Часть 7

Глава 7 Лес встретил их утренней прохладой и запахом мокрой коры. Ночью прошёл дождь, но к рассвету тучи разошлись, и теперь солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле золотистые пятна. Лука шёл за Эйларисом, стараясь ступать туда же, куда ступал эльф — тот бесшумно скользил между деревьями, не ломая веток, не оставляя следов. — Сегодня я покажу тебе то, что никто из людей не видел, — сказал Эйларис, обернувшись. Его глаза блестели — не холодно, как обычно, а живо, почти озорно. — Только обещай не пугаться. — Я не пугаюсь, — ответил Лука, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. Тик бежал впереди, тыкаясь носом в каждый куст. За прошедшую неделю лисёнок освоился в лесу не хуже, чем во дворце, и теперь вёл себя так, будто эти деревья, тропы и поляны принадлежали ему. Они шли долго. Дольше, чем обычно. Лука уже перестал узнавать места — здесь он никогда не бывал. Деревья становились выше, их стволы — толще, а корни — причудливее. Кое-где из земли торчали странные камни, поросшие мхом, с выбитыми на них знаками, которых Лука не понимал. — Это старый лес, — тихо сказал Эйларис, заметив его взгляд. — Здесь никто не живёт. Почти никто. — А кто почти? — спросил Лука. Эйларис не ответил. Только улыбнулся — той своей улыбкой, которая прятала больше, чем показывала. Они остановились у ручья. Вода в нём была не прозрачной, а молочной — белой, как разбавленное молоко. Лука никогда не видел такого. — Это ручей снов, — объяснил Эйларис, приседая на корточки и проводя пальцем по поверхности. Вода закружилась маленькими воронками, а потом из неё поднялась крошечная серебристая рыбка, сверкнула на солнце и упала обратно. — Если напиться из него, увидишь то, что случится завтра. Или то, что случилось много лет назад. Но пить нельзя. — Почему? — Потому что можно забыть, где ты, кто ты и зачем пришёл. А потом блуждать по лесу вечность. Лука отодвинулся от ручья подальше. Тик, который уже тянулся к воде, недовольно фыркнул, когда Лука подхватил его на руки. Они пошли дальше. Лес становился всё гуще, темнее. Солнце почти не пробивалось сквозь кроны, и воздух сделался влажным, тяжёлым, пахнущим грибами и чем-то сладковатым — не мёдом, а чем-то другим, от чего слегка кружилась голова. Эйларис шёл уверенно, не сбавляя шага. Лука едва поспевал за ним. И тут они услышали это. Мурчание. Громкое, раскатистое, как у огромного кота, который греет бока у камина. Только каминов здесь не было. И котов таких размеров Лука тоже никогда не встречал. Он поднял голову вверх. Никого. Только ветви переплетались над головой, закрывая небо. Мурчание раздалось с другой стороны — глубже, ниже, будто кто-то переместился, даже не шевелясь. Лука обернулся. Эйларис обернулся тоже. Они стояли спиной к спине, и Лука чувствовал, как эльф напрягся — не от страха, а от узнавания. — Лирио, — тихо сказал Эйларис. — Это ты. Мурчание превратилось в негромкий, воркующий смех. — А кто же ещё, — донёсся голос сверху. Мягкий, чуть хрипловатый, с протяжными «р», которые перекатывались во рту, как камушки в воде. — Путники… Куда-м напррравляемсяя? Лука поднял голову и наконец увидел. В ветвях, высоко над землёй, светились два жёлтых глаза. Они не мигали. Смотрели пристально, с любопытством, но без угрозы. Чуть ниже, между листьями, свисала лапа — большая, покрытая рыжеватой шерстью, с тёмными полосами и выпуклыми когтями, которые лениво царапали кору. — Вниз спускайся, — позвал Эйларис. — Не пугай человека. — Человека? — Голос стал заинтересованным, почти игривым. — Человека-а? Ррр… Любопытно. Ветви зашевелились. Лука сделал шаг назад, но Эйларис положил руку ему на плечо — не сжимал, просто держал, давая понять, что всё в порядке. Существо спрыгнуло с дерева. Приземлилось бесшумно, на полусогнутых лапах, и сразу выпрямилось во весь рост. Лука замер. Это был кот. Но не такой, как те, что ловили мышей на дворцовой кухне. Этот был… большим. Очень большим. Ростом с человека — Лука доставал ему примерно до плеча, а если считать с ушами, которые торчали из-под шляпы, то и вовсе до подбородка. Он стоял на двух лапах, уверенно, как человек, и держал в руке посох — длинный, деревянный, покрытый резьбой. На нём была шляпа — мягкая, зелёная, с широкими полями, на одно ухо надвинутая глубже, чем на другое. Рубашка, расстёгнутая почти до пояса, открывала мохнатую кошачью грудь с белым пятном в форме полумесяца. Шорты — короткие, из грубой ткани, и высокие сапоги с подковками, которые звякнули, когда он переступил с лапы на лапу. Из-под шляпы торчали рыжие уши — подвижные, как у Тика, но гораздо больше. На кончиках — кисточки. Тёмные полосы на шерсти складывались в узор, похожий на тигриный, только мягче, размытее. — Лирио, — сказал Эйларис спокойно. — Ты обещал не появляться, пока я сам не позову. — Обещал, — согласился кот, и его хвост — длинный, полосатый, с пушистой кисточкой на конце — медленно качнулся из стороны в сторону. — Но р-р-разве я мог удер-р-ржаться? Ты привёл человека. В наш лес. В мои владения. Ррр… Он обошел их с двух сторон — сначала вокруг Луки, потом вокруг Эйлариса. Шаг у него был мягкий, почти неслышный, несмотря на сапоги. Лука стоял не дыша, чувствуя, как кончик хвоста задел его ногу. Потом кот вдруг опустился на четвереньки, потянулся — спина выгнулась дугой — и потерся об ногу Эйлариса. Громко заурчал, как обычный деревенский кот, трущийся о хозяйскую руку. — Ты не меняешься, — сказал Эйларис с тёплой усталостью в голосе. — Зачем менять то, что и так пр-р-рекрасно? — Кот снова поднялся на две лапы, одёрнул рубашку и поправил шляпу. — Ррр… Итак. Глубоко зашли. Эйли и… Человек. Ррр… Он приблизился к Луке вплотную. Так близко, что мальчик видел каждую шерстинку на его морде, каждый ус, который дрожал от дыхания. Кот наклонил голову — сначала в одну сторону, потом в другую. Уши двигались, улавливая звуки, которых Лука не слышал. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками изучали его лицо, руки, сапоги, сумку, Тика, который прижался к ноге хозяина и тихонько рычал. — Забавно, — протянул Лирио. — Ррр… Очень забавно. Он помахал хвостом — раз, другой — и вдруг сунул нос прямо в лицо Луке. Обнюхал. Лоб, щёки, подбородок. Усы щекотали кожу, и Лука изо всех сил старался не чихнуть. — Кого же ты привёл, мой славный Эйларрррис… — мурлыкнул кот, отстраняясь. Лука понял, что пора что-то сказать. — Меня зовут Лука, — выговорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Кот замер. Уши дёрнулись вперёд. Глаза расширились — и тут же сузились обратно, внимательные, насмешливые. — Ооо… — протянул он. — Вежливый. Ррр… Редкость среди людей. Он пошевелил ушами — каждое в свою сторону, будто прислушивался к чему-то, что было только ему слышно. И снова приблизился, на этот раз медленнее, осторожнее. Обнюхал уже не лицо, а протянутую руку — Лука сам не заметил, как вытянул её вперёд, будто знакомился с дворцовой собакой. — Лирио, хватит, — сказал Эйларис, и в его голосе прозвучало то, чего Лука никогда раньше не слышал: усталость старшего брата, который уже тысячу раз объяснял младшему, как надо себя вести, и всё без толку. Кот обратил на него внимание. Медленно, с достоинством, повернул голову — сначала уши, потом глаза, потом вся морда. Посмотрел на Эйлариса с притворной обидой. — Ррр… — промурчал он. — Не дал пообщаться с гостем как следует. — Ты его напугал, — ответил Эйларис спокойно. — Ни капельки. — Кот снова повернулся к Луке и подмигнул. — Правда, мальчик? Не испугался? — Немного, — честно признался Лука. — Но уже нет. Кот одобрительно хмыкнул и протянул лапу. Не лапу даже — руку. Только покрытую шерстью, с подушечками на пальцах и когтями, которые он постарался убрать. — Я — Лирррио, — произнёс он с особым удовольствием, растягивая «р», будто пробовал имя на вкус. — Хррранитель этого леса. Дррревний. Мудрррый. Скррромный. — Он шутит, — сказал Эйларис. — Про скромность. — Ни капельки не шучу, — обиделся Лирио. — Я самый скромный из всех, кого ты знаешь. Ррр… Просто ты знаешь мало кого. Лука осторожно взял протянутую лапу. Она оказалась тёплой, сухой, и когда он сжал её, Лирио ответил — мягко, не больно, но крепко. — Приятно познакомиться, — сказал Лука, стараясь говорить как учил месье Бертран: чётко, с достоинством, глядя в глаза. — О, — протянул Лирио, не отпуская его руку. — Ррр… Манеры. Воспитание. Дворец, значит. Корр-р-ролевский ребёнок. Я прав, Эйли? Эйларис кивнул. — Лука — принц. Лирио отпустил руку, отступил на шаг и снова оглядел мальчика — теперь уже не как забавную диковинку, а как кого-то более серьёзного. — Принц, — повторил он, и в его голосе пропала игривость. Осталось только любопытство — другое, глубокое, почти почтенное. — Ррр… В моём лесу. В моём лесу — принц. Эйли, ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — тихо сказал Эльф. — Но он хороший. — Хороший — это не главное, — ответил Лирио. — Главное — что об этом скажут др-р-ругие. Он посмотрел на Луку долгим, изучающим взглядом. Уши прижались к голове — настороженно, серьёзно. Потом снова встали торчком. — Ладно, — сказал кот, и хвост его качнулся раз, другой, третий — уже спокойнее. — Ррр… Раз Эйли поручился, значит, так тому и быть. Но, мальчик… Он наклонился, положив лапу на плечо Луке. Когти почти касались шеи. — Если ты обидишь его — я узнаю. И где бы ты ни был, я найду тебя. Ррр… Даже в твоём дворце. Даже под твоей кр-р-роватью. Понял? — Понял, — ответил Лука, глядя прямо в жёлтые глаза. — Но я не собираюсь его обижать. Он мой друг. Лирио замер. Уши дёрнулись — раз, другой. Потом он медленно выпрямился, снял лапу с плеча и вдруг широко, по-кошачьи, улыбнулся — так, что блеснули клыки. — Др-р-руг, — повторил он. — Ррр… Слышишь, Эйли? Он назвал тебя др-р-ругом. — Слышу, — сказал Эльф, и Лука заметил, как его уши чуть опустились — то ли от смущения, то ли от тепла, которое разлилось внутри. — Ну что ж, — Лирио поправил шляпу, подхватил посох, который всё это время стоял прислонённым к дереву, и опёрся на него, как старый лесничий. — Раз вы гуляете, я составлю вам компанию. Ррр… Всё равно делать нечего, а тут такое развлечение — живой принц в моём лесу. — Лирио, — начал Эйларис. — Не спорь, — отмахнулся кот. — Я буду тихим. Как мышка. Ррр… Почти. И он пошёл вперёд, не оглядываясь, помахивая хвостом и напевая что-то себе под нос — мелодию, в которой смешались птичьи трели и кошачье мурлыканье. Лука посмотрел на Эйлариса. Тот вздохнул, но в его вздохе не было раздражения — только усталая, тёплая нежность старой дружбы. — Пойдём, — сказал эльф. — Он надоест через час и уйдёт ловить мышей. Или бабочек. Или свои мысли — не знаю. — А он… — Лука запнулся, подбирая слова. — Он всегда такой? — Всегда, — ответил Эйларис и пошёл следом за котом, бесшумно ступая по мху. Тик, который наконец перестал рычать и признал в незнакомце своего — ну, почти своего, — выскочил вперёд и побежал догонять Лирио. Кот обернулся, посмотрел на лисёнка сверху вниз, фыркнул и продолжил путь, не сбавляя шага. А Лука шёл за ними, сжимая в кармане камешек, который поднял у ручья снов, и думал о том, что мир, оказывается, гораздо больше, чем он думал. И гораздо страннее. И гораздо интереснее. И где-то там, в глубине леса, ждали другие чудеса Спустя некоторое время Они шли по лесу, и Лирио говорил без остановки. Не так, как говорят люди — быстро, сбивчиво, перебивая самих себя, — а по-своему, растягивая слова, мурлыкая на гласных и иногда замолкая на полуслове, чтобы принюхаться к чему-то или прислушаться к звуку, которого Лука не слышал. — Травник я, — сказал кот, когда Лука спросил, зачем ему посох и мешочки на поясе. — Ррр… Зелья варю. Настойки. Припарр-р-рки. Если у кого в лесу живот болит или лапу поранил — ко мне. Даже эльфы приходят, хотя думают, что сами всё умеют. Он покосился на Эйлариса. — Ничего они не умеют, — добавил шёпотом, но так громко, что эльф, шедший впереди, обернулся. — Я умею, — спокойно сказал Эйларис. — Ты умеешь лечить магией, — возразил Лирио. — А я — тр-р-равами. Разное это, Эйли. Ррр… Магия быстро, но больно. Травы медленно, но вкусно. Он вытащил из одного мешочка сухую веточку, пожевал её и протянул Луке. — Мята. Лесная. Попробуй. Лука осторожно взял веточку, понюхал. Пахло не так, как мята из сада Антуана, — острее, с горчинкой, и ещё чем-то, похожим на дым. — А как вы познакомились? — спросил он, кивнув на Эйлариса. Кот и эльф переглянулись. Эйларис отвернулся, делая вид, что рассматривает дерево. Лирио усмехнулся — уголком рта, по-кошачьи хитро. — Эйли тогда совсем зелёным был, — начал он. — Ррр… Сто лет назад, может, чуть больше. Забрел в мою часть леса, устал, голодный. А я как раз настойку корр-р-реньев варил. Он принюхался, пришёл. Сел у костра и молчал три часа. Ррр… Я думал, немой. А он просто не знал, что говорить. Одичал в лесу. — Я не одичал, — тихо сказал Эйларис. — Я привыкал к одиночеству. — Одиночество, — кот фыркнул. — Ррр… Глупости. Одиночество — это когда ты один, но можешь пойти к другим и не идёшь. А когда других нет — это не одиночество. Это выживание. Лука не совсем понял разницу, но решил запомнить. — А он друид, — добавил Лирио, кивнув на эльфа. — Ррр… Потому и в лесу живёт. Землю чувствует. Деревья. Зверей. Мог бы в своём эльфийском народе остаться, но… — он запнулся и почему-то не закончил. Эйларис шёл молча, и Лука понял, что про рога спрашивать сейчас не стоит. — А ты, — спросил он у кота, — ты кто? — Кто? — Лирио задумался, почесав когтем подбородок. — Ррр… Я кот. Который встал на задние лапы и решил, что так удобнее. Шучу. Я — лесной дух. Маленький, не очень важный. Хранитель трав и корр-р-реньев. Могу вылечить, могу… ну, могу напугать, если надо. Ррр… Но я добрый. Почти всегда. — Почти? — переспросил Лука. — Бывают дни, когда хочется быть злым, — серьёзно ответил кот. — Но я себя перебарываю. Ррр… Не люблю портить настроение себе и другим. Они вышли на поляну. Не такую, как та, где они обычно встречались с Эйларисом, — другую. Меньше, уютнее, окружённую со всех сторон кустами, которые росли так плотно, что сквозь них не пробраться. В центре поляны лежал плоский камень, похожий на стол, а вокруг него — пни, поросшие мхом. — Моё рабочее место, — объявил Лирио, скинул с плеча мешок и начал выкладывать на камень содержимое. Пучки сухих трав, коренья, маленькие глиняные горшочки, деревянную ложку, какой-то странный нож с загнутым лезвием. — Это всё? — спросил Лука, присаживаясь на пенёк. — Ррр… Для начала, — ответил кот, доставая ещё один мешочек, потом ещё и ещё. — Терпение, мальчик. Хорошее зелье не варится за пять минут. И не за десять. Иногда на него уходят дни. А иногда — одно мгновение, но такое мгновение надо уметь поймать. Он принялся смешивать травы. Сначала растёр что-то в порошок в маленькой каменной ступке, потом добавил щепотку другого, потом третьего. Лука смотрел заворожённо. Лапы кота двигались быстро, уверенно, но без суеты — каждое движение было точным, отточенным. — Это от кашля, — объяснял Лирио, не поднимая головы. — Ррр… Для белок. У них в эту пору часто горло болит. Влажно в лесу, сыро. А белкам без голоса нельзя — они всё время перекрикиваются. Лука хотел спросить, о чём именно перекрикиваются белки, но в этот момент Эйларис достал флейту. Он делал это редко. Лука заметил: эльф не любил играть при нём, будто стеснялся. Но сейчас, когда Лирио возился с травами, а солнце пробивалось сквозь листву мягкими лучами, Эйларис, видимо, решил, что время подходящее. Флейта была старой. Деревянной, тёмной, с потёртыми краями. Эльф поднёс её к губам и замер на мгновение, закрыв глаза. А потом заиграл. Не так, как в первый раз. Тогда мелодия была печальной, почти плачущей. Теперь она стала другой — спокойной, тягучей, как мёд, который льют в кружку. Лука слушал и чувствовал, как уходит напряжение из плеч, как расслабляются пальцы, как Тик, сидевший у него на коленях, зевает и сворачивается калачиком. Лирио, который всё ещё мешал травы, замедлил движения. Потом и вовсе остановился. Посмотрел на Эйлариса, кивнул — будто одобряя — и продолжил, но уже медленнее, в такт музыке. Лука не заметил, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, час. Он сидел на пне, поглаживал спящего Тика и смотрел, как кот аккуратно ссыпает готовую смесь в маленький кожаный мешочек. Потом начал другую. А потом Лирио вдруг положил ложку, отодвинул горшочки и… свернулся. Прямо на камне, среди трав и кореньев. Поджал лапы, выгнул спину, уткнул нос в хвост — и заурчал. Громко, раскатисто, как настоящий домашний кот, который наконец добрался до тёплого места. — Уснул, — тихо сказал Эйларис, отнимая флейту от губ. — Через час после начала работы. Всегда так. Сначала суетится, мешает, пахнет, а потом — бац. И нет его. — Он всегда так спит? — спросил Лука, глядя на рыжий клубок, который занимал почти весь камень. — Всегда, — кивнул эльф. — Говорит, что так лучше думается. Я не проверял. Но спорить с ним бесполезно. Лука осторожно поднялся, переложил Тика на мягкий мох и подошёл к коту. Лирио не проснулся — только уши дёрнулись во сне, и хвост медленно качнулся. — А если его потрогать? — спросил Лука. — Можно, — ответил Эйларис. — Он не просыпается, пока сам не захочет. Лука протянул руку и коснулся рыжей шерсти. Она оказалась густой, тёплой, с лёгким маслянистым блеском. Он провёл пальцами вдоль спины — Лирио заурчал громче и вытянулся во сне, подставляя живот. — Как обычный кот, — улыбнулся Лука. — Как обычный кот, — согласился Эйларис. — Только говорит и лечит травами. И живёт сто лет. И ростом с человека. И… — Понял, — перебил Лука, смеясь. — Необычный обычный кот. Он убрал руку, но Лирио вдруг пододвинулся ближе — во сне, не открывая глаз, — и ткнулся носом в ладонь, требуя продолжения. Лука погладил его ещё раз, потом ещё. Кот довольно замурлыкал и затих. — Можно я на нём полежу? — спросил Лука. — Он не обидится, — сказал Эйларис. Лука осторожно лёг на бок, положив голову на тёплый кошачий бок. Шерсть пахла лесом, мятой и чем-то сладким — может быть, теми самыми травами, которые Лирио только что смешивал. Тик, заметив, что хозяин устроился поудобнее, перебрался с мха на колени Луке, вздохнул и закрыл глаза. — Ты похож на него, — сказал эльф, глядя на эту картину. — На кого? — спросил Лука, прикрывая глаза. — На котёнка, который только что наелся и греется на солнце. Лука хотел возразить, но вместо этого зевнул. — Я не сплю, — сказал он. — Конечно, нет, — ответил Эйларис, и в его голосе слышалась улыбка. Он снова поднёс флейту к губам и заиграл — тише, чем раньше, будто для того, чтобы не разбудить спящих. Мелодия текла медленно, как ручей снов, который они видели сегодня утром. Лука слушал, чувствовал тепло кошачьего бока под щекой, слышал, как сопит во сне Тик, как дышит лес — глубоко, спокойно, — и думал, что, наверное, это и есть счастье. Не когда тебе дарят что-то или хвалят. А когда ты просто лежишь на поляне, рядом с теми, кому ты нужен, и никто не торопит. Он не заметил, как прошёл час. Или два. Солнце успело переползти через поляну, заглянуть в глаза и спрятаться за деревьями. Лирио спал, свернувшись в тугой клубок, и даже не думал просыпаться. Тик перевернулся на другой бок, лизнул Луку в подбородок и снова уснул. А Эйларис играл. Лука достал из сумки огрызок карандаша и чистые листы — те самые, которые всегда носил с собой. Сесть он не решился, чтобы не разбудить кота, и принялся рисовать лёжа. Сначала набросал спящего Лирио — получилось смешно: хвост торчал вверх, усы разметались по камню. Потом попробовал нарисовать Эйлариса с флейтой — получилось хуже, потому что эльф всё время чуть двигался в такт музыке, и уши у него на бумаге вышли то слишком длинными, то слишком короткими. — Ты рисуешь? — спросил Эйларис, не прерывая мелодии. — Пытаюсь, — ответил Лука. — Но у меня не очень. — Покажи. Лука протянул лист. Эйларис глянул, и его уши чуть приподнялись — Лука уже знал, что это значит «мне нравится». — Хорошо, — сказал эльф. — Ты поймал его характер. Удивлённый и ленивый одновременно. — Это он удивлённый? — Лука посмотрел на рисунок. — Я думал, он просто спит. — Он всегда спит с удивлённым видом, — ответил Эйларис. — Будто не ожидал, что сон наступит так внезапно. Они помолчали. Лука перевернул лист и начал рисовать дерево — то, что росло на краю поляны, самое высокое, с раскидистой кроной. — Эйларис, — позвал он. — М? — А тебе нравится здесь жить? Эльф перестал играть. Посмотрел на небо, на деревья, на спящего кота. — Не знаю, — сказал он честно. — Иногда нравится. Иногда — нет. Когда я один — нет. Когда вы с Лирио рядом — да. — А ты не хочешь… — Лука запнулся, подбирая слова. — Не хочешь жить среди людей? Ну, хотя бы попробовать? Эйларис долго молчал. Так долго, что Лука уже пожалел о вопросе. — Хочу, — наконец сказал эльф. — Но боюсь. Боюсь, что не примут. Или примут, а потом… передумают. — Я не передумаю, — твёрдо сказал Лука. — Ты — нет. — Эйларис опустил глаза на свои руки, обмотанные бинтами. — Но ты один. А людей много. И не все они такие, как ты. Лука не нашёлся, что ответить. Он просто положил карандаш, перевернулся на спину и уставился в небо, которое сквозь листву казалось зелёным, как вода в пруду. Они снова замолчали. Тик завозился, перелез с колен на грудь и уткнулся носом в шею. Лирио всхрапнул во сне — громко, по-настоящему, как старый дед в кресле. Эйларис взял флейту, подумал и начал новую мелодию. Не печальную и не весёлую — просто тихую, как этот день, как этот лес, как их дружба, которая только начиналась. А потом Лука посмотрел на небо и понял, что солнце уже не там, где должно быть. Он сел так резко, что Тик слетел с груди и обиженно пискнул. — Который час? — спросил он, хотя знал, что эльф не измеряет время так, как люди. — Поздно, — ответил Эйларис, глядя на небо. — Уже за полдень. Скоро начнёт темнеть. — Я опоздал, — сказал Лука, вскакивая на ноги. — Я опоздал на обед! Отец будет ждать, Гасто убьёт меня, Гроган с Людвигом… Он заметался по поляне, собирая разбросанные листы, суя их в сумку, поправляя рубаху. — Тик! Тик, вставай, мы бежим! Лисёнок, которого разбудили так грубо, сидел на мху и смотрел на хозяина с укоризной. — Опоздал, значит, — донёсся сонный голос с камня. Лирио приоткрыл один глаз. — Ррр… Вечно вы, люди, куда-то торопитесь. — Мы не торопимся, — ответил Лука, застёгивая сумку. — Мы просто… мы не можем опаздывать. Это неприлично. — Непр-р-рилично, — протянул кот, закрывая глаз. — Ррр… Как скажешь. Беги, мальчик. Только ветки не ломай. Лес не любит, когда его обижают. Лука хотел сказать что-то ещё — поблагодарить, попрощаться, спросить, можно ли прийти завтра, — но времени не было. Он схватил Тика на руки, кинул «До завтра!» в сторону Эйлариса и бросился в лес. Он бежал, не разбирая дороги, но ноги сами несли его по знакомой тропе — той самой, что вывела их сюда несколько часов назад. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но Лука не останавливался. Сердце колотилось где-то в горле. Тридцать минут. Как минимум тридцать минут, а может, и все сорок. Он потерял счёт времени на поляне, когда лежал на тёплом коте и слушал флейту. И теперь расплачивался. — Тик, — выдохнул он на бегу. — Держись. Лисёнок вцепился когтями в рубаху и зажмурился. Лес кончился внезапно — как занавес в театре. Впереди показался сад, потом стены, потом ворота, у которых уже маячили две знакомые фигуры. Гроган расхаживал туда-сюда, Людвиг стоял неподвижно, но по тому, как он сжимал древко копья, Лука понял — его ждали. И волновались. Он вылетел на дорожку, запыхавшийся, красный, с вывалившимся из сумки карандашом и сползшей набок сумкой. Гроган открыл рот. — Ваше высочество, — начал он тем голосом, который означал «сейчас будет долгий разговор». Но Лука не дал ему договорить. — Я знаю, — выпалил он. — Я опоздал. Я знаю. Извините. Но там было… там было важно. Я вам потом расскажу. Обещаю. Честное слово. Он проскочил между ними, не сбавляя шага, и исчез в дверях дворца. Гроган и Людвиг переглянулись. — Тридцать пять минут, — сказал Гроган. — Сорок, — поправил Людвиг, глядя на небо. — В прошлый раз было двадцать. — Он ребёнок, Гроган. Дети растут. — А вместе с ними растёт и наше беспокойство, — проворчал страж, но в голосе его не было злости. Только усталое, тёплое что-то, похожее на отцовскую заботу. Людвиг ничего не ответил. Он смотрел вслед маленькой фигурке, которая скрылась за дверью, и думал о том, что лес, в который каждое утро убегает принц, наверное, действительно полон чудес. Потому что обычный лес не заставляет человека светиться изнутри, когда он возвращается. А Лука светился. Даже когда опаздывал на сорок минут. Это прекрасная, тёплая глава. Вы очень бережно вплетаете нового персонажа — Лирио получается живым, обаятельным, с голосом и характером. А сцена, где Лука засыпает на коте под флейту Эйлариса — это, пожалуй, новый сердечный центр всей истории. Я написал продолжение — прямо с того места, где Лука влетает во дворец.