Глава вторая. Правила зверинца

       Узнать привычки соседей получше Дан удалось за первую неделю пребывания в спальне номер двадцать пять. Она не сомневалась, что и они точно так же изучили и её, ведь в замкнутом пространстве, где шестеро человек должны подчиняться особым правилам, сложно оставаться в тени.        В этой комнате она оказалась единственной, кто только-только поступил в Грюнинг. Айлен и Макс учились на третьем курсе, Тревор и Брэндон — на четвёртом, а мрачный молчаливый Луис — на пятом. Луис был самым неприветливым и всем своим видом показывал, что ему неинтересно с «малышами»: обычно студенты пятого курса соседствовали со своими одноклассниками, поэтому своё пребывание в спальне он старался сократить до минимума и в основном приходил туда переночевать, да и то не всегда.        Айлен часто заваривал чай, пахнущий сосновыми шишками, и активно предлагал его соседям, — а те так же активно от него отказывались. На его тумбочке стояла фотография в рамке: на ней красовался довольный толстый кот в пышном розовом банте, рыжий, как и его хозяин. Каждый день Айлену влетало за слишком долгое пользование ванной, даже тогда, когда он туда не заходил: это давно стало местной шуткой, и он совершенно не обижался на подколы со стороны товарищей.        Брэндон в любую свободную минуту бренчал на гитаре и делал это так отвратительно, что в итоге его старания не мог вынести даже терпеливый и лояльный ко всему Тревор. Из-за этого же все находили предлог, чтобы уйти из комнаты, и в итоге ожидали окончания концерта в коридоре, сгруппировавшись под дверью. Брэндон также постоянно подкрашивал и подстригал свои волосы, а потом под общие недовольные возгласы стряхивал их прямо на пол.        Тревор часто курил, высунувшись в распахнутое настежь окно, и обладал уникальной способностью не замечать морозный воздух, который после этого долго стоял в спальне. При этом он на правах старшего запрещал курить всем остальным. Возвращаясь после тренировок по сноубордингу, он оставлял свою сумку на полу недалеко от входа, и каждый, кто проходил мимо, обязательно цеплялся за неё ногами.        Дан, несомненно, приходилось труднее, чем её соседям. Она старалась встать задолго до оговоренного подъёма, чтобы умыться, и практически не разговаривала, отвечая на вопросы жестами. Ей казалось, что соседи если не знают точно, то определённо подозревают, что с ней — с ним, Даниэлем — что-то не так. Тревор был проницательнее других: он часто помогал Дан открыть тяжёлую дверь, возможно, обратив внимание на её слабые суставы.        Приятельство и дружба в Грюнинге относились к разряду чего-то совершенно необычного, даже почти не существующего. Несмотря на отсутствие запретов на общение и объединённые уроки, представители каждого из факультетов надменно фыркали при виде студентов из других классов, и наоборот. Распределение на факультеты зависело от желания родителей и подтверждения директора, однако всё равно получалось так, что юноши заметно отличались друг от друга.        По каждому легко угадывалось, какому зверю они дали клятву: в конце концов, каждый старался соответствовать своему факультету. «Медведи» — все, как один, высокие и крупные блондины — не знали равных в сноубординге и других видах спорта. «Рысей», к которым принадлежала Дан, выдавали надменный вид и древнеисландские выражения в повседневной речи, а также громкий смех и ругательства, что слышались в их крыле по вечерам.        «Песцы» днями и ночами пропадали в библиотеке и астрономической башне, «олени» собирались в оранжереях небольшими группками, носили сухоцветы в волосах и на лацканах форменных пиджаков и шарахались как от сверстников, так и от преподавателей. О «лебедях», пятом факультете, ходило немало слухов: высокомерных любителей искусства, поэзии, балета и рукоделия проще всего было заподозрить в грязных и подлых делишках, хотя доказательств этому никогда ни у кого не находилось.        Староста Лебедя выделялся на фоне других студентов благодаря множеству плюсов своей внешности. В этот довольно длинный список входили изящная стройность, фарфоровая кожа, вьющиеся золотые волосы, огромные синие глаза и родинка над пухлыми розовыми губами. Его театральные манеры выводили из себя даже флегматичного старосту факультета Оленя — Ромео. При виде своего товарища тот переставал обращать внимание на собеседников, медленно разворачивался и скрывался из виду, не возвращаясь до тех пор, пока главный «лебедь» не покидал обозримое пространство.        Вдобавок старосту «птичьего» факультета звали Габриэль-Нарцисс. Уже по одному имени было понятно, что он из себя представляет.        Под конец третьего дня Дан, запутавшись во многочисленных коридорах замка, совершенно случайно наткнулась на его тонкую фигуру, облачённую в белоснежный шёлк. Староста ничуть не удивился, увидев её в части здания, принадлежавшей Лебедю. Они ничего не сказали друг другу, но, когда Дан резко развернулась, чтобы продолжить поиски класса, Габриэль звонко крикнул ей вслед фразу, которая до сих пор стояла у неё в ушах:       «Вы очаровательно прекрасны! Надеюсь, мы еще встретимся!»       Прошло уже две недели с начала занятий, а они так и не встретились лицом к лицу ещё раз. Дан по этому поводу не переживала: встреча со старостой Лебедя была ей совершенно ни к чему.       Она уже начала более-менее ориентироваться во многочисленных закоулках Грюнинга, но всё равно пришла к нужному кабинету почти в самом конце перерыва. Коридор оказался полностью заполнен галдящими студентами, успевшими разбиться на группы. Дан встала поодаль, скрестив руки на груди, и опустила взгляд в пол.       Не прошло и пары минут, как к «рысям» присоединились студенты первого курса факультета Оленя: следующее занятие было объединённым, и это не радовало ни одних, ни других. «Олени» с самого первого дня успели оправдать символ своего факультета: они не давали «рысям» даже взглянуть на их проект, постоянно бросали в их сторону настороженные и испуганные взгляды и не решались повысить голос, хотя преподаватель постоянно напоминал, что хотел бы слышать решение каждой представленной им проблемы.       Тем не менее, высший балл получили именно «олени». Профессору понравился проект, подготовленной первокурсниками Рыси, однако их соперники, как он выразился, «подошли к делу серьёзнее, лаконичнее и внимательнее».       Заметив знакомый силуэт, Дан подняла голову.        — Привет!        Парень, с которым она немного общалась во время предыдущего занятия, вздрогнул от звука её голоса, коротко кивнул и поспешно бросился в толпу одноклассников.        — Странные они, — сказал Свен Хюитфельд, незаметно подойдя ближе. — Хотя это неудивительно, учитывая, что вот уже третий год кто-то с этого факультета бесследно исчезает. Того и гляди, окажешься следующим. Вот они и боятся всех подряд.        Свен происходил из древнего дворянского рода, но старался ничем не подчёркивать своё знатное происхождение. Открытый, добродушный и внимательный, он в первый же день учёбы попытался наладить отношения с каждым из одноклассников. Никто, кроме Дан, эти попытки не оценил, хотя и её сложно было назвать нуждающейся в чьей-либо дружбе: чем больше людей её окружало, тем больше сил нужно было тратить на поддержание ненормальной отцовской легенды.        Но Свен просто был… обычным. Его не волновали ни стычки между факультетами, ни надвигающийся ежегодный турнир по сноубордингу, ни то, что его самого постоянно задирали, беспричинно называя «избалованным принцем». В нём не горела притягательная искра Тревора, но и отталкивающего холода тоже не чувствовалось.        — Исчезает? — переспросила она. — И никто ничего с этим не делает?        — Нет. — Свен поправил форменный бежевый галстук. — Но это кошмар. У меня в комнате есть третьекурсник — единственный, кто добился перевода с одного факультета на другой. Я точно не знаю, но вроде как что-то случилось с его братом. Он каждую ночь кричит так, что кровь в жилах стынет.                   Дан уставилась на группку «оленей», прижавшихся к стене.        — Странно, что родители, зная об этом, продолжают отпускать детей сюда… А особенно учиться на этом факультете.        — Им всем попросту наплевать. Ну, думаю, ты в курсе.        Профессор Корхонен, подоспевший прямо ко звонку, открыл дверь, и все, толкаясь и отпихивая друг друга, расселись по местам. Дан украдкой взглянула на небольшую группу «оленей» и, нахмурилась, дотошно пересчитала парней с брошками в виде позолоченных рожек, украшенных сухоцветами.       Двенадцать.       А должно было быть двадцать.       Вскоре отсутствие большинства студентов заметил и Свен. Несколько минут он беспокойно вертелся на стуле, поглядывая по сторонам, затем явно подсчитал их количество, пошевелив губами, и в конце концов шепнул:       — Кого-то не хватает.        — Много кого, — таким же шёпотом ответила Дан. — Их почти в два раза меньше, чем должно быть.        — Не думаю, что нас должно это касаться. Но восемь человек — это не шутки.        Дан пожала плечами.        — Может, они просто не могут найти кабинет.                   Эта версия не выдерживала никакой критики, поэтому Свен многозначительно промолчал, а Дан отвернулась к окну. Из него открывался самый красивый вид на территорию гимназии: высокие горы, усыпанные снегом, как пончики сахарной пудрой, терялись где-то в низких пушистых тучах, из-за которых практически никогда не выглядывало солнце. Внизу аккуратной линией тянулись одинаково высокие, словно бы скопированные друг с друга сосны.       Около них разрозненно бродили нагибающиеся и приседающие студенты: у старшего курса Медведя проходила тренировка по сноубордингу. Дан заметила стоявшего вдали от всех старосту — Генриха Оберга. На нём не было пуховика, и белый медведь, изображённый на чёрной футболке, казалось, двигался вместе с ним, плавно меняя позы.       Генрих уверенно сделал ещё несколько взмахов длинными руками и, выкрикнув что-то, легко побежал в сторону. Немного задержавшись, за ним вскоре направилась остальная часть класса.        — Ноа, я к вам обращаюсь, в конце концов!        Профессор Корхонен, ударив книгой об стол, гневно поправил очки и устремил взгляд на одного из студентов Оленя. Тот вжался в спинку стула и затрясся мелкой дрожью.        — Если вам нечего сказать, то и делать вам здесь нечего! Можете подняться и…        Он не успел договорить. Ноа коротко взвизгнул, оттолкнул от себя жалобно скрипнувшую парту и, спотыкаясь на каждом шагу, вылетел из класса. Его друг беспомощно уставился на застывшего преподавателя и, не дождавшись разрешения, помчался следом.        В классе воцарилось неловкое молчание. Профессор Корхонен кашлянул, вновь взял в руки книгу и задумчиво произнёс:        — Пожалуй, пора попросить Ромео провести беседу с первокурсниками… Впрочем, продолжим!        Он постучал пальцем по доске. Студенты, немного пошумев, обратились в слух, а Дан напряжённо покосилась на капли крови, размазанные по парте Ноа.        Сразу после оглушительного колокольного звона, возвещающего о конце занятия, в кабинет, словно услышав немой призыв профессора, вошёл староста факультета Оленя — Ромео Арне. Он посторонился, пропуская вперёд шумящих первокурсников, и, осторожно оглядевшись, как настоящее пугливое животное, приблизился к учительскому столу.        Дан, помогавшая Свену запихать в сумку его многочисленные книги и канцелярские принадлежности, что то и дело норовили ускользнуть из руки и закатиться под парту, отвлеклась от этого занятия и невольно прислушалась.        — Ромео, я прекрасно понимаю, что подобное поведение свойственно студентам вашего факультета, а уж тем более первокурсникам, до сих пор не привыкшим к занятиям. Я сам учился у Оленя, вы знаете, поэтому могу понять их чувства. — Профессор Корхонен улыбнулся, но в тот же момент посерьёзнел и продолжил: — Но поймите, это не может служить оправданием вечно. Если вдруг этот юный господин набросится на кого-то прямо на уроке, вы будете доказывать директору, что это из-за особенностей его характера, присущих всем «оленям»? Не думаю, что это поможет.        — Благодарю за замечание, профессор, — тихо ответил Ромео. — Я поговорю с Ноа и передам ему ваши слова.       Дан заметила чёрные тени, залёгшие под его глазами, и задумчиво прикусила губу.       — Вы поговорите со всеми, друг мой, — мягко поправил старосту профессор Корхонен. — Предупредите студентов о том, что дисциплину всё же нужно соблюдать. Если же у них будут проблемы, то им, увы, придётся покинуть гимназию. Молодые люди! — неожиданно прикрикнул он на замершую на месте Дан и Свена, который тотчас же засуетился и рассыпался в извинениях. — Поторопитесь-ка на следующее занятие!       Когда за ними захлопнулась дверь, Свен шумно выдохнул.        — Какие эти «олени» всё-таки странные!        Дан не ответила. Взгляд Ноа говорил ей о многом, и она понимала, что происходило в его душе во время урока.        Студенты Оленя были не странными.       А до смерти испуганными.        Вернувшись с занятий, Дан обнаружила всех своих соседей за весьма увлекательным занятием. В комнату неизвестно как проникла весьма прыткая, несмотря на холод, лягушка, и юноши гонялись за ней, толкаясь и сбивая друг друга с ног, а также проклиная на все лады некого Юнаса.       Даже Луис принимал участие во всеобщем балагане. Зачем-то надев на голову горнолыжный шлем, он стоял прямо у двери, сжав черенок швабры — так крепко, что побелели костяшки пальцев. Как позже по большому секрету пояснил Айлен, Луис ужасно боялся лягушек, но храбро принимал участие в поимке.       Когда Дан попыталась сообщить Тревору о случившемся на занятии, тот отмахнулся, проворчав что-то про способность «оленей» драматизировать не хуже, чем «лебеди», а также заражать этим всех остальных. К вечеру впечатление о случившемся сгладилось, и она сама укрепилась в мысли, что ничего страшного в классе профессора Корхонена не произошло.        В пятницу, улучив момент, когда комната наконец опустела, Дан спросила у Айлена, не замечает ли он в ней чего-то странного. Тот, совершенно не удивившись подобному вопросу, критически осмотрел её с головы до ног и пожал плечами.       «Ничего удивительного», — сказал он.       Его ответ Дан немного успокоил: несмотря на то что она жаждала отчисления, какая-то часть её души противилась этому. Поспешно признаваться в симпатии к Грюнингу она не хотела, но здесь ей всё же немного нравилось — хотя бы из-за отсутствия отца. Соседи постоянно шумели, засиживались допоздна, не выключая свет, по утрам сходились в схватке за право первым войти в ванную и дурачились, но вся эта суета ощущалась куда роднее, чем холодная атмосфера поместья Йенсенов.       Однако в гимназии имелось и нечто, заставляющее каждого из студентов если не отчаянно возжелать уехать домой, то с замиранием сердца убежать в свою спальню и спрятаться там под одеялом, накрывшись им с головой. Этим «нечто» были три козлиные головы, повешенные над главным входом. Две из них нависали над третьей, чуть повернутой носом вбок, и все вместе уродливо смеялись, широко раскрыв пасти и обнажив желтые зубы, напоминая не животных, а пойманных людьми древних существ что явно собирались однажды отомстить за это, утопив Грюнинг в крови.       Поскольку учащимся регулярно приходилось пересекать холл по пути в классы и общежития своих факультетов, козлиные головы превратились в наваждение для каждого второго, а то и для всех без исключения. Увидев головы впервые, Дан застыла на месте, и Тревор, сопровождавший первокурсников в тот день, учтиво поинтересовался, не нужна ли ей помощь.       Дан нисколько не сомневалась, что видела эти головы раньше: то ли в самом страшном сне, то ли наяву, что пугало куда больше. Их образ покоился где-то в дальних уголках памяти, там, где располагалось прошлое, которое она всеми силами старалась держать в темноте и ни в коем случае не вытаскивать на свет. Там, в памяти, козлиные головы кружили прямо над ней, гнусно хихикали и блеяли, брызгая во все стороны ядовитой слюной и чьей-то кровью.       — Тебя тоже сослали сюда, чтобы родители наконец-то начали спокойно жить? — неожиданно спросил Тревор, оторвавшись от давно остывшего супа.       Обеденный стол студенты делили с соседями по спальне. Исключением являлся Луис: выпросив у завхоза ещё один стул, он перебрался к товарищам с пятого курса, и его место за столом комнаты номер двадцать пять занимал молчаливый Эрих с оттопыренными ушами и длинной кривой чёлкой.       Столовая представляла собой довольно просторное помещение, разделённое перегородками. Из коридора в неё вело пять дверей — для каждого факультета соответственно. При желании можно было пройти через внутренние двери и присоединиться к трапезе со студентами других факультетов, если те не возражали, однако на это решались немногие: например, братья, волею судьбы попавшие на учёбу к разным животным.       Вопрос прозвучал так неожиданно, что Дан вздрогнула и поспешно отложила вилку, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       — Почему ты так думаешь?       Тревор пожал плечами.       — Потому что всех отправляют сюда по этой причине. Оливер, наш староста, поначалу должен был учиться в университете в городе, однако после появления младшего брата его комнату заняли сёстры. Ему попросту не осталось места в собственном доме.       — А университетское общежитие?       — Не залезай слишком глубоко, — прервал её Тревор. — Я рассказал тебе официальную версию, и её надо придерживаться.       — Ты ещё расскажи, сколько у Оливера сестёр, — вмешался Айлен.       — Восемь, — вздохнул Тревор.       Дан скривилась.       — Как ни крути, это абсолютно глупая причина.       Айлен и Макс переглянулись и синхронно подавили тревожные улыбки. Тревор отозвался:       — Да, глупая. Ну так почему ты здесь?       — Ну… Потому что так захотел мой отец. Он сам здесь учился, вот и…       — А это не глупо? — снова перебил её Тревор.       — Тогда расскажи про себя, — парировала Дан. — Может, я пойму, что в твоём понимании не глупо…       Айлен вдруг подавился и перестал хихикать. Макс отвернулся. Эрих поставил вылизанные до чистоты тарелки на поднос, встал и быстро удалился прочь. Брэндон закрыл лицо ладонью.       Дан поняла, что спросила что-то не то, но было уже поздно. Лицо Тревора потемнело, и он замолчал. Он с лёгкостью мог говорить о других и даже ненароком выбалтывал чужие тайны, но, как только речь заходила о нём самом, перед ним словно возникала невидимая неприступная стена.       Бросив еду, Тревор быстрым шагом вышел из столовой. Брэндон, встрепенувшись, бросился за ним.       Постепенно столы опустели. В помещении остались Дан — ей теперь кусок в горло не лез, — и Айлен, склонивший голову над стаканом со своим любимым шишечным чаем. Бледное дневное солнце попеременно скакало то в его волосах, то в прозрачном стекле, покрытом чайными разводами.       — Не обращай внимания, — сказал он. — Тут у всех крыша едет. От любого слова взорваться могут. Ничего страшного в его истории нет.       — Пускай не рассказывает, если не хочет, — ответила Дан. — Его право.       Айлен откинулся на спинку стула и улыбнулся.       — Знаешь, а ты ничего. Тебе до всего есть дело — в хорошем смысле. Это как-то так чистосердечно, что ли. Добрые намерения и всё такое. — Он щёлкнул пальцами. — Это качество напрочь отсутствует почти у всех в Грюнинге.       Дан робко кивнула. Айлен допил чай, отставил стакан и поднялся.       — Но не показывай его слишком часто. Не то сожрут. Проглотят с костями и даже не поморщатся.