Глава первая. Чужая шкура

— Раньше здесь росли яблоки, — грустно сказал Муми-тролль.      

— А теперь здесь растет снег, — ответила Туу-тикки.      

Туве Янссон, «Волшебная зима»

       Заснеженные ели мелькали за окном неровным частоколом, и из-за их мрачных силуэтов бледно-сиреневое небо казалось грозным, буро-фиолетовым. Утром бушевала метель, а сейчас природа дышала безмолвным спокойствием.       Несмотря на работающую печку, в машине было холодно. Колючий, цепкий холод исходил от статной, напряжённой, как струна, фигуры отца. Шерстяное чёрное пальто, чёрные перчатки, чёрные глаза. Только волосы ослепительно белые, лежащие на широких плечах, как снег на еловых лапах.       — Тебе понравится в Грюнинге. Это отличная возможность проверить свои силы. Я даже не исключаю той вероятности, что из тебя в итоге выйдет что-то, похожее на приличного человека.       Пожилой водитель услужливо предложил ему кофе. Он ответил резким «нет». Водитель отвернулся, и в его потемневших глазах серой лентой отразились раскатанная дорога и острые шпили гор.       Данте Йенсен тяжело вздохнула и промолчала. У неё никогда не получалось найти общий язык с отцом — пытаться сделать это она перестала около десяти лет назад, — а сейчас уж тем более бы не получилось убедить его в том, что его очередная затея переходит все границы разумного.       — Если ты опять собираешься злиться, я напомню, о чём мы разговаривали вчера. И позавчера тоже. И несколько дней назад.       Щёлкнула крышка серебряного портсигара. Отец стянул с широкой ладони кожаную перчатку. Под длинным ногтем его большого пальца темнело небольшое чёрное пятно.       — Не нужно.       Собственный голос показался Дан чужим и непривычным. После смерти матери она почти разучилась говорить, и любое слово приходилось выдавливать из себя с огромным усилием. Она хранила молчание даже тогда, когда отец, подобно неотвратимой глыбе льда, напирал на неё, лишая последней возможности спастись.       Отец закурил. Узнаваемый, ни с чем не сравнимый запах его сигар, которые он заказывал у старого друга, моментально расползся по салону. Этот аромат, как и всё, связанное с ним, будил в Дан болезненные воспоминания.       — Насколько мне известно, в Грюнинге всё ещё существует старая традиция самоорганизованных факультетов. — Отец задумчиво пригладил бороду. Заплетённые по обеим сторонам косички синхронно пошатнулась. — Конечно же, об этом прекрасно осведомлена администрация школы, поддерживающая это разделение. Тебе следует назвать свою фамилию, и тебя сразу определят на нужный факультет.       Он говорил и говорил, без конца повторяя хорошо знакомые Дан указания, и с каждым его словом ей казалось, что она начинает задыхаться. Она отвернулась к окну.       Поначалу всё это даже казалось забавным. Отец всегда любил тайны и мистификации, и Дан сначала удалось поверить в то, что провести несколько лет в закрытой гимназии для парней не так уж и сложно, потому что она никогда не ощущала себя девушкой.       Впрочем, она не ощущала себя и парнем тоже, всегда оставаясь где-то посередине — или даже выше всего этого. Только это состояние позволяло полностью отключиться от реальности, когда отец бывал недоволен. Только так можно было почувствовать себя пустой оболочкой, не чувствующей боли и страха.       Но даже это ничем не могло помочь ей в выполнении отцовского плана. Она не была ни хорошей актрисой, ни такой же хитрой тварью, ловко меняющей маски, как он. Поэтому оставалось лишь надеяться на то, что этот план рано или поздно рухнет сам по себе, открыв дорогу очередным издевательствам, которые мог придумать отец.       На запотевшем стекле уже не осталось свободного места: Дан нарисовала на нём деревья, сугробы и целую стаю крупных ворон. Точно такое же птичье облако взметнулось в воздух с края дороги, когда машина неосторожно вильнула в сторону. Неловко вывернув шею, Дан проводила его пристальным взглядом.       — Однако… — Отец снова вернул себе её внимание. — Зная тебя, будет лучше, если по приезде я сам всё решу. Но это в последний раз. Не вздумай пользоваться нашим родством и моими связями в дальнейшем.       — Хорошо, — ответила Дан.       «Я и не собиралась», — хотела добавить она.       «Мне это и не нужно вовсе», — сказала бы она, если бы была чуть посмелее. Или же сошла с ума.       Но ничего из этого она так и не произнесла. Короткий ответ отца всё равно не удовлетворил.       — Хорошо? — повторил он. — Сколько времени тебе понадобится до первого звонка мне с просьбой разобраться с какой-нибудь ерундой? Десять минут? Или в этот раз продержишься чуть дольше?       На этот раз Дан не требовалось отвечать. Отца забавляла сама возможность вести себя именно так, совершенно не опасаясь наказания. Неважно, кто оказывался его жертвой: прислуга, собака или одна из трёх дочерей. Он просто питался страхом и жил благодаря ему.       Обычно детей пугают монстрами, живущими в шкафу или под кроватью. В семье Йенсен пугали любимым папочкой: он всегда казался страшнее любого монстра, хотя никогда никому не делал больно физически. Поднять на кого-то руку отец Дан считал пошлостью. Его оружием являлся острый ядовитый язык, что давил на самые болезненные места и заражал кровь колкостью фраз. Если бы за это давали награду, полки в кабинете отца давно бы ломились от необъятного количества золотых кубков.       Единственным человеком, кто мог терпеть Аскольда Йенсена, долгие годы оставался его старый школьный друг — Дитфрид Хильдебранд. Вечно угрюмый и мрачный, с густыми чёрными бровями, сломанным много раз носом и пугающе низким голосом, он с завидным спокойствием выслушивал каждую, даже самую безумную, речь Аскольда и всегда находил, что ответить.       Дан всегда называла Дитфрида дядей. Он тоже относился к ней, как к сломанной, давно надоевшей всем мебели, которую никто не спешил выкинуть; однако в его глубоких зелёных глазах ей всякий раз удавалось разглядеть едва заметный огонёк тёплой привязанности.        — Почему ты не хочешь разговаривать со мной? — с фальшивой встревоженностью воскликнул отец. Он явно попытался нацепить на себя личину заботливого родителя, чтобы развлечь самого себя в этой долгой поездке, но омерзительная змеиная сущность упорно лезла наружу. — Если тебе кажется, что я делаю что-то не так, ты всё ещё можешь сказать об этом. Я тебя выслушаю, и мы поедем домой. Ты же этого хочешь, разве нет?        — Нет, — услышала себя Дан. — Не нужно домой.        Отцу не удастся загнать её в очередную ловушку. За все эти годы она научилась видеть практически каждый его шаг.        — Вот и хорошо. — Он кивнул, снова натянув перчатки. — Мы почти приехали. Настало время перестать меня позорить.        Машина подскочила на последней снежной кочке и мягко скользнула по расчищенной дороге, что вела к огромным резным воротам. Невысокий человек в дутом жилете с эмблемой гимназии приветственно поклонился и поморщился, когда на него попал вылетевший из-под колеса мокрый снег. Директор Грюнинга, полный, с редкой седоватой бородкой, раскинул руки и застыл. Улыбка на его мясистом лице напоминала след ножа в податливой мягкой глине.        — Аскольд! Неужели ты наконец нашёл время для визита! — добродушно прогремел он, быстрым шагом приблизившись к машине.        Пока отец с нескрываемой брезгливостью обнимал приятеля, Дан осмотрелась. Позади неё водитель, пыхтя от напряжения, уже вытащил её чемодан наружу.        Дан снова подумала о том, что всё должно закончиться быстро. Быстрее, чем думал отец. Он мог быть сколько угодно уверен в собственной гениальности, но студенты этой школы — не слепые идиоты. Они быстро её раскусят, после чего наверняка поднимут на уши родителей, а те явно будут недовольны, что кто-то решил пропихнуть в Грюнинг девчонку.        Директор улыбнулся ещё шире.        — Ах, вот и Даниэль!        Даниэль.        Он знал, что Дан вовсе не юноша, но жажда наживы — а отец платил огромные деньги за её пребывание в гимназии — каждому способна закрыть глаза и уши.        Они пожали друг другу руки. Ладонь директора походила на скользкую рыбу, которую вытащили из морозильной камеры и оставили лежать на солнце. Он приветливо улыбался, но глаза его оставались пустыми, как спокойная гладь озера.        Отцовская машина тронулась с места. Дан подавила в себе желание с криком кинуться следом за ней.        — Это и есть Грюнинг. — Директор гордо указал на мрачный замок. — Наша гимназия.        Дан мельком взглянула на него и молча кивнула. С одного взгляда было понятно, что в этой школе все друг друга терпеть не могут. Замок стоял угрюмый и неприветливый, с окнами, выдолбленными слишком тесно, и стенами, будто выросшими в горячечном бреду.        — Аскольд уже рассказал тебе о наших факультетах?        Они стояли на том же самом месте, и Дан, поёжившись, спрятала замёрзшие руки в карманы пальто.        — Да. Но вы… можете рассказать ещё раз.        Директор заулыбался ещё радостнее. Судя по всему, этих слов он и ждал.        — В Грюнинге есть пять факультетов: Белого медведя, Рыси, Песца, Оленя и Лебедя. Срок обучения на каждом занимает пять лет. Начиная с третьего курса, программа обучения меняется и приравнивается к университетской…       Он остановился и взглянул на Дан, но та никак не отреагировала. Крепко сжатые зубы начали тихо скрипеть, и она невольно порадовалась тому, что шум ветра заглушал этот и без того неслышный звук.       Десять минут? Или в этот раз продержишься чуть дольше?       — Пожалуй… Вам понадобится куратор. О!       Директор резко повернулся и схватил за рукав долговязого рыжего парня, безуспешно попытавшегося проскользнуть мимо. Когда Дан посмотрела на него, он нахмурился и отвёл взгляд.        — Это Айлен. — Директор потрепал буйные рыжие кудри. — Айлен Макгрегор.        — Айлен Четвёртый Макгрегор, — язвительно поправил юноша.        Директор проигнорировал его замечание.        — Он третьекурсник с Рыси, твоего факультета, Даниэль. Думаю, он не откажет тебе в помощи. К тому же насколько я знаю, в той спальне, где обитает Айлен, есть свободное место…        — Сначала нужно поговорить с Тревором, — напряжённо отозвался Айлен.        — И с каких это пор он возглавляет Грюнинг?        — Грюнинг, может, и не возглавляет, а вот комнату… — начал третьекурсник, но моментально замолчал, увидев пристальный взгляд цепких маленьких глаз. — Ладно… Пойдём.        Дан подхватила свой чемодан и внезапно согнулась под его тяжестью. «Я ведь даже не знаю, что там лежит», — невольно подумала она. Вещи собирала старая экономка отца: немая мрачная женщина, которую все три сестры Йенсен избегали и побаивались.        Было бы неудивительно, если бы она положила туда парочку дохлых крыс и бутылку с ядом.        — В общем, смотри… — скучающим тоном сказал Айлен. — Здесь у нас холл, слева — столовая, справа — коридор, ведущий в оранжерею. Там проходят занятия по ботанике…        Его занудный въедливый тон отвлекал от мыслей. Айлен шёл быстро, кивая головой в разные стороны, из-за чего его упругие медные кудри подскакивали, как пружинки. Дан еле поспевала за ним. Миновав показавшийся бесконечным тёмный коридор, они остановились около наглухо закрытой двери с номером 25.        — Наша спальня. Всего нас тут пятеро. С тобой будет шестеро. Главный — Тревор. Когда ты его увидишь, сразу поймёшь, что он — это он. Другая важная персона — парень с голубыми волосами. Это Брэндон, дружок Тревора. Моя кровать по правой стороне около стены. Твоя будет рядом, она единственная свободна.        — Почему?        — Она у окна, а его уже несколько лет никто толком не может заклеить, — ответил Айлен. — Дует оттуда невероятно. И в основном на эту кровать.        — О, — понимающе произнесла Дан.        Больше они не сказали друг другу ни слова.        К счастью, в комнате никого не оказалось. Айлен скрылся за узкой дверью, что-то недовольно бурча себе под нос. Дан успела разглядеть светлую плитку и гладкий край ванны. Скоро зашумела вода, и послышалось бодрое пение.        Подтащив свой чемодан к аккуратно застеленной кровати, Дан села на ей край. Со стороны окна действительно дуло. Снегопад усилился, и где-то в трубах пронзительно выл ветер. Всё здесь казалось не просто чужим — чужеродным. Сильно пахло застарелой пылью и смесью мужских дезодорантов.        Дан ненавидела свой дом из-за вечного присутствия там отца, но в те редкие моменты, когда он куда-то уезжал, многочисленные залы становились для неё самым что ни на есть родным местом, где она могла играть и веселиться, не боясь, что даже за тихим смешком последует наказание.       Ещё там было тепло. А в Грюнинге, напротив, стоял холод — ещё более сильный, чем на улице. И гимназия вряд ли бы могла стать для Дан новым домом.       Она долго сидела на кровати, рассматривая чернильную точку на пожелтевших обоях. Пальцы заледенели, покраснели и не желали разгибаться. Её остроносый профиль отражался в запылённом оконном стекле: короткие каштановые волосы, кое-как закрывающие уши, уставшие тёмные глаза, плохо заживший шрам на виске.       В те моменты, когда синие глаза отца наливались глубокой чернотой, а он сам полностью превращался в дикое чудовище, он называл Дан вороной. Раньше её это задевало. Сейчас она понимала, что действительно чем-то похожа на одну из этих птиц, облюбовавших территорию поместья Йенсен.       Входная дверь хлопнула, и высокий парень, тряхнув длинной русой чёлкой, на которой ещё белели мелкие снежинки, изумлённо уставился на Дан, после чего приветливо улыбнулся.       Это наверняка был Тревор. Как и говорил Айлен, его можно узнать с первого взгляда — правда, непонятно почему.       Дан встряхнулась и попыталась расстегнуть молнию чемодана, чтобы изобразить хоть какую-то деятельность. Замёрзшие пальцы не слушались. Замок, звякнув, отлетел на пол и упал под кровать, что стояла напротив.        — Осторожнее, — подал голос Тревор. — Теперь ты его вообще не откроешь. Надо сходить в мастерскую на первом этаже, там всё сделают за пять минут. Йенсен, да? Директор рассказывал про тебя. — Он протянул ладонь. — Я Тревор Михельсон.        — Прям-таки рассказывал? — нервно усмехнулась Дан.        Впрочем, она не удивилась бы, узнав, что перед её приездом директор собрал всех студентов Грюнинга и торжественно сообщил им о том, что к ним приезжает учиться сын великого господина Йенсена. Он вполне мог также предупредить их и о том, что это вовсе не сын, а дочь, и приказать делать вид, что этого никто не замечает — ведь так повелел великий господин Йенсен.        Директор был у него в долгу, а каждый, кто хоть чем-то обязан Аскольду Йенсену, повинен беспрекословно выполнять всё, что он пожелает.        Дверь снова открылась, и ещё один молодой человек — на этот раз с выкрашенными в яркий голубой цвет волосами, что явно противоречило уставу гимназии — похлопал Тревора по плечу.        — Так это и есть новенький? — с любопытством спросил он.        — Да. — Тревор обернулся. — Помоги ему с чемоданом.        Дан вскочила с кровати и замахала руками.        — Не нужно… Я справлюсь.        — Нужно, — с улыбкой ответил Брэндон.        Уверенно подхватив чемодан, он вышел из комнаты.        — Мне теперь надо чем-то тебе отплатить? — хмыкнула Дан. — Что мне надо будет делать? Заправлять твою постель или делать за тебя домашние задания?        — Нет, — рассмеялся Тревор. — Конечно нет.        Его искренний звонкий смех подействовал на неё отрезвляюще, и Дан невольно улыбнулась в ответ. Тревор казался ей единственным живым человеком, которого она встречала за всю её жизнь. Прежде под эту категорию не попадал никто из её окружения, включая дядю Дитфрида и даже сестёр, ведь все они зависели от отца и подчинялись ему, как безвольные, бездушные манекены.        Дан и сама была такой. Неживой.        Тревор с размаху опустился на свою кровать и с наслаждением выпрямил спину.        — Не переживай, Йенсен. Или лучше называть тебя Даниэль?        — Дан, — ответила она.        — Хорошо. Знаешь, Дан, каждому из нас потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к Грюнингу, и я могу тебе сказать, что это не так-то просто. А если бы мы больше помогали друг другу, всё было бы не так… плохо. Поэтому сейчас я и стараюсь прийти на помощь первокурсникам, если им это требуется. Чтобы никто не думал, что это место отвратительно.        — Но оно же отвратительно…        — Ну… Да, — с виноватой улыбкой кивнул Тревор. — Абсолютно никакой романтики i private skoler. Нам с Брэндоном тут ещё два года торчать. Старостам вот нашим повезло. Один год — и всё. Спасутся наконец…        Он замолчал: из ванной царственно выплыл окутанный плотным облаком пара Айлен, вокруг шеи которого болталось белоснежное полотенце.        — Время, проведённое в душе, не должно превышать пять минут, — обернулся к нему Тревор. — Кажется, я уже не раз говорил об этом.        Айлен, и без того красный, отвернул пунцовое лицо к ковру на стене. Вернувшийся Брэндон подтащил чемодан к кровати Дан.        — Вот, всё готово. Открывается и закрывается на раз-два. Но больше не дёргай так сильно.        — Хорошо. — Дан с трудом выдавила из себя ответную улыбку. — Спасибо.        — Не за что, — отозвался Брэндон.        На этом знакомство можно было считать состоявшимся.