Глава двенадцатая. Свои

      В ванной было холодно: батареи грели из рук вон плохо, а витражное окно с уродливыми русалками, замёрзшее снаружи, внутри запотело после утреннего купания Луиса, предпочитающего выкручивать краны до предела.       Дан уже несколько минут смотрела на себя в заляпанное зеркало. Волосы успели отрасти, и теперь она походила на растрёпанную овечку. Чёлка лезла в глаза, на затылке топорщились смешные вихры — отец наверняка бы с отвращением поморщился, увидев такой бардак.       Зажав прядь между пальцами, Дан уверенно щёлкнула ножницами.       Каштановые волосы упали в раковину, на самый край, и прилипли к мокрому кафелю. Она стригла их сосредоточенно, глядя в глаза своему отражению — глаза, кажущиеся чужими, принадлежащими кому угодно, но не ей. Из-за двери доносилось приглушённое бренчание — Брэндон наконец нашёл какую-то приглянувшуюся ему мелодию и самозабвенно терзал её, не обращая внимания на недовольное ворчание Айлена.       В последнее время Макгрегор стал невыносим, и это было заметно всем в комнате номер двадцать пять, включая вечно отсутствующего Луиса. Он цеплялся к каждой мелочи с таким остервенением, будто от этого зависела его жизнь: к разбросанным по кровати вещам Брэндона, треснувшей кружке Макса, скрипу двери, слишком громкому шёпоту, недостаточно громкому смеху… Айлен огрызался на любое замечание, даже самое безобидное, и с каждым днём становился всё более колючим, словно внутри у него поселился разъярённый ёж, который требовал выпускать его наружу как можно чаще.       Сейчас он громко разглагольствовал про «идиотскую гитару», «бездарных музыкантов» и «хотя бы дали поспать нормально», и в его голосе звучала такая искренняя, почти детская обида, что становилось одновременно смешно и тревожно. Но лезть к нему с расспросами не хотелось: у каждого в Грюнинге частенько наступали моменты, когда хотелось озлобиться на весь мир, и все окружающие обычно относились к такому с пониманием (хотя и нетерпением).       Дан продолжала стричь, небрежно отрезая прядь за прядью. Когда последний пучок волос упал в раковину, она отложила ножницы, приблизилась к зеркалу и вновь всмотрелась в своё лицо. Короткая неаккуратная стрижка, угловатые черты, заметный пушок над верхней губой и полное отсутствие намёка на талию в бесформенных брюках — ни дать ни взять восемнадцатилетний паренёк, самый настоящий первокурсник Грюнинга. Даже кадык, казалось, выступал чуть отчётливее, когда она запрокидывала голову, разглядывая себя под разными углами. Только глаза — большие, выразительные, не по-мальчишечьи печальные — могли бы давно выдать её с головой, но кто в Грюнинге смотрит другим в глаза?       Студенты гимназии вообще редко всматривались друг в друга по-настоящему. Айлен, например, до сих пор редко поднимал взгляд выше её подбородка, вечно утыкаясь то в конспекты, то в кружку с чаем. Брэндон рассеянно смотрел куда-то сквозь, наверняка думая о том, где достать ещё пачку краски для волос (он подозрительно часто обновлял свой голубой цвет, а значит, ему удавалось где-то покупать всё, что нужно); Макс вообще ни на кого не смотрел, потому что тонул в тоске (семейные проблемы не заканчивались, а стремительно разрастались); а Луис если и цеплялся взглядом, то лишь для того, чтобы прожечь в «жертве» дыру от злости на весь белый свет и сразу же отвернуться.       К счастью, всем было плевать. Свои проблемы, приближающийся турнир, промежуточные и выпускные экзамены, вечные факультетские склоки — всё это было куда важнее, чем разглядывать какого-то неказистого первокурсника. Даже Тревор, самый внимательный из всех, видел в ней только того, кому нужна помощь, — и не более.       Прожив в Грюнинге несколько месяцев, Дан хорошо поняла: гимназия была идеальным местом, чтобы спрятаться. Потому что здесь никто никого не искал.       Во всех смыслах.       Дан открыла кран посильнее и смыла остриженные волосы в раковину. Прядки закружились в водовороте и исчезли в тёмном жерле слива. Она подумала о Ноа и том, как он исчез в черноте подвала — так же безвольно и необратимо.       — Йенсен, всё в порядке? Живой? — донеслось из-за двери. Брэндон, видимо, устал мучить гитару и теперь искал, с кем побеседовать. — А то закрылся и сидишь там, как сыч. Макса копируешь, что ли?.. Выходи давай, обед скоро!       Дан промокнула лицо полотенцем, ещё раз взглянула на себя и повернула ручку двери.       — В порядке, — ответила она, выходя в комнату. — Куда я денусь.       — Ну супер. — Брэндон весело кивнул. — А то я уже начал переживать, что ты решил утопиться в раковине. У нас, знаешь, водопровод старый, чуть что — засоряется, а вызывать сантехника в Грюнинге — это целая история. Он потом полдня будет ходить, трубы проклинать и на всех косо смотреть.       — Не дождёшься, — буркнула Дан, усаживаясь на кровать и пытаясь придать лицу безразличное выражение.       — Слушай… — Он подошёл ближе и понизил голос до заговорщического шёпота. — А что вчера-то случилось? Ты когда вернулся, у тебя морда была зелёная, как у питомцев Гроданссона. На что нарвался-то, а?       — Ничего не случилось, — отрезала Дан слишком резко, и Брэндон понимающе приподнял брови.       — Ага, конечно. Прямо-таки ничего. Ладно, не хочешь — не говори. Твоё дело. Но если что — я рядом. Мы все рядом. Даже Айлен, хоть он сейчас и злой, как тысяча чертей.       Дан хотела ответить что-то язвительное, но не успела. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возник смотритель общежития — мужчина неопределённого возраста с идиотской дорожкой коротких волос посередине лысого черепа и выпученными, вечно удивлёнными глазами. Он окинул комнату быстрым взглядом, задержался на беспорядке, скривился и ткнул пальцем в Дан.       — Йенсен, в гостевой кабинет. Быстро!       — Зачем? — удивилась она, чувствуя возрастающую панику.       — Не моё дело. Сказали передать — я передал. — Смотритель развернулся и бросил через плечо: — Там какой-то важный господин тебя дожидается. С белыми волосами, тростью и рожей, как будто весь мир ему должен.       Он ушёл, не закрыв дверь. Дан почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб, хотя в комнате было тепло. Руки вдруг стали влажными, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.       — Ого, — присвистнул Брэндон. — Важный господин? С тростью? Йенсен, а ты, оказывается, тёмная лошадка! Это кто? Папа? Дядя? Тайный покровитель?       Дан не ответила. Она смотрела в одну точку на стене и пыталась заставить себя дышать ровно.       Отец.       Он приехал.       Но… зачем?       Брэндон подёргал её за рукав.       — Даниэль… Ты снова зеленеешь. Честно, я уже начинаю за тебя переживать! Точно всё нормально?       Дан моргнула, с усилием возвращаясь в реальность.       — Нормально, — выдавила она. — Просто… это очень неожиданно.       — Заметно, — хмыкнул Брэндон и тревожно спросил: — Слушай, может, мне с тобой сходить? Ну, типа моральной поддержки? Если там какой-то важный господин с тростью, вдруг ему взбредёт в голову тебя отчитывать при всех? А я постучу в дверь и скажу: «Простите, Йенсену срочно нужно в лазарет, у него температура»? — Он изобразил честное лицо и прижал руку к груди. — Я умею врать убедительно. Тревор говорит, у меня талант.       Дан покачала головой. Внутри всё сжалось от невысказанной благодарности к Брэндону, который даже не подозревал, насколько серьёзной была причина её страха. — Не надо. Справлюсь.       Она встала и поняла, что выглядит отвратительно. Растянутый свитер — тот, который она впопыхах надела утром, просто взяв первое, что попалось под руку — сидел мешком, форменная жилетка была покрыта катышками, а на локтях серели грязные полосы неизвестного происхождения. Брюки, вытертые на коленях, Дан носила уже третью неделю подряд, всё время забывая отдать их в прачечную. Волосы торчали в разные стороны — закончив стрижку, она и не подумала причесаться.       — Блин, — выдохнула Дан, оглядывая себя. — Я не могу так идти…       — Почему? — удивился Брэндон. — Нормально выглядишь. Для первокурсника, который вполне неплохо переносит тренировки Генриха — так вообще шикарно.       — Потому что… — Она замялась. — Как тебе сказать…       Потому что отец ненавидел неряшливость точно так же, как непослушание, чужое мнение, беспомощность, громкий смех, тихий плач, вопросы без ответов, ответы без вопросов, идиотов, умников, тех, кто боится, и тех, кто не боится, несмотря на то что должны, — в общем, всё и всех, что и кто не соответствовали его идеальному и непоколебимому представлению о мире. И если до Грюнинга Дан удавалось не без помощи строгой экономки балансировать на грани его требований (вовремя прикусывать язык, прятать глаза, не высовываться, всегда быть причёсанной, одетой с иголочки, послушной…), то в гимназии, вдали от его правил, она позволила себе выдохнуть и перестать следить за каждой мелочью.       И вот результат: отец приехал без предупреждения, и она теперь должна появиться перед ним с минуты на минуту — лохматая и в грязной одежде, поменять которую уже нет времени.       — Ладно, чёрт с ним, — сдалась Дан. — Пойду как есть.       Всё равно он в любом случае найдёт, к чему придраться. От его злости не сбежать.       Она уже взялась за ручку двери, когда Брэндон окликнул её снова:       — Эй, Йенсен. — Голос у него стал серьёзным, без обычной дурашливой интонации. — Если что — кричи. Я серьёзно. Мы хоть и не друзья в классическом смысле, но… В общем, кричи. Понял?       — Понял, — кивнула Дан. — Спасибо.       Гостевой кабинет находился на первом этаже общежития. Дан там ещё не была, но дорогу знала по рассказам Айлена, который раз десять с неугасающим восторгом рассказал ей, как год назад его родители пронесли туда тайком любимого кота. Она остановилась перед дверью и подняла дрожащую руку, чтобы постучать.       — Заходи уже, — раздалось из кабинета. — Я слышу, как ты топчешься на пороге.       Дан стиснула зубы и открыла дверь. Помещение оказалось таким, каким его описывал Айлен — безликим, мрачным, пахнущим полиролью для мебели. Стены были выкрашены в унылый бежевый оттенок, на полу лежал пыльный ковёр с геометрическими узорами, в углу красовался полусухой фикус в слишком огромной кадке, а у стены полукругом стояли три кожаных кресла.       Дан замерла у входа. Отец стоял спиной к ней, опираясь на трость, и смотрел на заснеженный двор. Его длинные волосы, заплетённые в десяток тонких косичек, казались светящимися. Пальто ниспадало ровными складками, будто он только что вышел из дома, а не провёл много часов в дороге.       — Подойди.       Она послушно шагнула вперёд и остановилась в двух метрах от него, как учили с детства: достаточно близко, чтобы не пришлось повышать голос во время разговора, но в то же время достаточно далеко, чтобы не вторгаться в его личное пространство. Отец повернулся. Его глаза оценивающе скользнули по лицу и одежде Дан, уголок рта дёрнулся, но комментировать её внешний вид он не стал.       — Садись, не стой столбом.       Опустившись на продавленное сиденье одного из кресел, Дан положила ладони на колени. Отец сел напротив, постучал указательным пальцем по набалдашнику трости и будничным тоном спросил:       — Как учёба?       — А? — Дан опешила. Уж чего-чего, а такого вопроса она точно не ожидала. — У-учёба?       — Да. Какие у тебя оценки? Мне приходят письма из гимназии с отчётом о твоих успехах, но у меня нет ни времени, ни желания разбираться в этих таблицах и цифрах. Я хочу услышать конкретный ответ, и не от преподавателей, а от тебя.       — Э, ну… — Она замялась ещё больше. — Оценки… средние. Лучше всего идёт исландский, с ораторским искусством есть проблемы… Остальные предметы…       — А спорт? — прервал отец. — До меня доходили слухи, что тебя тренирует староста Белого медведя. Это правда?       Дан кивнула.       — Хорошо. Насколько мне известно, Генрих Оберг неплохой тренер.       — И требовательный, — осторожно сказала она, не понимая, куда отец клонит.       — Тем более замечательно. Требовательность дисциплинирует, а дисциплины тебе как раз не хватает.       Дан рефлекторно опустила взгляд на свои ладони. Кожа на них была тонкой, вечно шелушащейся и никогда не заживающей до конца после долгих часов уборки с хлоркой — Аскольд считал, что это занятие наилучшим образом прививает чувство ответственности и, конечно, дисциплинирует. Там, где химия въелась особенно глубоко, виднелись бледные, почти белые пятна. «Чувствительная кожа», — с досадой говорил отец врачам, когда те удивлялись состоянию её рук. И врачи сочувствующе кивали, потому что Аскольду Йенсену не принято было перечить.       Из кончика длинной сигареты медленно выполз дым. Дан задержала дыхание, чтобы не закашлять, и почесала усыпанный состриженными волосками затылок.       — Что насчёт снов?       — Снов? — окончательно растерялась она.       — Да, снов. Как ты спишь? Что тебе снится?       Она сглотнула. В горле неприятно резануло, как от зарождающейся простуды.       К чему идёт этот странный разговор? На чём отец хочет её поймать?..       — Сплю нормально. Обычно ничего не снится, — смело соврала Дан.       — И птицы не снятся? Вороны, например?       Вороны… Дан вспомнила сон, где голос, звучащий из вороньего клюва, требовал отдать птицу Айзену, и постаралась не отвести взгляд от непроницаемого отцовского лица.       — Не снятся. Такое я бы точно запомнила.       — Что ж… Наверное, я слишком тороплюсь. Нужно подождать ещё.       Отец побарабанил пальцами по треснувшему подлокотнику. Дан побоялась спрашивать, что он имеет в виду, но на всякий случай сделала мысленную пометку обращать внимание на свои сны.       Что бы это ни значило.       — Ты приехал, чтобы спросить у меня про оценки и сны? — недоумённо спросила она и добавила: — Прошу прощения за любопытство.       — Я приехал проверить, как ты устроилась. А также… — Выдержав паузу, отец быстрым жестом достал из кармана пальто сложенный вдвое лист бумаги. — Меня пригласили на внеочередное родительское собрание. Руководство гимназии обеспокоено участившимися случаями пропажи студентов.       Он протянул ей официальный бланк с гербом Грюнинга, размашистой подписью директора и парой коротких строчек о необходимости присутствия родителей «в связи с тревожными обстоятельствами».       — Я, конечно, предпочёл бы решить этот вопрос без лишнего шума, но раз уж гимназия проявляет инициативу…       Дан обеспокоенно поёрзала на кресле и сжала лист. Значит, руководство наконец начало что-то предпринимать?       — Ты что-то об этом слышала?       Она молча мотнула головой, но пальцы, сжимавшие лист, задрожали ещё сильнее. Под дрожью скрывалась боль, просыпающаяся почти каждый раз, когда тело наливалось напряжением. Следы от хлорки давно зажили, но превратились в лакмусовую бумажку для любого стресса: стоило Дан перенервничать (в основном в присутствии отца), как старые ожоги начинали зудеть.       — Совсем ничего? — напирал отец с, как ей показалось, недоверчивым хмыканьем. — Кажется, пропало несколько «оленей», а у Рыси и Оленя много совместных занятий. Ты же любишь совать нос в чужие дела. Тебе ведь всегда было интересно, что происходит там, где тебя никто не ждёт. Не так ли?       Он закурил вторую сигарету — недолгая пауза подарила Дан призрачную надежду на то, что эта речь остановится прямо сейчас и ей не придётся обливаться холодным потом от ужаса — и, подождав ещё полминуты, продолжил:       — Я помню, как ты таскала в комнату дохлых птиц, чтобы их «лечить». Помню, как читала письма, которые никто тебе не адресовал. Как подслушивала разговоры за дверью. Какая, казалось бы, мелочь — простое любопытство! А сколько из-за него потом было проблем, сама-то припоминаешь?       Дан вжалась в спинку кресла. Трость коротко стукнула об пол — раз, другой, третий, отбивая угрожающий ритм.       — Может, ты думаешь, что я не знаю, какая ты на самом деле? — В его голосе вдруг проступило что-то ласковое, отчего по спине побежал целый табун мурашек. — Ты всегда считала себя умнее других, потому что активно лезла туда, куда не стоило. И сейчас, наверное, тоже успела насобирать кучу… интересных фактов. Успела ведь, да?       — Н-нет, — пролепетала Дан. — Я вообще не понимаю…       — Да ладно тебе, Данте. — Отец буквально пропел её имя, растянув гласные. — Не заставляй меня вытаскивать из тебя каждое слово по отдельности. Рассказывай, что ты видела? О чём слышала? И с кем из несчастных «оленят», — он зачем-то повёл рукой в сторону окна, — уже подружилась? Ну же. Я жду.       Эрик, Ноа, которого больше нет, Виде, Яльмар, Миело — она могла бы сейчас перечислить их всех, и отец, возможно, на мгновение поверил бы, что все эти парни стали её друзьями. Ещё она могла бы сказать что-то вроде: «Ни с кем я не дружу, просто на занятиях иногда пересекаемся. Как их зовут — даже не запомнила» — и, потупившись, выслушать лекцию о важности «деловых контактов».       Оба эти варианта были наиболее разумными — и безопасными. Дан открыла рот, чтобы выдать безобидное враньё, но горло тут же разболелось сильнее, а перед глазами встало лицо Ноа, исчезнувшее в чёрном провале подвала.       — Я… Я ни с кем не… Я просто…       Слова путались и комкались, не желая складываться в предложения. Дан попыталась приподняться, чтобы выпрямить спину и продышаться, но вместо этого, наоборот, утонула в мягкой спинке кресла. В расплывчатой пелене были видны только тёмный силуэт отца, постукивающий тростью, и горящий кончик сигареты. В ушах зашумело, и Дан неожиданно услышала со стороны своё несвязное бормотание, в котором проскальзывали обрывки фраз про «яму в лесу», «чёрные балахоны» и жалобное «их уводят, а я ничего не могу». Она плохо понимала, что говорит, но никак не могла остановиться, а где-то на краю сознания мелькала одна и та же тревожная мысль.       Вот и всё. Я сказала. Теперь он знает.       — Выйди, — раздалось сквозь шум. Дан не сразу поняла, что это сказал отец — слова прозвучали ровно, без тени раздражения, но всё равно так, что воздух в кабинете стал плотным, почти осязаемым. Она перевела на него мокрые, ничего не видящие глаза. — Выйди, Данте. Сию минуту. Поговорим в другой раз.       Дан встала, шатаясь, схватилась за спинку кресла, край тумбочки, косяк двери — и вывалилась в коридор, не помня, как открыла дверь. В спину ударил холодный, подводящий итог жуткой беседы приказ:       — Приведи себя в порядок. Ты выглядишь жалко.       Она едва сделала два шага по коридору, когда чьи-то руки подхватили её под локоть, не давая осесть на пол. Дан дёрнулась, пытаясь вырваться, но силы резко закончились, и она безвольно повисла на чужом плече, хрипло дыша.       — Не трясись, Йенсен, я тебя держу. Давай вот тут остановимся, и ты успокоишься… Вот, аккуратно. Сядь и сделай глубокий вдох. Медленно.       — Ты кто? — просипела Дан, почувствовав под собой жёсткое дерево скамьи.       — Как кто? — изумился спаситель. — Генрих. Кто же ещё?       Она резко вскинула голову, вглядываясь в лицо, нависшее над ней. Брэндон виновато улыбнулся.       — Ладно, извини, плохая шутка. Это я. Ну чего ты опять так бледнеешь, а? Faen, Йенсен, смотри на меня, слышишь?       Присев перед ней на корточки, он нахмурился.       — Дыши со мной, окей? Вот так, вдох… и выдох. Давай. Я вижу, что ты можешь.       Дан судорожно кивнула, пытаясь подстроиться под его размеренное дыхание, и через несколько попыток плечи перестали трястись. Воздух начал поступать ровнее, шум в ушах понемногу стих.       — Вот так. Молодец, Даниэль, — похвалил Брэндон. — Может, ещё раз получится? И ещё?       Когда «сеанс восстановления дыхания» закончился, он плюхнулся рядом с Дан — как оказалось, они сидели в пустом классе, где осталось всего-навсего три одиноких скамьи — и с доброй усмешкой произнёс:       — Ни фига тебя мотает в последнее время! Слушай, это… Если у тебя что-то с психикой, то расскажи всем нашим, ладно? Подумаем, как тебе жизнь упростить… Главное, таблетки больше не глотай и с идиотами не связывайся.       Брэндон явно избегал вопросов о том, что случилось в гостевом кабинете, несмотря на то что его заметно распирало от любопытства. Дан вздохнула: делиться деталями разговора с отцом ей не хотелось.       — Ты можешь помолчать немного? — устало попросила она.       — Могу, — легко согласился Брэндон и, помолчав, добавил почти шёпотом: — Ничего, если я тут посижу? Или помешаю?       — Не помешаешь…       Брэндон кивнул и, подняв глаза, принялся разглядывать облупившуюся побелку на высоком потолке.       Где-то за стеной глухо ухнула труба, по коридору кто-то торопливо пробежал, и вокруг снова стало тихо. Дан принялась расчёсывать ладони, быстро смутилась и, зажав их между бёдер, украдкой покосилась на Брэндона — тот выглядел так умиротворённо, будто у них в распоряжении была целая вечность, которую можно было провести вот так, плечом к плечу, ни о чём не беседуя и просто рассматривая пятна на потолке и стенах.       Сколько прошло времени — пять минут или все двадцать, — она не знала, но Брэндон, видимо, всё же устав от тягучей тишины, как бы между прочим спросил:       — Слушай, Йенсен, а чай с шишками — это вообще съедобно? Или как можно сказать про напитки… Питьёво? — Он рассмеялся, крайне довольный своей незатейливой шуткой. — Меня Айлен им с самого заселения потчевать пытается, а я всё боюсь. Может, рискнуть как-нибудь?       — Мне кажется, им вряд ли можно отравиться…       — Ну, тогда точно попробую.       Они вновь помолчали.       — К тебе отец приезжал, да? У него проблемы с нервами? — спросил Брэндон вдруг. Дан напряглась, но он тут же замахал рукой. — Не отвечай, я просто предположил. У меня дядя такой — приедет, наорёт, а потом сам вспомнить не может, зачем вообще приезжал. Просто ездит сюда, чтобы пар спустить, прикинь!       — Мой знает, зачем, — глухо отозвалась Дан.       — Ну и ладно. — Брэндон пожал плечами. — Ты-то теперь здесь, а он — где-то там. Главное, что ты в порядке.       Она хотела сказать, что не в порядке, что внутри всё перевернулось, что она проговорилась отцу о том, что видела в подвале, и не знала, чем обернётся столь опрометчивая откровенность, — но вместо этого просто дёрнула уголком рта, изображая улыбку, и впилась ногтями в заусенец на большом пальце.       — Давай я провожу тебя до комнаты, — предложил Брэндон, поднимаясь. — А то на тебе лица нет. Если Айлен увидит — начнёт расспрашивать, и тогда уж точно не отмолчишься. Не говоря о том, что он заставит тебя выпить целый чайник шишечного чая вперемешку с чудодейственным средством бабушки Макгрегор…       — Я могу сам дойти.       — Можешь, — согласился он, протягивая ей руку. — Но я всё равно пойду с тобой. Отпускать товарища в плохом состоянии — не лучший выбор. Не парься, никто из комнаты не запишет тебя в слабаки только из-за того, что у тебя состояние викторианского ребёнка. Знаешь, как часто Луис в обмороки валится? Не сосчитать!       Дан позволила помочь себе встать. Вместе они двинулись по коридору, минуя гостевой кабинет, дверь которого была плотно закрыта. Дан невольно ускорила шаг, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться, но Брэндон спокойно взял её за предплечье и увлёк вперёд, заслоняя собой.       — Эй, — тихо сказал он, когда они свернули за угол. — Что бы там ни было — ты не один. Запомни.       Когда дверь комнаты двадцать пять замаячила впереди, Дан остановилась.       — Брэндон.       — М?       — Спасибо. За то, что… пошёл за мной. Если я правильно всё понимаю.       Он тепло улыбнулся.       — Без проблем, Йенсен. Мы же свои.       Она толкнула дверь, и привычный запах комнаты — пыль, старый табак, чай Айлена — накрыл её, словно одеялом.       Всё было на положенных местах. А она свернула куда-то не туда и теперь не знала, как вернуться обратно.