Глава четвёртая. Выбор, которого не было

      Близнецов Августа и Августина путали все.       Единственная разница между ними заключалась в том, что Август учился на Медведе, а Августин — на Лебеде, но даже гимназическая форма не помогала их различить: они то не надевали её, то менялись ею друг с другом, и всё это — вопреки строгим школьным правилам. От них в буквальном смысле двоилось в глазах: выглядели они — высокие, хорошо сложенные блондины — абсолютно одинаково, двигались синхронно и практически всегда разговаривали хором.       Их избегали так же отчаянно, как и Юнаса, но причиной тому была не странность поведения, а, наоборот, чересчур дружелюбная открытость. Если они уделяли кому-то из студентов внимание, то этот несчастный оказывался залюблен в два раза сильнее, чем в принципе мог бы быть.       И Дан посчастливилось стать одной из тех, кому пришлось испытать на себе пылкие чувства близнецов.       После особо тяжёлого спаренного занятия взмыленные первокурсники Рыси и Песца гурьбой высыпали из кабинета и, несмотря на усталость, как можно быстрее разошлись в разные стороны, оставив строгого профессора и его садистические наклонности позади. Дан, выбравшись одной из последних, споткнулась о высокий порог и чуть не рухнула на пол — благодаря Свену, который подхватил её в последний момент, ей удалось удержаться на ногах. У неё не получилось его поблагодарить: слишком уж сложно было ворочать языком после изматывающего урока.       Подождав, пока основная масса студентов, включая разволновавшегося Свена, покинет небольшой коридор, Дан утомлённо прислонилась к стене и выдохнула. Мало кто мог справиться с учебной нагрузкой Грюнинга без особых проблем, и она в этот список явно не входила. Её сознание отключилось уже на тридцатой минуте занятия и возвращаться обратно, судя по всему, не собиралось.       За замёрзшим окном светило яркое солнце, и на какое-то время ей показалось, что оно окутывает всё вокруг своим теплом; того и гляди, ещё немного — и вечные льды Грюнинга растают, а из-под земли покажутся робкие салатовые листочки и нежные первоцветы. Дан подставила тяжёлую голову под солнечные лучи и бездумно уставилась на искрящиеся во дворе сугробы.       — Чёрт возьми! Посмотри, какие красивые глаза у этого паренька! — громко восхитился кто-то, подобравшись к ней поближе.       Дан встрепенулась и, больно ударившись затылком о жалобно звякнувшее стекло, недоумённо посмотрела на возникших прямо перед ней студентов — одинаковых как две капля воды. Они улыбались так широко, что, глядя на их белоснежные зубы, можно было ослепнуть.       — Ты нас боишься, что ли? — спросил тот, что стоял слева. Под глазом у него красовался фиолетово-жёлтый синяк.       — Да, похоже, боится! — засмеялся другой.       — Не боюсь! — возразила Дан. — Просто в этой школе все какие-то… нелюдимые. И, пожалуй, даже злые.       Ответ прозвучал слишком прямо и честно, и его следовало придержать при себе, но близнецов он, похоже, полностью удовлетворил. Один из них — тот, что получил в глаз — наигранно возмутился:       — В смысле — все? Как это все? Кто…       — …тебя обидел? — живо подхватил второй. — Не бойся, скажи нам! Август твоему обидчику сразу лицо набьёт! Кстати, ты не смотри, что у него самого синяк! Это ему Генрих поставил из-за того, что я его по заднице шлёпнул, а он нас просто перепутал!..       Из-за переизбытка информации у Дан закружилась голова. Близнецы говорили одновременно, но при этом у них получалось не перебивать друг друга, а облекать слова в красивый ровный поток, осознать и понять который, несмотря на это, не представлялось возможным.       Какой синяк? Кто поставил? Каким образом им вообще удалось подобраться к Генриху? И зачем это им нужно было? Что они хотят от неё сейчас?..       — У тебя не только глаза красивые, но и волосы хорошие, — снова хором сказали они. — Можем накрутить тебе чёлку. Заходи в любое время в восьмую комнату Медведя к Августу.       Близнец с синяком поднял руку и добавил:       — Или в шестую комнату Лебедя к Августину.       Его брат энергично закивал. Они по очереди пожали Дан руку и отправились прочь. «Кто им вообще такие имена придумал?» — тоскливо подумала она, глядя вслед новым знакомым. Один из них толкнул другого, и тот, чуть не упав, ответил подзатыльником; оба захихикали и в следующую же секунду наперегонки побежали к лестнице.       Посмотрев на них ещё раз, Дан решила, что в Грюнинге все просто не в своём уме. И поэтому ей наконец-то удалось почувствовать себя частью этого странного, абсолютно сумасшедшего сообщества.       Из-за недавних метелей гимназия стала напоминать огромный снежный ком, и местные дворники, заручившись помощью отчаянно желавших избежать занятий студентов, с утра до вечера орудовали большими красными лопатами, раскидывая снег в разные стороны. Дан была им за это благодарна: перспектива с трудом переставлять ноги и вязнуть в снегу, и без того уже опаздывая на занятие, казалась ей не слишком привлекательной.       Безостановочно чертыхаясь, Дан откинула от себя лезущий в лицо шарф и выскочила на узкую каменную дорожку. Она даже не успела толком одеться: встреча с близнецами выбила её из колеи настолько, что она не сразу вспомнила о следующем уроке — лекции, которую профессор Франссон решил по неизвестной причине провести для первого и третьего курсов одновременно. До начала занятия оставалось не больше десяти минут, когда Дан влетела в спальню и принялась поспешно переодеваться.       В итоге она успела обуть тяжёлые ботинки и накинуть на плечи широкий вязаный шарф. Бежать нужно было не слишком далеко: занятие проходило в небольшом одноэтажном здании, располагавшемся во внутреннем дворе. Дан почти добралась до заветной двери, украшенной резными листьями и огромными цветами, но тут же споткнулась обо что-то, прилетевшее с неба, и упала на вымощенную плиткой дорожку.       Сугробы, неприступные стены гимназии и ясное небо смешались перед глазами в один чёрно-бело-голубой водоворот, и Дан почувствовала подступившую к горлу тошноту. Она ничком лежала на дорожке, раскинув руки, и пыталась не думать о взорвавшейся в затылке бомбе и о том, что кровь, скорее всего, уже попала на светлую форму, окончательно испортив её.       Громкий дребезжащий звонок, возвещающий о начале урока, врезался в виски, как дрель, усугубляя и без того сильную головную боль. «Плевать», — устало подумала Дан. Уж лучше медленно истечь кровью и умереть, чем отправиться на спаренное занятие с третьим курсом, что вёл старик Франссон: он любил стоять слишком близко к студентам, когда те выходили к доске, и тяжело дышать им на ухо, прижимаясь грудью к плечу.       — И долго ты ещё будешь здесь лежать?        Порозовевшее лицо Айлена нависло над Дан, как спасательный круг. Под мышкой он держал кипу учебников и поэтому сначала замялся, пытаясь решить, что ему следует предпринять; но затем в прямом смысле плюнул и, откинув книги в снег, не без труда поставил её на ноги.       Несмотря на сильное головокружение, Дан обнаружила, что довольно крупный камень, о который она споткнулась, оказался обёрнут промокшим листом бумаги, исписанным чьим-то убористым почерком. Когда Айлен, чертыхаясь, помог ей подняться, она успела протянуть ладонь и кончиками пальцев ухватить записку, надеясь на то, что товарищ этого не заметит.       Он не заметил. Как и она сама не заметила бледное лицо в одном из окон общежития Оленя.        Вместе они направились в класс. Пока Айлен неразборчиво ворчал, Дан осознала, что разбила колени (затылок, вопреки ожиданиям, остался целым) и, соответственно, испачкала белые форменные штаны. В голове сразу же пронеслись не слишком радостные сцены: Франссон, ругающий её за опоздание; староста, ругающий её за порчу формы; завхоз, ругающий её за скромную просьбу поделиться стиральным порошком… С другой стороны, всё это ни в какое сравнение ни шло с тем, как свои отрицательные эмоции выражал отец: на его фоне все преподаватели и прочие работники Грюнинга казались просто несмышлёными детсадовцами.        Выслушав поток нравоучений от Франссона, Дан и Айлен заняли единственный пустой стол, расположенный прямо перед кафедрой профессора. Айлен, явно жалевший о своём поспешном решении помочь, принялся счищать с учебников мгновенно таявший под его пальцами снег. Все полтора часа занятия Дан изнывала от боли, то и дело бросая взгляд на испорченные штаны, и периодически подносила руку к пульсирующему затылку, мечтая о быстром завершении этого не слишком удачного дня.        Про записку она вспомнила ближе к отбою, когда наконец-то закончила длительную стирку под строгим наблюдением завхоза и выслушала все насмешки со стороны соседей. К счастью, разговора с Оливером временно удалось избежать: завхоз, несмотря на свою любовь к жалобам на неряшливых студентов, сообщить о неприятном инциденте забыл.        Ночь, как и всегда, была угольно-чёрной, и вязкая тьма буквально залила всю территорию гимназии. В комнате горели настольная лампа Дан и светильник над кроватью Тревора: на ней старший расположился вместе с Брэндоном — они вяло спорили, пытаясь выяснить, кто из них жульничал в процессе игры в карты.        Дан съёжилась в кровати, крепко сжав в кулаке уже изрядно потрёпанную записку. Всмотреться в расплывшиеся буквы никак не удавалось: заваленный книгами Айлен поворачивался к ней по любому поводу. Он то срочно хотел обсудить истории из детства его кота, то жаловался на мешающие, быстро отрастающие кудри и невозможность нормально подстричься (студентам приходилось делать это самостоятельно), то в красках описывал, что творилось у него в организме, когда он случайно выпил чашку чая, в котором безмятежно плавало пятно плесени.        Когда Айлен наконец заткнулся и захрапел, Дан накрылась одеялом с головой и прищурилась. Постепенно неровные, скачущие по смятой бумаге буквы сложились в слова.       Помогите. Ётуны.       Дан разгладила углы листа и внимательно изучила каждый его сантиметр, но не нашла ничего, кроме этих двух, ничем не связанных на первый взгляд слов.       Кто-то вдруг тяжело опустил ладонь на её плечо.       — Эй, Йенсен! Спишь?       Поспешно спрятав странную записку под подушкой, Дан осторожно высунула лицо и вздрогнула под внимательным взглядом Тревора. Не дожидаясь приглашения, он приземлился на край жалобно заскрипевшей кровати, и произнёс:       — Как у тебя со спортом?       — С чем? — не поняла Дан.       Она прекрасно расслышала вопрос, но он оказался настолько неожиданным, что больше ничего ей на ум не пришло. Чтобы и в этот раз ничего не проворонить, Дан скинула с себя одеяло и резко села, едва не ударив лбом склонившегося к ней Тревора.       — Со спортом, — проворчал тот, даже не отодвинувшись. — Сноубординг, биатлон, бобслей, скелетон… Короче говоря, всё то, чем занимаются медведи. Так как?       — Ну… Никак, — честно призналась Дан, умолчав о том, что те редкие занятия по физкультуре, что значились в расписании Рыси, она благополучно пропустила.       Тревор издал странный протяжный звук.       — Значит, придётся поработать.       Дан заметила, что все соседи уже навострили уши, внимательно глядя в её сторону, и достаточно резко спросила:       — В каком смысле?       — В самом прямом, — буркнул Тревор. — Будешь участвовать в турнире.       Кто-то громко присвистнул, прежде чем Дан успела что-то сказать. Ответ старшего раскалённым камнем упал куда-то в низ живота и разорвался, как игольчатая морская мина.       — По… сноубордингу? — не слишком уверенно пробормотала Дан.       — Если ты слышал о других, то можешь поучаствовать и в них, — съязвил Тревор и твёрдо сказал: — Послушай, Йенсен, это серьёзно. В команде должно быть как минимум десять человек, плевать, с какого курса… И вот, один из наших, Мадс, выбыл из-за травмы. Если не найдём кого-то, нас попросту не допустят до участия.       Дан тряхнула головой.       — Я же не умею. Вообще ничего. Даже на доске ровно стоять не могу. Почему я?       — Мне тоже интересно! — крикнул из своего угла молчавший до сих пор Луис. — Какого чёрта, Михельсон?       Обернувшись, Тревор шикнул.       — Считайте, что Йенсену просто повезло, — объявил он во всеуслышание.       — Но я не хочу так считать, — честно призналась Дан. — В чём везение?       Тревор с явным сожалением посмотрел на неё и, вздохнув, мрачно произнёс:       — Тебя выбрали.       — Кто?       Её губы растянулись в ядовитой усмешке против её воли. Неужели и тут вмешался отец?       А кто ещё?       Только он знает, как плохо тебе становится от любых физических нагрузок. Только он знает, почему ты так боишься бегать. Только он знает, как тебя уничтожить.       Ответ обрушился на неё, как лавина.       — Староста Медведя, Генрих Оберг. Мне показалось, он даже не задумывался, а сразу назвал твоё имя. Не знал, что вы знакомы!       — Я тоже, — пробормотала Дан. — А какое отношение Генрих имеет к команде нашего факультета?       — Вообще говоря, Генрих, как многократный чемпион, по факту и заправляет турниром. И у него есть полное право выбирать в команды тех, кого он хочет. Даже в команды других факультетов, — пояснил Тревор. — А в этом году старосты к тому же договорились провести что-то типа обмена опытом и решили, что Генрих будет тренировать новичков, которых сам и отберёт. Вроде как он хочет дать шанс более слабым командам, хотя я не уверен, что из людей, никогда на доске не стоявших, получится что-то стоящее. Уж извини, Йенсен, не в обиду тебе.       Он кивнул и украдкой показал Дан большой палец. Та ответила кривой улыбкой, совершенно не зная, как нужно реагировать на подобные ошеломительные новости.       Судя по лицам соседей, они одновременно и радовались, и злорадствовали, и завидовали; и Дан в итоге стало неуютно из-за направленных на неё взглядов. Впрочем, ещё хуже ей стало, когда все сгрудились вокруг её кровати, словно надеясь на то, что она сможет рассказать им что-то интересное о её мифическом знакомстве со старостой Медведя.       Наконец Тревор подошёл к окну, выдохнул — влажное пятнышко появилось на стекле и исчезло через пару секунд — и задёрнул шторы. Когда тяжёлые орехово-коричневые гардины сомкнулись, отрезав студентов от ночной черноты, в спальне по непонятной причине будто бы стало теплее.       Айлен, продолжив что-то бурчать себе под нос, свесил с кровати кривоватые ноги, поросшие короткими рыжими волосками. В руках он держал кружку с краями, покрытыми не смывающимися чайными пятнами, и осторожно размешивал дымящийся напиток, стараясь не стучать ложкой.       Брэндон приблизился к Тревору и что-то сказал ему на ухо. Тот пожал плечами и кивнул.       Луис же скоро потерял интерес к «новости дня» и, картинно зевнув, вернулся к изготовлению шпаргалок. С третьего курса студентов в середине семестра ждали промежуточные экзамены, и готовиться к ним следовало основательно: провал на этих тестах практически не оставлял шансов на пересдачу, зато легко мог привести к отчислению — даже на пятом курсе.       Многие к этому и стремились, однако главная проблема заключалась в том, что директор Грюнинга торжественно выдавал всем провалившимся огромное сопроводительное письмо с гербом и всеми возможными печатями, подписанное профессорами с мировым именем. Письмо это значительно ограничивало шансы бывших студентов гимназии попасть в другие элитные школы, что весьма расстраивало бо́льшую часть родителей. Таким образом, отчисленные студенты, мечтавшие сбежать из Грюнинга, оказывались в незавидном положении: с одной стороны, на них давила семья, а с другой — навязанное чувство вины.       Луису это всё не грозило. Его, единственного наследника, воспитывал дед — хорошо обеспеченный банкир, завещавший внуку всё своё состояние и бизнес в качестве подарка на пятый день рождения и менять своё решение не собирался. Академические успехи Луиса старого банкира тоже особо не интересовали, поэтому тому можно было совершенно не бояться экзаменов — однако он всё же боялся.       Периодически он отрывался от порезанной на полосы бумаги и, нахмурившись, угрожающе смотрел на Дан. Она знала причину его недовольства: сноубординг являлся для Луиса самым любимом делом его жизни, которого он лишился пару лет назад. Изначально он, неплохой спортсмен, поступил на факультет Медведя, где сразу же выделился благодаря своим успехам и желанию постоянно выделываться перед старшекурсниками.       В конце третьего курса Луис неудачно приземлился на склон после очередного лихого трюка, что привело к перелому бедра и последующему переводу на Рысь. С тех пор Луис прихрамывал на правую ногу и исходил бессмысленной злобой всякий раз, когда слышал о чьих-то успехах в сноубординге.        Дан отвела от него извиняющийся взгляд и, поднявшись, подошла к Тревору.       — Я даже не знаю Генриха, — сказала она, осторожно тронув старшего по комнате за предплечье. — Почему я?       — Откуда мне знать? — удивился он. — Все уверены, что вы дружите.       — Да уж. С друзьями мне всегда не везло.       — Насколько я знаю… — Тревор понизил голос. — Поначалу Оберг даже хотел переманить тебя на их сторону, но Оливер выступил против. Вот так вот.       Дан вновь попыталась осмыслить полученные сведения: в последнее время их накопилось так много, что её сознание попросту с ними не справлялось, и уложить всё по полочкам казалось невозможным. Выходило так, что, несмотря на все её попытки быть незаметной и не высовываться, она, наоборот, становилась центром внимания многих старших студентов, и перспектива постоянно быть у них на виду очень сильно пугала.       Все первокурсники так или иначе оказывались вовлечены в бурную жизнь гимназии — чем раньше появлялся шанс влиться в опасный водоворот занятий, факультетских интриг и жёсткого обращения старших, тем проще было к этому привыкнуть. Однако старосты редко выделяли из толпы кого-то одного.       Дан пожевала губу. В привычки Генриха, правда, не входил интерес к первокурсникам, и, более того, он не считал нужным удостаивать их даже мимолётным взглядом, не говоря уже о включении неопытных студентов в факультетскую спортивную команду. Учитывая всё это, с новостью, что она теперь должна участвовать в турнире, Дан ещё могла как-то смириться, но вот то, что это было личным решением Генриха, никак не укладывалось у неё в голове.       — Ну… — протянула Дан, рассеянно взглянув на Айлена, который, сморщившись, наконец-то опрокинул свой чай внутрь и залпом его проглотил. — Раз надо… Я буду участвовать, но… Не думаю, что я смогу принести факультету победу.       — Постараемся тебя за это не бить, — спокойно ответил Тревор и, словно не замечая изменившегося выражения лица Дан, продолжил: — Завтра сразу после завтрака выйдешь на северный двор. Все команды будут там. Придётся немного потерпеть старост… Ну, знаешь, каждый должен наставить нас на путь истинный, разъяснить правила, поднять боевой дух, пожелать удачи… Ладно, не буду рассказывать, скоро сам всё увидишь.       Парни ещё какое-то время повспоминали турниры прошлых лет, после чего разошлись по кроватям и по очереди выключили свет. Положив голову на продавленную подушку, Дан попыталась вспомнить что-то о ётунах.       «Они жили в очень холодной каменистой стране, — неожиданно зазвучал в её голове резкий голос отца. — Но тебе вовсе не следует об этом знать».       Дан почесала нос и застыла от внезапного озарения. Та местность, где располагался Грюнинг, и была очень холодной и каменистой, но… Разве это имело хоть какое-то значение сейчас, в современном мире? Мало ли где холодно, мало ли где много камней.       Или всё же?..       — Нет, — свистящим шёпотом протянула она и поспешно зажала рот ладонью.       — Йенсен, если ты сейчас же не перестанешь болтать и ворочаться, я выставлю тебя в коридор! — прикрикнул Тревор.       Дан и не заметила, как громко скрипит кровать от каждого её движения.