. Только, пожалуйста, не говорите, что я Вам сказала. — Конечно, Кэтрин. Всё будет хорошо. Тебе нужна какая-то помощь? Защита? — Н-нет. Думаю, всё действительно в порядке. Просто… — Знаешь, Кэтрин. Вот мой номер, — произнёс Лэнгстон, доставая маленький блокнот и быстро нацарапывая в нём карандашом цифры, — Если кто-то тебе будет угрожать или тебе покажется, что что-то не так — скажи мне, хорошо? Кэтрин кивнула. — Спасибо Вам, агент Лэнгстон. И… Я не дочитала книгу. Чем она заканчивается? Лэнгстон на минуту замолчал, затем ответил. — В конце Де Сад просто перечисляет оставшихся в живых и упоминает, что они будут принесены в жертву. Он уже не говорит подробностей. Читатель, разбитый всем, что прочёл, остаётся один на один со своей фантазией. Позже он также поговорил с Хаттом и Дэвисом, но, как оказалось, те мало что могли рассказать, помимо общеизвестных фактов – да, ходила в кружок, да, участвовала в особых вечеринках «для богатеньких», но там много кто участвует, «спросите её родителей». Лэнгстон внимательно слушал, отвечал, но больше, чем Кэтрин, ему не решился рассказать никто из класса. Затем, встретившись с Коэном у входа, он поделился своими новостями. — Осторожней, Лэнгстон, — сказал Коэн, выслушав «по ролям» диалог с Кэтрин Галлахер, — Поменьше цитат из крамолы, побольше толку. Придётся этот допрос сильно поцензурить. И… У тебя теперь будет гипотеза про культ подчинения и насилия в архиве? — Ну, не совсем так, но… Она сказала про фотографии. Это уже не только рассказы. — Да, только девушка, не дочитавшая Де Сада, могла вообще прочитать три страницы и испугаться. И шарахнуться от фоток людей с кожаными мордами собак. Но за такое не сажают, Лэнгстон. Да, это надо проверить. Конечно, подозрительно. Но если на фотографиях всем участникам больше восемнадцати и всё добровольно — это не наша юрисдикция. Хотя, конечно, говорит нам кое-что о дочери сенатора… — он на мгновение призадумался, после чего достал сигарету, — Поговоришь с театралами, пока я покурю, или у тебя уже кончились цитаты на сегодня? — Конечно, ещё на пять допросов хватит, — попытался ответить в тон Лэнгстон. К десяти утра уже начинались первые занятия театрального кружка. Или репетиции. Трудно было конкретно понять, чем это является. Лэнгстон зашёл, как всегда, сначала постучавшись. Довольно просторная аудитория, отделанная ковролином, вмещала в себя небольшую сценку и пространство для публики, но стулья были все сдвинуты к стенке. В середине стояли несколько девушек и один парень, высокий, очень худой, с забранными в узел длинными волосами и в простыне, которая, видимо, играла роль древнегреческой тоги. Впрочем, девушки были полностью одеты – джинсы, толстовки, футболки. У одной из девушек был многочисленный пирсинг, она чуть вскинула одну бровь, увидев Лэнгстона – видимо, рубашка была слишком уж вызывающе белой. Мистер Кинли, преподаватель кружка, сам был в плотных джинсах, вязаной жилетке и клетчатой рубашке и, с первого взгляда, не производил впечатления мрачного развратителя. Впрочем, в тихом омуте… Он немного поговорил с преподавателем. Все было довольно мирно. Джун – чудесная девушка, отлично играла, очень жаль, что пропала, надеется, что отыщется. Ливингстон – был отличным актером, жаль, выбрал другую стезю. И далее, далее… — Что сейчас ставите? — спросил Лэнгстон с почти искренним интересом. — О, ничего такого. У нас в работе три пьесы. «Генрих IV» как основная, собираемся ставить её к сентябрю, младшим составом – от двенадцати до пятнадцати. Стараемся сейчас успеть «Сон в летнюю ночь» завершить, чтобы ко дню летнего равноденствия. Боюсь, правда, теперь всё усложнится… — Из-за Джун? — Откровенно говоря, да… Она должна была играть Титанию, а теперь нам придется срочно искать замену. — Получается, Титания? Сложная роль. Но интересная. Царица фей. Она писала, что эта роль выматывала её. Вы это замечали? — Ах, что Вы. Нет, ей очень нравилось. Думаю, её выматывала другая роль. — Она играла в двух спектаклях? — Да, это частая практика. Переключаться между комедией и драмой. Это мой новый подход. Чтобы ребята не застревали в одной роли. — И кого же она играла во второй пьесе? Дездемону? — Ах, что Вы. В моем подходе играть одного автора одновременно одной группе – вредно. Это была… Экспериментальная пьеса. Её прислал мне год назад один автор, некий Август Деверелл. Он, кажется, живёт в Провиденсе, начинающий драматург. Написал, что он работал с моим научным руководителем, и тот посоветовал меня ему. И что у меня как раз есть большой проект, педагогический. Я же пишу докторскую работу о театральных кружках, — кажется, Кинли начал нервничать, говоря о пьесе, — Она немного новаторская. Но это же совершенно легально. Мы не нарушали ничьих прав. — Не переживайте, мистер Кинли. Я из отдела поведенческого анализа, а не из этики или нарушения авторских прав. Я хочу понять, что происходило с Джун, а не обвинять никого, — мягко, но чётко проговорил Лэнгстон. — Да-да… Вам, наверно, нужна будет копия пьесы. Только, пожалуйста, не делайте поспешных выводов. Я надеюсь, Вы человек широких взглядов… — Разумеется. Очень. И мне нравится Ваш подход. На самом деле, я бы даже хотел прочитать Вашу докторскую, когда Вы её защитите. — Ах, вот как. Что же, это похвально. Но, предупреждаю, произведение действительно очень оригинальное. Кинли отошёл к небольшому комоду, прибежавшему в эту аудиторию прямиком из девятнадцатого века, и повернул небольшой ключ. Извлёк из ящика одну из копий самиздатно переплетеной распечатки, и принес Лэнгстону. Тот аккуратно взял её, стараясь не хватать пальцами за текст. — Большое спасибо, мистер Кинли. Я надеюсь, это нам кое-что прояснит. Пока они ехали в сторону архива, Лэнгстон пересказал Коэну разговор в кружке. — Будешь читать этот самиздат? — спросил Коэн, включив поворотник. — Ну, думаю, это может быть полезно. Как объект внушения для подростков. — Сам только не внушись, — сказал Коэн, — И не трать много времени. За обедом почитаешь. Лэнгстон открыл первую, пустую страницу, и глянул на название – «За Жёлтым Занавесом», автор – Август Деверелл. Напечатано два года назад, в Провиденсе. Уже звучало любопытно. Пока они ехали к архиву, Лэнгстон успел прочитать только первые полтора акта. Пьеса рассказывала о том, как некий Гиделий, гипербореец, находил границу между мирами. Первый акт показывал жизнь Гиделия в Гиперборее – храброе сражение, затем – славный пир, с вином и прекрасными девами. В конце акта мудрец, приглашённый на пир, рассказывает Гиделию, что есть миры ещё прекраснее, миры, в которых Гиделий мог бы стать единственным героем, а не одним из армии. Гиделий вдохновляется этой идеей, но мудрец говорит, что он сам должен найти вход в другие миры – посетив некий круг, куда закрыт вход обычным людям. Второй акт начинался в темном дворце, некоего короля Ааргда, человека, чье лицо полностью скрыто золотой короной, украшенной множеством драгоценных камней. Его корона так тяжела, что ее всегда поддерживают две рабыни, чьи глаза завязаны, чтобы не смотреть на драгоценности и не завидовать королю. Каждый, кто входит во дворец, клянётся не подходить к короне ближе, чем на длину залы. На этом они притормозили у архива. — Не тормози, Лэнгстон. Ты тут вроде живым умом отличался, — бросил Коэн, убирая очередной бычок в пепельницу. Лэнгстон, чуть дернувшись, закрыл бумаги. — Да, точно, архив. Надо внимательно изучить.