Глава девятая. Расколотая тишина

       Рыжие «песцы» Илмари и Лаури оказались родственниками Макгрегора, что не удивляло: сходство всех троих было более чем очевидным. Об этом поведал сам Айлен, после того как вдоволь насмеялся из-за испорченной формы Эдварда (как и думала Дан) и повозмущался поведением компании Ингвара. «Илмари и Лаури — мои троюродные братья, — радостно сообщил он. — Седьмая вода на киселе, но отношения у нас хорошие».        Айлен добровольно вызвался ухаживать за Дан, когда ту не приняли в лазарет в связи с загруженностью и отсутствием свободных коек. Сначала старый врач с лицом, похожим на иссохший изюм, предложил ей полежать на старой раскладушке у двери. Против этого выступили Йорген, вовремя появившийся Тревор, который навещал кого-то из заболевших товарищей, и даже Генрих — говорить староста «медведей» ничего не стал, однако так выразительно нахмурился, что его позиция была ясна без слов. Тревор вызвал на помощь парочку угрюмых четверокурсников, и они транспортировали Дан, выпившую десять таблеток активированного угля, в родную комнату номер двадцать пять.        На этом приключения не закончились. В комнату, как в банку, набился, казалось, весь факультет: все хотели узнать подробности о таблетках, стычке с Ингваром, боевых способностях Йоргена, снова о таблетках… От нового витка повторяющихся вопросов у Дан заболела голова, после чего Тревор, каким-то чудом опять оказавшийся рядом, выгнал любопытствующих и одобрил кандидатуру Айлена на должность «сиделки». О тренировках с Генрихом, которые были на паузе в связи с недавно прошедшим Скрэком, естественно, пришлось забыть, и только это искренне радовало Дан.        — Ладно, поболтали, и хватит. Давай лечиться! — провозгласил Айлен. — Я серьёзно отношусь к своим обязанностям, и ты не отлынивай! Наша задача — продержаться до утра без повышения температуры…        Он устроился на краю своей кровати, порылся в ящичке тумбочки и достал оттуда пакетик с травой. Дан напряглась.        — Это не то, о чём ты мог подумать, Даниэль. Обычная ромашка с не менее обычным чабрецом по обычному рецепту бабули Макгрегор. «От всех болезней, кроме дурости!» — говорила она. Короче… Сейчас заварю.        Пока он возился с чашкой и кипятком из термоса, украшенного наклейками с рыжими котами, Дан вяло проговорила:        — Троюродные, говоришь? А кажется, что родные…        Айлен рассмеялся.        — Дай угадаю! Это потому, что мы одинаково рыжие, да?        Дождавшись её кивка, он продолжил:        — Ну, это и правда наша семейная черта. Точнее, одна из двух. Кто-то рождается рыжей бестией (Дан с трудом подавила громкий смешок), а кто-то получает способность впадать в спячку в самых неподходящих местах. Мой двоюродный дед, например, как-то раз заснул в кабине подъёмного крана. Посреди рабочего дня!        — И что?        — Что-что… — Айлен выдержал паузу. — Проснулся героем, что же ещё! После того, как переместил три тонны бетонных блоков на крышу чьего-то гаража. На, держи. Если уж это волшебное средство тебя на ноги не поставит, заставлю пить шишечный чай! Там точно не только встанешь, но и побежишь.        Дан послушно сделала глоток. За дверью послышался грохот, чьё-то торжествующее: «Попал!» и недовольное «Æ haltu kjafti!» Обернувшись, Айлен неодобрительно покачал головой.        — Никак не уймутся, идиоты… О, хочешь, расскажу, как Лаури в десять лет пытался приручить енота, а тот украл у него штаны? Отличная история, очень поучительная. Должна отвлечь от головной боли и посторонних шумов.       — Ókei, — ответила Дан.       Он приосанился.       — Ну, слушай…       Ночью Дан не спалось. Комната была почти пуста: Луис, больше всех недовольный присутствием больного в общем пространстве, ушёл ночевать к однокурсникам, а Макс уже вторую неделю лежал в лазарете и выходить оттуда, как поведал Айлен, не собирался, поскольку кормили там почему-то вкуснее, чем в общей столовой. Брэндон за весь вечер так и не появился, а Тревор, дождавшись полуночи, тихо выскользнул за дверь — и тем самым привлёк внимание Дан, которой поведение старшего показалось крайне подозрительным.       Снадобье бабушки Макгрегор вкупе с историей Айлена про енота сработало на славу. Мысли и правда прояснились, и Дан с утроенной силой начала тревожно вспоминать о пропаже «оленей», ётунов из записки и произошедшее во время Скрэка. Все сумбурные догадки складывались в шаткую, но в то же время вполне убедительную картину: по всей видимости, «олени» боялись кого-то из старших студентов, которых прозвали ётунами из-за их устрашающего поведения («Возможно, — подумала Дан, — это могут быть и те «песцы»-пятикурсники», — и боялись не зря, потому что… В Грюнинге очевидно царило беззаконие («Кого-то убили, в конце концов! Почему об этом никто не говорит?!»), воздвигнутое сильнейшими (наверняка кем-то из хитроватых замкнутых «песцов» или агрессивных «медведей»), и частыми жертвами становились «олени» из-за их неконфликтности и мягкости…       Дан вытащила руки из-под одеяла, чтобы почесать горячий лоб. Интересно, пропадал ли кто-то из «рысей» или «лебедей»? Про своих однокашников она ничего странного не слышала, а про «лебедей» и подавно: из-за того, что те обитали в отдельном крыле, а их учебная программа разительно отличалась от программ остальных факультетов, увидеть кого-то в белой рубашке с пышными рюшами, прогуливающимся по общему холлу, было сродни чуду. О том, чтобы заговорить с кем-то из них, и мечтать не приходилось. В лучшем случае «лебедь» мог незаинтересованно стрельнуть подведёнными глазами в сторону осмелившегося задать вопрос, а в худшем — обложить смельчака далеко не изящными выражениями и с гордостью уплыть в своё крыло.       Но чёрт с ними, надменными «лебедями»…       Что дальше-то делать?!       Молчать? Попробовать рассказать об увиденном кому-то из преподавателей или директору? Оба варианта были плохими и заведомо провальными.       Как раз в тот момент, когда Дан окончательно разволновалась, Тревор, одетый в тёплое бежевое худи и джинсы, поднялся с постели и вышел из комнаты. Рассеянно проследив за ним, Дан подскочила. Тревор! Он говорил что-то о том, что до конца учёбы нужно… дожить? А его реакция на слова о ётунах и убийстве? Он явно знал, о чём речь, а если всё же и не знал, то точно догадывался.        С ним нужно было поговорить. И желательно прямо сейчас.       А когда ещё говорить о важном, как не под покровом ночи?       Дан уверенно откинула одеяло, быстро натянула штаны, растянутый, пахнущий застарелым по́том свитер, зачем-то пригладила грязные волосы и прокралась к выходу — на цыпочках, чтобы не разбудить сладко храпящего Айлена и не получить от него втык за «нарушение постельного режима».        Несмотря на то что Грюнинг днями и ночами отапливался десятками мощных батарей, в коридоре было холодно. Короткий ворс затоптанной ковровой дорожки заглушал шаги, и Дан периодически останавливалась, чтобы убедиться, что за ней никто не идёт.        Ночную тишину нарушали типичные для общежития звуки. Из-за двери комнаты пятикурсников, где Луис обитал большую часть времени, доносился сдавленный смех и приглушённый ритмичный стук, словно кто-то играл на миниатюрной барабанной установке. «Nú glitrar morgunsólin í krónu dagliljunnar», — громко декламировал низкий голос за следующей дверью, словно там проходила полуночная встреча любителей поэзии.       Где-то шёл жаркий спор на повышенных тонах, и Дан замерла у стены, чтобы узнать, что стало предметом столь оживлённой дискуссии. Вдоволь наслушавшись аргументов по поводу того, что же лучше для ораторства — его античная основа как публичного действа, слитого с политической свободой, или его трансформация в инструмент индивидуального рационального убеждения, — она встряхнулась и поспешила к повороту, за которым и скрылся Тревор.       Интуиция подсказывала, что сначала нужно аккуратно выглянуть из-за угла, чтобы оценить обстановку, — и не зря. Свет коридорных светильников выхватывал примостившиеся у большого окна фигуры. Тревор стоял, опёршись плечом о стекло, а рядом с ним — гораздо ближе, чем того требовала обычная дружеская беседа — возвышался Брэндон. Они держались за руки и целовались — пылко и как-то болезненно-обречённо.       Моментально сориентировавшись, Дан юркнула обратно в коридор и закрыла покрасневшее лицо ладонями. Она догадывалась, что отношения Тревора и Брэндона выходят далеко за рамки дружеских — для того, чтобы это заметить, нужно было быть чуть более наблюдательной, чем мальчишки-«рыси», — но она и не думала, что когда-нибудь наткнётся на прямое доказательство их связи.       По-хорошему следовало вернуться в комнату и постараться забыть об увиденном, однако Дан уже настроилась на то, чтобы вытрясти из Тревора хотя бы крошку правды. Она медленно посчитала до ста и, убедившись, что Брэндон скрылся в темноте, решительно повернула к окну.       Тревор вскинул голову и нахмурился.       — Йенсен?! Какого чёрта ты шляешься здесь посреди ночи? Полегчало уже?       Не придумав ничего лучше, Дан выпалила:       — Я никому не расскажу о вас с Брэндоном, если ты поделишься со мной информацией о ётунах!       Тревор выглядел так, будто он не знал, как следует себя повести. Его наверняка тянуло закричать, но ему приходилось сдерживаться, чтобы не всполошить всё крыло Рыси; а с другой стороны, его губы упорно пытались разъехаться в снисходительной ухмылке: подобным образом улыбаются люди, которые не боятся собеседников и их наивных угроз.       — А кому ты в принципе можешь что-то рассказать? Директору? Я и не помню, когда его последний раз кто-то видел в Грюнинге. Кабинет всегда закрыт. Преподавателям? Никто тебя и слушать не будет. Оливеру? Думаешь, ему не плевать? Мы тут такие не одни. Учитывая всё это… Твоя угроза остаётся прежней?        Дан сжала кулаки и тихо сказала:       — Я знаю про пропажи «оленей», о которых никто почему-то не говорит. И про яму в лесу. И про то, что убийство во время Скрэка было реальным. А ещё я догадываюсь, что ты обо всём знаешь.       Тревор молчал, продолжая усмехаться. Дан показалось, что его тёмные глаза прожгли её насквозь, до боли, но она всё равно заставила себя продолжить:       — Ты прав, я действительно не смогу к кому-то обратиться и уж тем более что-то изменить. Но я хочу быть в курсе того, что происходит в Грюнинге, потому что… Мне, как-никак, тут ещё четыре с половиной года жить…       — Ну и проживёшь, что такого-то? — преувеличенно весело бросил Тревор и с размаху хлопнул её по плечу. Дан покачнулась. — Главное, больше не покупай таблетки у «песцов», а то вон сколько всего может привидеться! Ётуны… Tor hele tiden i kamp med jotnene, да? С детства о таком не слышал. Может, пойдём в комнату? Выглядишь ты неважно, а турнир уже близко. Генрих небось локти грызёт от злости, что ты тренировки пропускаешь…       Он принялся мягко подталкивать Дан в сторону комнаты, и она, покорившись, позволила увести себя от окна. Каждый шаг отдавался в висках глухой болью — то ли от недавней интоксикации, то ли от очередной бессонной, полной беспокойства ночи, то ли от осознания собственного бессилия. Она снова ничего не добилась, но, может, Тревор действительно не шутил, когда в день Скрэка сказал не лезть, куда не просят? Он больше не говорил об этом прямо, но в его словах слышался прямой совет не высовываться и ничем не интересоваться.       Дан и рада была бы не отсвечивать и терпеливо дожидаться окончания учёбы (до Луны своими силами долететь проще, чем выпуститься из Грюнинга), не пытаясь раскрыть жуткие тайны школы, однако… Она не могла остаться в стороне от всеобщего, вибрирующего в воздухе испуга «оленей», странных записок и полной мяса ямы, которая уж точно не была всего-навсего плодом её воображения…       Конечно, всё это её пугало — наряду с грубостью большинства студентов, безразличием преподавателей, ночными кошмарами, звериными головами из холла и всем остальным, из чего состояли заледеневшие внутренности Грюнинга. Пугало по-настоящему, до противной ломоты, разливающейся по костям всякий раз, когда она вспоминала бледные лица «оленей», перечитывала текст записки, наивно надеясь на то, что с каждым новым прочтением эти несколько слов дадут подсказки о происходящем, и чувствовала призрачный след запаха гниющей плоти из лесной ямы. Но Дан с детства жила в подобном страхе и привыкла к нему, как другие дети привыкают к поцелуям и сказкам на ночь, похвале за любой освоенный навык и подаркам на праздники; и теперь её тянуло ко всему опасному, неизведанному и даже смертоносному, такому, какой как раз была отцовская душа.       Промолчать сейчас, сделать вид, что не видела ни руки, тянувшейся к ней из груди мертвечины, ни искажённого предсмертной мукой лица парня, убитого во время Скрэка, означало не выбрать иллюзию безопасности, а окончательно превратиться в пустую оболочку, убив прячущуюся внутри храбрую и упрямую девочку, которая когда-то выходила раненую ворону наперекор отцу. А этого Дан боялась куда больше, чем рыскающих по Грюнингу убийц и великанов из древних легенд, поскольку та девочка, уже почти забытая, оставалась её единственной надеждой на то, что однажды она перестанет быть тенью Аскольда Йенсена, перестанет бояться и подчиняться, и сможет смело и дерзко посмотреть ему в глаза, потому что после схватки с ётунами ей больше никогда не будет страшно.       А если она исчезнет вместе с «оленями»… Кому от этого станет хуже?       В комнате стояла духота, которую не мог разбавить даже холод, проникающий сквозь щели в окне рядом. Айлен спал на спине, свесив одну ногу почти до пола. Рыжие кудри разметались по подушке огненным ореолом. Из угла доносилось ровное дыхание Брэндона: он, судя по всему, вернулся незадолго до них и теперь притворялся, что никуда не выходил. Тревор бросил на него быстрый взгляд и довёл Дан прямо до её кровати.       — Давай, отдыхай, — велел он. — Выспись хорошенько, пока болезнь позволяет. И постарайся не зачитываться мифологией, а то скоро совсем связь с реальностью потеряешь…       «Четыре с половиной года, — вновь подумала Дан, подтянув одеяло к подбородку. — Четыре с половиной года в этом бедламе, и я либо сойду с ума, либо докопаюсь до правды».       За стеной заскулил ветер, и ей вдруг показалось, что это плачет кто-то из пропавших «оленей» — те, чьи имена никто не вспоминает, чьи лица уже наверняка стёрлись из памяти однокурсников. Те, кого, скорее всего, больше нет.       Чуть позже ей приснилась ворона — огромная, чёрная, с неестественно вывернутым крылом. Она сидела на подоконнике и смотрела прямо на Дан, не мигая, а потом раскрыла клюв и отчётливо произнесла грубым человеческим голосом:       — Дружишь с птицей? ОТДАЙ ЕЁ АЙЗЕНУ!