Часть 5

Глава 5 Утро началось как всегда. Лука проснулся сам — ни Лизетт, ни её привычного «Ваше высочество, вставайте». Одежда уже лежала на табуретке, аккуратно сложенная, наглаженная, пахнущая чистотой. Он натянул штаны, застегнул рубаху, умылся из медного рукомойника, фыркая и вытирая лицо рукавом. Тик, спавший на подстилке, поднял голову, зевнул и перевернулся на другой бок. — Ну давай, вставай, — позвал Лука. — Сегодня в лес пойдём. Лисёнок приоткрыл один глаз, подумал и всё же поднялся, отряхиваясь так, что рыжая шерсть полетела во все стороны. Внизу, в малой столовой, Гасто уже ждал с тарелкой каши и кружкой тёплого молока. Лука поел быстро, не глядя, даже не почувствовал вкуса — в голове уже был лес. Он сунул в сумку краюху хлеба, огрызок карандаша, пустые листы и на ходу крикнул Гасто: — Я скоро! — К обеду! — донеслось вслед. Тик выскочил за ним, путаясь в ногах. Лес сегодня был другим. Не таким, как всегда. Тени под деревьями казались гуще, воздух — плотнее, и даже знакомые тропы выглядели так, будто их никто никогда не топтал. Лука шёл медленно, оглядываясь. Ему часто говорили, что магии не существует. Учителя. Месье Бертран. Даже отец однажды сказал: «В мире есть порядок, Лука. Всё, что нарушает порядок, — либо выдумки, либо обман». Но сегодня лес пах иначе. Сыростью, старыми корнями и ещё чем-то сладковатым, неуловимым, отчего кружилась голова. Тик бежал впереди, тыкался носом в каждый куст, иногда взвизгивал и возвращался, будто звал за собой. Лука углублялся всё дальше, туда, где никогда не бывал. Деревья смыкались над головой, солнечный свет пробивался сквозь листву редкими золотыми монетами. И тогда он услышал. Музыка. Тихая, печальная, словно кто-то плакал на флейте. Мелодия вилась между стволами, поднималась к небу и падала обратно, как осенний лист. Лука замер. Тик насторожил уши и тихонько зарычал. — Тихо, — прошептал Лука и пошёл на звук. Он ступал осторожно, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то в горле, но любопытство оказалось сильнее страха. В просвете между деревьями мелькнула чья-то фигура — тёмная мантия, длинные волосы, странный изгиб спины. Лука сделал ещё шаг. Под ногой хрустнула сухая ветка — громко, как выстрел. Музыка оборвалась. Человек в мантии резко повернулся. Лука не рассмотрел лица — только блеснули глаза из-под капюшона. И он побежал. Не помня себя, ломая кусты, спотыкаясь о корни. Тик нёсся рядом, взвизгивая. Сзади слышались шаги — быстрые, лёгкие, нечеловеческие. Лука не оглядывался, только вперёд, только быстрее. И в какой-то момент нога подвернулась, он упал, боль обожгла икру — острый сук распорол кожу, кровь потекла по ноге, тёплая и липкая. — Ай! — выдохнул Лука, пытаясь подняться, но нога не слушалась. Тик тут же оказался рядом. Сунулся носом в рану, обнюхал, потом начал лизать — усердно, шершавым языком, будто пытался убрать боль. Но боль не уходила, только становилась острее. А шаги приближались. Лука поднял голову. Из-за деревьев выходил тот самый — в тёмной мантии, с низко опущенным капюшоном. Ростом выше любого человека, которого Лука знал. Двигался плавно, почти не касаясь земли. — Человек? — голос оказался молодым, удивлённым, без злости. — В такой глуши? Глупыш. Он остановился в двух шагах, склонил голову, разглядывая распластанного на земле мальчика. — Сильно ударился? — спросил он. Лука хотел ответить, но язык не слушался. Только смотрел, как незнакомец присел на корточки и протянул руку к его разодранной ноге. Пальцы — длинные, тонкие, кое-где обмотанные бинтами — на мгновение зависли над раной. А потом Лука увидел синее свечение. Оно исходило из ладони незнакомца, мягкое, как лунный свет, но плотное, как вода. Сияние опустилось на икру, обволокло содранную кожу, и Лука почувствовал тепло. Не жар — приятное, глубокое тепло, которое разливалось по ноге, затягивая боль, стирая её, будто её никогда и не было. Через минуту незнакомец убрал руку. Лука посмотрел на ногу. Кожа была чистой, гладкой, без шрама, без крови — словно он не падал, словно не было ни сука, ни острой боли. Он поднял глаза. Незнакомец протягивал ему руку. — Вставай. Лука потянулся было, но не успел спросить ничего — палец в бинтах прижался к его губам. — Тсс, — голос был тихим, почти шёпотом. — Тут не должны знать о тебе. Те, кто здесь живёт, не любят людей. Чувствуют их за версту. Пойдём. В более безопасное место. Рука схватила Луку за запястье — холодная, крепкая. И мир вокруг смазался. Деревья превратились в разноцветные полосы, земля ушла из-под ног, воздух засвистел в ушах. Лука зажмурился, а когда открыл глаза, они стояли на поляне. Солнце заливало траву, в центре рос старый дуб, шире любого дерева в королевском саду, и пахло здесь не лесом, а цветами и мёдом. Тик, оказавшийся рядом, тряс головой и чихал. Незнакомец отпустил его руку и медленно стянул капюшон. Лука отшатнулся. Уши. Длинные, заострённые, выглядывающие из пышных кудрявых волос — серебристых, с лёгким пепельным отливом, мягких, как облако. Лука никогда не видел таких ушей. Ни у людей, ни на картинках в книгах. Они были живыми, подвижными, чуть заметно поворачивались, улавливая звуки. — Ты… — выдохнул Лука. — Ты… Он хотел сказать «эльф», но не успел. Незнакомец махнул пальцем — лениво, едва заметно — и рот Луки закрылся сам собой. Не то чтобы его зашили или склеили — просто губы перестали слушаться, язык прилип к нёбу, и ни звука, ни вздоха. — Тшш, — сказал эльф. — Сначала я, потом ты. И без криков, хорошо? Здесь тишина дороже слов. Лука кивнул. Дёрнулся было, но понял, что бесполезно. Эльф сел на траву, поджав под себя ноги, и жестом пригласил Луку сделать то же самое. Тик, осмелев, подбежал к незнакомцу, обнюхал его пальцы и, не найдя ничего опасного, улёгся рядом. — Меня зовут Эйларис, — начал эльф, и голос его стал тише, серьёзнее. — И я не человек, как ты уже догадался. Я родился в этом лесу. Жил здесь всегда. И поверь, я не самый странный его обитатель. Лука слушал, не двигаясь. — Здесь, в чаще, много таких, как я. И не таких. Магия — это не сказки, мальчик. Это воздух, которым мы дышим, вода, которую пьём. Но люди забыли об этом. И те, кто помнит, не любят людей. Чувствуют их запах, слышат их шаги за сотню вёрст. Если бы не я, тебя бы уже… — он запнулся, подбирая слово. — Встретили бы иначе. Лука похолодел. — Я, в отличие от них, выхожу к людям иногда. Мне интересно. И ещё… — Эйларис опустил взгляд, провёл пальцем по траве. — Я сам не совсем свой для них. Видишь? Он чуть повернул голову, и Лука заметил то, чего не разглядел сразу. Из-под серебристых волос, над ушами, поднимались два тонких изогнутых рога. Тёмных, блестящих, как полированный камень. Они были небольшими, почти незаметными, но присутствовали — странно, неестественно для эльфа. — Долгая история, — сказал Эйларис, перехватив его взгляд. — И не очень весёлая. Я прожил двести семнадцать лет. По-вашему, по-человечески — семнадцать. Я молод для своего народа, но стар для тебя. И я видел достаточно, чтобы знать: людям в этом лесу не место. Он щёлкнул пальцами, и Лука почувствовал, как рот снова становится послушным. Он осторожно приоткрыл его, потрогал язык — всё работало. — Ты… ты правда эльф? — выдохнул он. — Правда, — Эйларис усмехнулся, и в его холодных глазах промелькнуло что-то тёплое, почти мальчишеское. — А ты правда принц? Я слышал, в том большом доме за лесом живёт король и его сын. Наверное, это ты. — Я, — кивнул Лука. — Меня зовут Лука. — Лука, — повторил Эйларис, словно пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Человеческое. Простое. Тик, которому надоело лежать, вскочил, подбежал к Эйларису и ткнулся носом в его ладонь. Эльф погладил лисёнка, и Лука заметил, как бинты на пальцах чуть светлеют от прикосновения. — Твой зверь? — спросил Эйларис. — Мой. Его зовут Тик. — Тик. — Эльф склонил голову, разглядывая рыжий комок. — Смешное имя. Ему повезло, что ты его нашёл. Не каждый в вашем мире берёт к себе дикое. — А ты… — Лука запнулся, не зная, как спросить. — Ты один здесь живёшь? Эйларис поднял голову к небу, и в его глазах промелькнула усталость — глубокая, древняя, не по-семнадцатилетнему тяжёлая. — Один, — сказал он. — Но это неважно. Важно другое, Лука. Ты должен пообещать мне, что не вернёшься сюда. Никогда. Этот лес не для тебя. И то, что я тебя встретил, — случайность. Вторая случайность может стать последней. Лука хотел возразить, но Эйларис поднялся, отряхивая мантию. — Мне пора. А тебе — возвращаться, пока не хватились. Иди по солнцу. Там, где свет падает между теми двумя соснами, будет твоя тропа. Она выведет к дому. Он сделал шаг назад и уже поднял руку, чтобы накинуть капюшон, но Лука выпалил: — А мы ещё увидимся? Эйларис замер. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом — узкие глаза, отстранённые, но не злые. — Не знаю, — ответил он честно. — Если лес захочет. Если ты сумеешь хранить тайну. И если… — он запнулся, провёл рукой по своим рогам, — если меня не прогонят раньше. И прежде чем Лука успел сказать хоть слово, эльф исчез. Без вспышки, без хлопка — просто растворился в воздухе, как утренний туман. На траве осталась только лёгкая вмятина от его ног. Тик жалобно пискнул. Лука сидел на поляне, сжимая в кулаке край сумки, и смотрел туда, где только что стоял эльф. В голове гудело: двести семнадцать лет, магия, рога, уши, «не должны знать о тебе». Он потрогал свою ногу — чистую, зажившую — и не поверил себе. — Тик, — сказал он тихо. — Это было?.. Лисёнок, не умеющий говорить, только ткнулся носом в его ладонь. Лука поднялся, нашёл взглядом две сосны, между которыми пробивался солнечный свет, и пошёл домой. Не оглядываясь. Но на полпути всё же обернулся. Поляна исчезла. Там, где она была, теперь стояли старые, замшелые деревья, плотно сомкнув стволы. — Хранить тайну, — прошептал Лука. — Он сказал хранить тайну. Тик вильнул хвостом и побежал вперёд, к дому. Лука вздохнул и пошёл за ним, чувствуя, как в груди разрастается что-то новое, большое, непонятное — ни страх, ни радость, а то, что бывает, когда узнаёшь, что мир на самом деле совсем не такой, каким его показывают. К обеду он успел. Гасто, подавая суп, спросил: — Что с вами, ваше высочество? Выглядите так, будто привидение видели. — Нет, — ответил Лука, глядя в тарелку. — Просто устал. Гасто хмыкнул, но ничего не сказал. А Лука думал об эльфе, о его усталых глазах, о том, что магия существует, даже если папа говорит иначе. И о том, что обещание хранить тайну — это, наверное, самое взрослое, что он когда-либо делал