Глава третья. Голос из-под земли

      День ознаменовался неожиданно ярким, не по-зимнему тёплым светом, лениво разлившимся по плотной толще снега, вызывая то же самое чувство, что возникает при взгляде на солнечные отсветы в густой зелёной листве: уют, безмятежность и ощущение того, что жизнь не так уж и плоха на самом деле.       Солнце высветило столетнюю пыль в плотно закрытых окнах здания, трещины в его стенах, забитые замёрзшей паутиной, несмываемую грязь на обоях и полу в спальнях, но даже это не портило общего впечатления и приподнятого настроения большинства студентов. Они небольшими группами высыпáли на улицу на каждой перемене, а потом возвращались в классы раскрасневшиеся и разгоряченные, в расстёгнутых куртках, с шарфами, свисающими с плеч, словно крепко уснувшие змеи, и снегом в ботинках, моментально тающим от жара батарей.       Вместо тяжёлой тишины, что царила в классах, в этот день слышались звук стучащих о бумагу ручек, непривычно громкий скрип стульев и шелест передаваемых друг другу записок; светились оживлённые юношеские глаза, сталкивались голоса, обсуждая что-то глупое, но невероятно интересное. Айлен, зарядившийся солнцем, ещё более рыжий, чем раньше, активничал больше всех, то скатываясь по главной лестнице, то бесцельно раскидывая и собирая исписанные листки, то приставая к каждому проходящему мимо с увлекательными, на его взгляд, фактами. В конце концов он собрал все свои записи, одёрнул галстук и, гордо оглядев холл, направился в оранжерею, где и застрял до вечера, помогая студентам Оленя пересаживать капризные растения.       С растениями Айлен обращаться не умел и учиться не хотел, но, как он признался позже, тепло и солнечный свет сводили его с ума, заставляя делать то, чем он, пребывая в здравом рассудке, никогда бы не занялся. Так, в конце семестра, когда на долю студентов выпало ещё несколько таких же прекрасных дней, он поднялся в пять утра и, присоединившись к группе Медведей, провел с ними целый день, тренируясь и раскатывая по холмам на старом, кем-то одолженном по доброте душевной, сноуборде.       Дан всеобщее ликование было чуждо. После обеда её преследовал неприятный привкус понимания того, что она сказала что-то неправильно, того, что теперь как минимум один человек будет думать о ней если не отрицательно, то явно не с такой добротой, как раньше.       Обогнув стайку незнакомых первокурсников с Песца, она как можно быстрее, чтобы никто не заметил, спустилась по лестнице, ведущей к малозаметной двери. Этот коридор предназначался для эвакуации, однако там легкомысленно оставляли вёдра, швабры и старательно собранную младшими студентами макулатуру. Последнюю вывозить явно никто не собирался, из-за чего многие листы бумаги уже успели пожелтеть и покрыться многолетним слоем пыли.       Дан набрела на этот закуток две недели назад абсолютно случайно и с тех пор часто приходила сюда перевести дух. Всё равно около этой двери никогда никого не оказывалось, а на бумажных стопках вполне можно было посидеть и насладиться одиночеством.       Она сделала ещё несколько шагов в полумрак и, зацепившись за чей-то ботинок, едва не упала, в последний момент успев неуклюже выставить вперёд правую руку. Ладонь соприкоснулась со стеной и соскользнула вниз, засохшие давным-давно острые капли краски оставили на коже длинные ссадины.       — Лягушки-квакушки, — разочарованно произнес кто-то. — И здесь достали…                   Дан резко обернулась на звук. Вспыхнул яркий свет фонарика, выхватив из тьмы вытянутое бледное лицо, покрытое разводами коричневой и зелёной красок. Круглые серые глаза, подведённые тонкими чёрными линиями, будто светились изнутри и казались стеклянными, неживыми, но не вызывали ни отвращения, ни ужаса.       Заметив Дан, глаза округлились сильнее, а впалые щеки, полностью усыпанные веснушками, надулись. Казалось, ещё секунда, — и незнакомец заквакает, как настоящая лягушка. Когда в звенящей тишине действительно раздалось громкое недовольное кваканье, Дан вздрогнула и, отшатнувшись, рухнула на груду картона и бумаги.       Юноша выпрямился, расправил плечи — что-то громко и малопривлекательно хрустнуло, — вздохнул, посветив фонариком на Дан, и вытащил из-за пазухи лягушку-быка, которая выглядела готовой в любой момент броситься на всех присутствующих и порвать их на мелкие кусочки. Она возлежала в длинных пальцах, как римский император, и раздражённо ворчала, в то время как её хозяин, чьё лицо напоминало парящую в темноте маску, нежно улыбался.       На нём была форма Рыси: бежевая жилетка, растянутый вязаный свитер (что в студенческий костюм явно не входил), узкие брюки цвета молочного шоколада и абсолютно дурацкие разношенные ботинки с огромными носами и солнечно-жёлтыми шнурками. На голове у него пушистым облачком топорщились непослушные кудряшки, кое-как выкрашенные в ядовито-зелёный цвет.       Словно вспомнив о чем-то, парень сунул лягушку Дан под нос и лениво провозгласил:       — Геннадий.       — В смысле? — переспросила Дан. — Это твоё имя?       Незнакомый соученик засмеялся. Смех у него был звонкий, весёлый и лёгкий и напоминал нежный майский колокольчик, и она, сама того не ожидая, неуверенно улыбнулась в ответ.       — Не моё, — пояснил он, отсмеявшись, и кивнул на лягушку. — А его. Я Юнас. Юнас Гроданссон.       Дан крепко взялась за предложенную руку и встала на ноги. Услышав фамилию собеседника, она сразу поняла, кто он такой, ведь нескольких недель в Грюнинге оказалось достаточно, чтобы узнать важную информацию о наиболее выдающихся — так или иначе — студентах.       Юнас-чудак, Юнас-предсказатель, Юнас отбитый, повёрнутый, чокнутый — все эти прозвища передавались из уст в уста, как старинная легенда. Никто никогда не связывался с ним по своей воле, потому что никого не интересовали его мистические истории и гадания на самых обычных игральных картах — потёртых и испачканных чем-то липким. И уж тем более никто не испытывал нежных чувств к его жабам и лягушкам, которых Юнасу по неизвестной причине разрешили держать в общежитии.       Дан было плевать на земноводных, предсказания, мнение других и броские ботинки Юнаса. Даже если он сейчас начнёт нести чушь, невольно подумала она, то это ничем не будет отличаться от того, что ежедневно приходится выслушивать на уроках от старых, похожих друг на друга профессоров, абсолютно одинаково сопящих и с хлюпаньем втягивающих сопли, висящие чуть ли не до лацканов твидовых пиджаков.       Юнас спрятал лягушку куда-то в темноту, сложил руки на груди и прищурился. Дан молчала, не имея ни малейшего понятия о том, что же следует делать дальше: то ли завести разговор, то ли убраться отсюда, пока ещё не поздно.       — Я тебя знаю? — спросил он наконец.       Вопрос этот прозвучал, скорее, как утверждение, и Дан ответила:       — Нет, не думаю.       — Но ты знаешь меня.       Ещё одно утверждение.       Дан кивнула. И поспешила оправдаться:       — Если что, я не считаю, что ты какой-то там, ну… Не такой. То есть… Я хочу сказать, что ты абсолютно нормальный, и мне всё равно…       Она прикусила язык. Ей не хотелось попадать под влияние чужого мнения, но, несмотря на это, ехидные мальчишеские пересмешки, связанные с Юнасом, продолжали барабанной дробью стучать её в висках.       — Раз ты увидел мою лягушку, мне придётся погадать тебе на картах, — растягивая каждое слово, неожиданно проговорил Юнас.       — Что, прости?       Дан отступила обратно к стене и неловко почесала затылок. Бритые почти под ноль волосы уже успели отрасти и теперь приятно покалывали пальцы. Не отвечая, Юнас жестом фокусника выудил откуда-то колоду карт и ловко раскидал их под тусклым светом фонарика.       Вдалеке слышался гулкий колокольный звон, возвещающий о начале нового часа. Дан поёжилась, ощутив пробежавший по спине холодок. В кладовке стоял почти такой же мороз, как и на улице; казалось, ещё чуть-чуть — и с потолка обрушится рассыпчатый снег. В последние дни стужа усилилась, и, как ни утеплялись студенты, она пронизывала их до костей, студила кровь и развешивала снежинки на бровях и ресницах.       Лучше всех к суровым погодным условиям приспособились «медведи»: несмотря ни на что, каждое утро ровно в шесть, до занятий, все классы факультета выходили на улицу — в жёлтом свете фонарей их раскрасневшиеся заспанные лица напоминали восковые. Они то бегали вокруг здания гимназии, то прыгали на месте и в длину, то боролись друг с другом, поочередно окуная противника в самые глубокие сугробы.       Дан слышала, что эта традиция появилась два года назад, когда старостой назначили Генриха Оберга — ещё одного человека, о котором вся гимназия сочиняла легенды. И если истории о чокнутом Юнасе-предсказателе были, в общем-то, безобидными и даже забавными, то рассказы о Генрихе являли собой истинный образец тирании, жестокости и ужаса. Каждый из пяти старост, несомненно, отличался от основной массы учеников (на то они и выполняли главных представителей своих факультетов), но Генрих…       В отличие от других старост, порой позволяющих себе вольности и несправедливость в отношении к студентам, для «короля медведей» они служили основным принципом взаимодействия с подопечными: суровое наказание он мог назначить даже за один «неправильный» взгляд в его сторону. Наказания эти варьировались от степени провинности и включали в себя как уборку общего коридора, так и несколько ночей в неотапливаемой факультетской кладовке.       Но и это было не самым страшным.       Главной угрозой являлся нрав Генриха — агрессивный, авторитарный, безжалостный. Он абсолютно не умел контролировать свой гнев и всегда направлял его на самых слабых и беззащитных. Порой доставалось даже преподавателям и самому директору, и никто из них никогда не решался хотя бы попробовать как-то его остановить. Студенты всеми силами старались не провоцировать его и меняли траекторию своего пути каждый раз, когда его высокая широкоплечая фигура появлялась в поле зрения. Дан тоже быстро научилась это делать: помог Айлен, который резко дёргал её за рукав, заставляя замереть на месте.       — Ну так… — Она с трудом отвлеклась от мыслей о главном «медведе». — Что карты говорят?       Юнас наморщил нос.       — А чёрт его знает. По-моему, тебя ждёт множество смертей, но я не уверен. Надо посмотреть в тетрадке.       Дан подавила нервный смешок. Она согласилась отправиться в Грюнинг, чтобы сбежать от смерти, господствующей в её родном доме и постепенно забирала всех близких людей: мать, бабушку, дедушку, дядю и даже ненавистную няню.       И вот теперь Юнас, не догадываясь о её истинных чувствах, нагадал то же самое.       — Ладно. — Юнас спрятал карты и снова протянул ей ладонь. — Посмотрю свои записи и потом тебя найду. Ну, бывай!       Проскользнув мимо, как ловкая змейка, он был таков.       Дан недолго постояла в темноте и отправилась в комнату. Она прошла по холлу, столкнувшись с несколькими «песцами», тащившими на плечах медные телескопы, рассеянно поздоровалась со Свеном Хюитфельдом, отчаянно пытавшимся оттереть что-то с форменной жилетки, и поднялась по лестнице. Наверху стояли «медведи», судя по всему, старшекурсники, и Дан, моментально почувствовав себя неуютно, попыталась как можно быстрее обогнать их, но чья-то крепкая рука тотчас же остановила её, схватив за предплечье.       Она вздрогнула и вскинула голову, тряхнув упавшей на глаза чёлкой. Эдвард Линдхольм, четверокурсник факультета Медведя, заместитель старосты и сын сестры Аскольда Йенсена, смотрел на неё сверху вниз, задумчиво сдвинув тонкие светлые брови к переносице. Он прижимал к себе несколько потрёпанных учебников и толстую тетрадь со множеством разноцветных закладок.       Дан знала, что внутри неё целое богатство: засушенные листья, вырезки из газетных статей, собственные заметки — Эдвард не любил что-то настолько же сильно и безрассудно, как ботанику. Учитывая это, было странно, что он оказался на факультете Медведя; впрочем, его спортивные достижения без проблем затмевали редкие успехи в учёбе: все остальные предметы, кроме, конечно же, ботаники, давались ему с трудом.       Нервно оглянувшись на своих товарищей, Эдвард многозначительно указал глазами в сторону. Дан понимающе кивнула и скользнула за угол, в небольшой закуток с цветочными горшками и покосившейся скамейкой. Вдвоём они спрятались за большой кадкой с неизвестно как прижившимся здесь гибискусом: несмотря на отсутствие подходящих для этого условий, он отчаянно цвёл круглый год.       Эдвард аккуратно сложил свои вещи на пыльный подоконник и тяжело вздохнул, снова нахмурившись, словно его тревожила какая-то нерешённая проблема.       — Всё ещё не могу поверить, что он отправил тебя сюда, — сказал он. — Это же безрассудно.       — Ага. Безрассудно. — Дан поправила манжеты форменной рубашки. — Надеюсь, кто-нибудь скоро заметит, что я не та, за кого себя выдаю. Или пытаюсь выдать. Хотя, честно скажу, внешней разницы между мной и некоторыми другими студентами вообще нет. Но, может, мне повезёт, и меня всё-таки исключат. Отец будет недоволен, но… Притворяться целых пять лет я тоже не смогу.       — Если хочешь, я поговорю с директором.       — Попробуй, — огрызнулась Дан. — Он обязательно выслушает тебя в том случае, если ты предложишь ему больше денег, чем отец.        Эдвард покачал головой и молча отвернулся к замёрзшему окну. Дан давно его не видела: несколько лет назад он уехал в Грюнинг и возвращался домой на каникулы — да и то не всегда.        Мать Эдварда, Мари́н, не приходилась родной сестрой отцу Дан, но была такой же безжалостной, чёрствой и беспощадной по отношению к детям: Эдварду, своему единственному сыну, Дан и её двум младшим сёстрам. Когда Аскольд покидал дом на какое-то время, Марин обязательно занимала его место, разгоняя нянь и остальную прислугу, и становилась для них самым страшным кошмаром — вторым по счёту.       Именно поэтому Эдвард и выбрал мрачный и ледяной Грюнинг, находящийся далеко и от родного дома, и от Марин. Единственным, в чём ему не повезло, стала неизвестно как возникшая братская близость с Генрихом: староста практически сразу выбрал Эдварда своим заместителем, вторым по важности в команде сноубордистов, и теперь доверял ему все важные задания и даже позволял заходить в свою спальню в любое время суток.        Эдвард, вопреки воспитанию выросший добродушным, мягкосердечным и приветливым человеком, явно не подходил для того, чтобы быть правой рукой тирана. Он всячески пытался намекнуть Генриху на это, однако староста, совершенно не принимая во внимание его слова, так и не отпустил Эдварда от себя. Единственной надеждой на свободу оставался тот факт, что Генрих перешёл на последний курс и, соответственно, планировал покинуть Грюнинг спустя полтора года, следующей осенью.        Подобие дружбы со старостой «медведей» всё же немного изменило Эдварда. Он осунулся, из тёмно-зелёных глаз исчез прежний мягкий блеск, а разбитые костяшки пальцев не успевали заживать: ежедневные ранние подъёмы и тяжёлые физические нагрузки слишком серьёзно на него влияли. Если бы Эдвард был обычным студентом, то он мог бы найти способ не перегружать свой организм, но ему следовало всегда находиться на одном уровне с Генрихом, и даже, если староста того потребует, в чём-то его превзойти.        — Ладно… — нарушила молчание Дан. — К чему-то всё это в итоге приведёт.        — Ты всегда можешь поговорить со мной, — сказал Эдвард, постучав пальцами по обложке учебника. — И с другими студентами, если тебе удалось с кем-то подружиться. Здесь много хороших людей, просто им… — Он задумался и добавил: — Им нужно время, чтобы раскрыться. А в этом нужно помогать друг другу.        Дан хотела ответить, что у неё нет ни желания, ни сил помочь даже самой себе, не говоря уже о других, но решила промолчать. Они поболтали о незначительных вещах ещё какое-то время, а затем разошлись в разные стороны с очередным колокольным звоном.        Устало открыв дверь, показавшуюся ей невероятно тяжёлой, Дан вошла в комнату. Там царил полумрак: горели лишь два светильника над кроватью Тревора. Он сам, положив ногу на ногу, сосредоточенно изучал учебник по математическому анализу, из которого периодически выпадали пожелтевшие страницы. Дан немного помялась на пороге и, сжав кулаки, решительно приблизилась к Тревору.        — Извини меня, — сказала она после очередной заминки. — Я ещё не настолько хорошо всех знаю, чтобы понимать, что и кого может задеть.        Тревор опустил учебник и непонимающе взглянул на неё. В следующую секунду его взгляд просветлел. Он хлопнул себя по лбу и улыбнулся:        — Забудь.        Одного короткого слова хватило, чтобы Дан с облегчением выдохнула и, кивнув, опустилась на свою постель. За полузамёрзшим окном в темноте водили хоровод снежинки. Неделю назад Дан всё-таки удалось уговорить Айлена помочь ей заклеить щели в раме: даже если холодный воздух по большей части попадал на её сторону, остальных он явно тоже задевал. Это было заметно по тому, как отчаянно Брэндон пытался спрятать лицо в капюшоне толстовки, а Макс после недолгой борьбы выпросил у завхоза ещё одно, пусть и порванное, одеяло.        Понаблюдав за снегопадом, Дан вдруг вспомнила гадание Юнаса.        — Послушай, — снова обратилась она к Тревору, — а предсказания того парня, Юнаса… Они как-то сбывались? Ну, хоть раз?..        Тревор отложил учебник и, с наслаждением потянувшись, криво усмехнулся:        — Был один случай. Когда он учился на первом курсе, то нагадал гимназии множество смертей.        Дан вздрогнула, услышав знакомые слова. Старший, не заметив этого, продолжил:        — К середине того же дня поднялась сильная метель, сильнее тех, что ты уже здесь видел. Все входы и выходы замело до середины дверей, парочка «медведей» оказалась в ловушке на складе, где хранятся спортивные принадлежности, а один парень с Оленя… — Тут его лицо резко помрачнело. — Он, ну… пропал. До сих пор найти не могут.       — Ого, — напряжённо отозвалась Дан.         — Все начали паниковать. И много кто обвинил Юнаса в том, что он своими гаданиями привлёк в Грюнинг смерть. Бред, конечно, но в это верят… Короче говоря, с тех пор большинство студентов заняло оборонительную позицию, и теперь его считают местным сумасшедшим.        Дан неопределённо повела плечами.        — Он вроде неплохой.        — Да, — согласно кивнул Тревор. — Но в этом уже никого не убедить. Сам понимаешь, предсказанная им смерть, возможно, всё-таки случилась. А если не считать пропажу студента…        Он снова замолчал и, зачем-то оглядевшись, понизил голос:        — Буквально спустя месяц после этого ещё одного «оленя» нашли вмёрзшим в лёд того пруда, что на заднем дворе. — Тревор указал в ту сторону, где находился небольшой водоём, окружённый пугающими скульптурами, что изображали древнего морского бога и его подданных. — Юнаса тогда вообще возненавидели. Даже пытались выгнать его из спальни вместе со всеми его лягушками и жабами. Хотели отселить их в заброшенный бассейн, где так холодно, что вся вода давным-давно уже заледенела. Но эту идею никто из учителей не оценил. Да и Оливер за Юнаса горой стоял. Всё пытался всем доказать, что он ни в чём не виноват. Не доказал, но выселения, по крайней мере, удалось избежать.       — Хоть что-то хорошее получилось, — подвела итог Дан.       — Это уж точно.       Тревор вдруг широко улыбнулся.