Дом

       Она была всё так же красива, но эта красота незаметно угасала. Болезнь пожирала её медленно, коварно оставляя призрачную надежду на выздоровление. Порой она приходила в себя, возмущённо слетала с кровати, самостоятельно переодевалась, раздавала приказы прислуге и даже выходила на улицу; порой «оживала» лишь ночью и ходила по дому, словно призрак; порой кричала проклятия на древнем языке, смеялась в пустоту и пыталась всяческими способами расправиться с детьми. Но чаще всего сознание предательски покидало её, она проваливалась в похожее на смерть забытьё, из которого он каждый раз боялся её не дождаться.        Сейчас она спала. Из тяжело поднимающейся и опускающейся груди вырывались прерывистые хрипы. Он взял её за руку — почти невесомую, холодную, несмотря на бурлящий внутри жар — и коснулся запястья, где под тонкой кожей едва угадывался неровный пульс.        В спальне пахло кровью. Этот запах въелся в стены, в шторы, в одежду, в волосы детей, буквально пропитав каждый угол их проклятого дома. Он знал его слишком хорошо и понимал, что не избавится от него уже никогда — до самого конца, каким бы тот ни был.        Взгляд упал на её любимый кулон — подарок, преподнесённый им много лет назад, в другой жизни. Заключённое в стекло чёрное перо покоилось на остро выступающей ключице и казалось живым, еле подрагивающим. Кулон ловил тусклый свет пары настенных ламп и отбрасывал на её бледную шею причудливые тени.        Он вздохнул. Она принесла себя в жертву ради великой цели. Ради того, что было больше них обоих, больше их детей, больше жизни и смерти. Он сам втянул её в это. И всё равно, глядя на неё сейчас, на впалые щёки, на синеву под ногтями, на провалившиеся глазницы, он чувствовал только одно: разъедающую изнутри жалость.       И, как ни странно, любовь. Ту самую, о которой он почти забыл, но которая никуда не делась — просто заледенела, как всё вокруг, в их царстве вечной зимы, расползающемся по миру благодаря их подношениям и благодеяниям.       не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого        — Оставь её. Пусть отдыхает.        Он не обернулся, поскольку и так знал, кто стоит в дверях, и чувствовал спиной чужой взгляд — выжидающий и насмешливый.        — Ты не вовремя.        — Ох, прости! Я мешаю тебе скорбеть? — Короткий язвительный смешок неприятно резанул его по слуху. — А умеешь ли ты это делать, друг мой? Мне казалось, единственное, о чём ты беспокоишься, это наша драгоценная цель…        — Выйди! — Он предупредительно стукнул тростью об пол. — Я не желаю говорить с тобой здесь.        — Здесь — это рядом с ней? Впрочем… — Собеседник хмыкнул. — Можешь не отвечать. Я подожду тебя в кабинете. Нам ещё обязательно нужно успеть обсудить, что делать с новой партией «оленят».        Дверь хлопнула. Он остался один.        Ещё несколько минут он сидел, сжимая её пальцы в своих. Затем поднялся — колени скрипнули, давая знать о возрасте и проблемах, на которые он упорно не обращал внимание — и, подойдя к окну, прижался лбом к морозным узорам на стекле.        На голых ветвях старой ивы, склонившейся к промёрзшей земле, сидели птицы. Конечно, вороны — чёрные, как его мысли, как его прошлое и настоящее, как та самая драгоценная цель. Когда он посмотрел на них, вороны одновременно повернули головы и взглянули на него в ответ жуткими пустыми глазами.         Сам того не ожидая, он вздрогнул.        «Помни, что так нужно, — напомнил упрямый внутренний голос. — Было, есть и будет».        Она знала, на что идёт. Они оба знали.        Но что-то, заглушая внутренний голос, настойчиво шептало, что он поступает неправильно.