Глава 2

Лес не был ей домом. Мортред всегда знала только камень, холод и полумрак храмовых залов. Здесь, среди бесконечных стволов, укрытых мхом, и запаха сырой земли, она чувствовала себя чужеродным существом — тенью, забредшей туда, где тени не нужны. Она бежала уже вторую ночь, не разбирая дороги. Рана на боку, оставленная осколком колонны в момент взрыва метеора Инвокера, пульсировала тупой болью. Магия Манифолд Парадокс всё ещё не восстановилась — клинки висели на поясе безжизненными кусками металла. Вуаль, пропитанная кровью и грязью, липла к лицу, но она не снимала её. Даже сейчас, когда некому было смотреть, даже когда орден, требовавший этого, лежал в руинах. Вуаль стала частью её — последней частью, которая ещё помнила, кем она была. Мысли путались. Перед глазами снова и снова вставала картина: пылающий зал, падающие сёстры, ледяная улыбка Инвокера. И его слова, от которых внутри всё скручивалось в узел: «Я предлагаю тебе сцену… Ты поймёшь, что твоё место — рядом со мной». Она ненавидела его за то, что он уничтожил её мир. Но ещё больше — за то, что где-то в самой тёмной глубине души его слова находили отклик. Лес становился гуще. Ветви цеплялись за рваные края одежды, корни выскальзывали из-под ног. Мортред споткнулась в очередной раз и, не удержав равновесие, рухнула на колени. Попыталась подняться — и не смогла. Тело отказывалось слушаться. Холод, поднимавшийся от влажной земли, проникал в кости, смешиваясь с жаром от воспалённой раны. Она попыталась сфокусировать взгляд. Перед глазами плыли зелёные и чёрные пятна. Где-то далеко, на границе угасающего сознания, ей почудилось движение — что-то большое, древнее, приближающееся сквозь заросли. Но у неё уже не было сил даже на страх. Тьма накрыла её, мягкая и безразличная, как вуаль сестры, которую она так и не сняла. Сознание возвращалось медленно, словно она поднималась со дна глубокого озера. Первым пришло ощущение тепла — не обжигающего, не магического, а простого, живого тепла от огня. Потом — запахи. Сухие травы, древесная смола, что-то терпкое, напоминающее старые книги, которые она когда-то видела в библиотеке Хранилища. Мортред открыла глаза. Она лежала на грубом деревянном топчане, укрытая незнакомым пледом из грубой шерсти. Потолок над ней был низким, сложенным из потемневших от времени балок, с которых свисали пучки сушёных растений. В углу тихо потрескивал очаг, и языки пламени отбрасывали танцующие тени на стены, увешанные инструментами, чьего назначения она не знала. Она попыталась приподняться — и зашипела от боли в боку. Рана была перевязана чистой тканью, пропитанной какой-то пахучей мазью. Её клинки лежали рядом, на низком столике, аккуратно сложенные. Вуаль... Вуаль всё ещё была на ней. Тот, кто её спас, не стал снимать её даже для того, чтобы обработать раны на лице. Это было... странно уважительно. — Ты проснулась. Голос раздался от входа. Мортред резко повернула голову — движение отозвалось новой вспышкой боли — и увидела его. Он стоял в дверном проёме, заслоняя собой свет, проникающий снаружи. Высокий, даже очень высокий, но не массивный. Его кожа имела странный зеленовато-древесный оттенок, а черты лица казались вырезанными из старого дуба — благородные, спокойные, несущие печать веков. Длинные волосы, цвета мха и листвы, были собраны назад, открывая высокий лоб. Одет он был в простые одежды из грубой ткани и кожи, но в его осанке, в том, как он держался, чувствовалось что-то... королевское. Или жреческое. В руках он держал глиняную миску, от которой поднимался пар. — Твоё тело было на грани, — продолжил он, проходя в хижину. Его голос был глубоким, с лёгким шелестом, как ветер в кронах. — Ещё несколько часов в лесу, и ни одно заклинание исцеления не вернуло бы тебя. Он поставил миску на край топчана. Это был отвар — горьковатый запах ударил в нос. — Пей. Это восстановит силы. Мортред смотрела на него настороженно. Её пальцы инстинктивно дёрнулись к клинкам, но она остановила себя. Он спас её. Он мог убить, пока она была без сознания. Вместо этого он перевязал раны и принёс еду. Глупо хвататься за оружие. Она медленно взяла миску и сделала глоток. Отвар обжёг горло, но почти сразу по телу разлилось тепло, а боль в боку немного отступила. — Кто ты? — спросила она хрипло. Её голос после долгого молчания звучал непривычно даже для неё самой. Он чуть склонил голову, и в его зелёных глазах, напоминающих молодую листву на просвет, мелькнуло что-то похожее на улыбку. — У меня много имён, дитя клинка. Люди зовут меня Пророком. Духи леса — Хранителем Рощи. Но ты можешь звать меня Фурион. Или просто — Nature's Prophet. Он опустился на низкую скамью напротив неё. Его движения были плавными, как у дерева, качающегося на ветру — ни одного лишнего жеста, ни одной потраченной впустую капли энергии. — А ты, — продолжил он, и его взгляд, казалось, проникал сквозь вуаль прямо в её мысли, — та, кого Сёстры Вуали называли Мортред. Я узнал твои клинки. Манифолд Парадокс. Редкое оружие. И опасное — для того, кто не понимает его природы. Мортред напряглась. Мало кто знал о Сёстрах Вуали. Ещё меньше — о том, какое оружие они носят. Этот странный лесной отшельник явно не был простым жителем чащи. — Ты знаешь обо мне, — произнесла она не вопрос, а утверждение. — Я знаю о многих вещах, — ответил он спокойно. — Лес шепчет мне. Корни передают вести быстрее, чем летит стрела. Я знаю, что Хранилище Предначертаний пало. Я знаю, что Древний Маг, именующий себя Инвокером, пришёл туда со своей свитой и оставил за собой лишь пепел. И я знаю, что ты — единственная, кто вышел оттуда живой. Он сделал паузу, давая ей время переварить услышанное. — Но я не знаю, почему ты здесь, в моём лесу, истекающая кровью и полная ярости. И я не знаю, что ты намерена делать дальше. Если хочешь — расскажи. Если нет — я не настаиваю. Ты вольна уйти, как только раны позволят. Мортред молчала, глядя в огонь. Языки пламени отражались в её глазах, скрытых вуалью, и в них плясали не только отсветы очага, но и отголоски пережитого ужаса. Она не привыкла говорить. Сёстры Вуали не поощряли разговоры — только молитвы, только приказы, только безмолвное подчинение. Но здесь, в этой хижине, где пахло травами и деревом, где огонь потрескивал уютно, а не угрожающе, слова вдруг начали подниматься изнутри, как вода из давно запечатанного колодца. — Ты прав, — сказала она наконец. — Хранилище пало. Инвокер пришёл за мной. Он хотел, чтобы я присоединилась к нему. К его... войне. К его спектаклю. Она горько усмехнулась. — Он говорил красиво. О свободе. О сцене. О том, что только он может дать мне настоящую цель. Я отказала. И тогда он уничтожил всё. Моих сестёр. Оракула. Мой дом. Её голос дрогнул на последнем слове, но она быстро взяла себя в руки. — Я попыталась убить его. Но он... он играл со мной. Как кошка с мышью. У него было десять заклинаний, у меня — только мои клинки, лишённые магии. Я проиграла. Он оставил меня в живых. Сказал, что даёт время подумать. И ушёл, довольный собой, словно я уже принадлежу ему. Она сжала край пледа так, что побелели костяшки пальцев. — Я ненавижу его. За то, что он сделал. За то, что он был прав в чём-то, о чём я боялась даже думать. За то, что он смотрел на меня как на вещь, которую можно забрать с полки. И я... я не знаю, что мне теперь делать. Впервые в жизни у меня нет списка целей. Нет Оракула, который сказал бы, кто должен умереть завтра. Нет сестёр, с которыми я делила молчание. Есть только я, моя ярость и клинки, которые пока бесполезны. Она замолчала, чувствуя странное опустошение. Слова кончились. Фурион слушал её не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине зелёных глаз что-то менялось — словно рябь на поверхности лесного озера. Когда она закончила, он долго смотрел на огонь, прежде чем заговорить. — Ты спрашивала, кто я, — начал он медленно. — Я отвечу так, как редко отвечаю смертным. Я — голос леса. Не его хозяин, не его король — его голос. Когда деревья шепчут о приближении зимы, я слышу. Когда звери кричат от боли, попав в капкан, я чувствую. Я был здесь задолго до того, как первые камни Хранилища легли в основание вашего ордена. Я видел, как рождаются и умирают империи, как герои становятся легендами, а легенды — прахом. Он поднял руку, и тонкая веточка, лежавшая у очага, вдруг задрожала, выпустила крошечный зелёный росток и потянулась к его ладони, словно дитя к матери. — Моя сила — это сила самой жизни. Я не воин в том смысле, в каком воины ты или Инвокер. Я не ищу битв. Но когда приходит угроза тому, что я поклялся защищать, я встаю на сторону Света. Не потому что люблю Радиант больше, чем Дайр. А потому что Тьма, которую несёт Инвокер и ему подобные, выжигает землю, отравляет воду, убивает то, что должно жить. Моя война — не за абстрактную победу. Моя война — за то, чтобы этот лес, эта роща, этот мир продолжали дышать. Он перевёл взгляд на Мортред. — Ты потеряла свой путь, дитя клинка. Это страшно. Но это не конец. Иногда потеря пути — единственный способ найти новый. Тот, который будет по-настоящему твоим. Он помолчал. — Инвокер дал тебе время подумать. Он думает, что ты придёшь к нему, потому что у тебя нет выбора. Но выбор есть всегда. Ты можешь зализать раны, вернуть силу своим клинкам и уйти в тень — стать одинокой охотницей, мстящей ему до конца своих дней. Это путь одиночки, полный боли и, скорее всего, короткий. Он чуть подался вперёд. — Или ты можешь остаться здесь. Восстановить силы. Понять, что твоя ярость — это не проклятие, а топливо. И когда придёт время, выступить против него не как пешка, которую он пытался переставить на доске, а как равный игрок. Мортред подняла на него взгляд. В её глазах читалось сомнение, смешанное с искрой надежды. — Ты предлагаешь мне союз? — спросила она. — Ты, защитник Света, и я, рождённая Тьмой? Фурион впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему — тепло, почти по-отечески. — Свет и Тьма, дитя, — это всего лишь ярлыки, которые вешают те, кому лень думать. Я видел, как от рук «светлых» героев гибли невинные. Я видел, как «тёмные» спасали жизни. Важно не то, на чьей ты стороне по рождению. Важно, что ты выбираешь делать со своей силой сейчас. Он встал и подошёл к окну, за которым уже сгущались вечерние сумерки. — Оставайся, сколько потребуется. Лес примет тебя. А когда будешь готова... мы поговорим о том, как заставить Древнего Мага пожалеть о своей самоуверенности. Мортред смотрела на его спину, освещённую пламенем очага. Впервые за долгое время она почувствовала нечто, что почти забыла. Покой. И слабую, но упрямую уверенность в том, что её история ещё не закончена. Она медленно сняла вуаль — впервые добровольно перед другим человеком — и положила её рядом с клинками. Её лицо, бледное, со следами усталости, но с горящими глазами, отразилось в лезвиях Манифолд Парадокс. — Я остаюсь, — сказала она тихо. — И я хочу, чтобы ты научил меня не только исцелять раны. Научи меня видеть так, как видишь ты. Чтобы в следующий раз, когда я встречу Инвокера, он увидел не безликую убийцу. А ту, кто знает цену и своей жизни, и его смерти. Фурион повернулся к ней, и в его глазах зажглось уважение. — Договорились, Мортред. За окном лес зашумел, словно одобряя их союз. И где-то далеко, в разрушенном зале Хранилища Предначертаний, умирающий Оракул в последний раз открыл глаза и прошептал в пустоту слова, которых никто не услышал: — Узор изменился.