Глава тринадцатая. Опять не сегодня

      Спустя пару дней объявили о дате начала турнира, и весь Грюнинг сошёл с ума. Генрих рвал и метал: никто из его подопечных так и не достиг желаемого им уровня, и каждую тренировку Дан переживала кое-как, возвращаясь в комнату ни жива ни мертва. Каждый вечер она кулём падала на кровать и лежала, ни на что не обращая внимания, пока мышцы не переставало трясти. Большей частью домашних заданий пришлось пожертвовать, что, в свою очередь, грозило низкими оценками, о которых всенепременно докладывали отцу: несмотря на то что профессора и другие преподаватели так же яростно, как и многие студенты, болели за важность турнира, прощать пренебрежение к своим дисциплинам они не собирались.       Айлен, без устали жаловавшийся на бардак и непрекращающийся шум, наконец-то притих: у третьекурсников началась волна так называемых «преэкзаменов», проходящих за два месяца до основных тестов, поэтому он целыми днями пропадал в библиотеке и возвращался оттуда за полночь со стремительно увеличивающимися чёрными кругами под глазами, невнятно бормоча что-то про перевод древнеисландских саг и дифференциальное исчисление многомерных функций, причём с таким остервенением, будто от этого зависела его жизнь. Тревор ходил мрачнее тучи, постоянно о чём-то совещался с Оливером и отвечал всем, включая Брэндона, односложно, без привычной улыбки. Воздух в коридорах сгустился, пропитавшись адреналином и тем особенным напряжением, которое появляется только перед сгущающейся бурей.       На других факультетах кипели свои страсти. «Медведи» проводили на склонах по восемь часов в день, из-за чего даже обычно невозмутимый Йорген начал поглядывать в их сторону с плохо скрываемой тревогой — Дан видела это своими глазами, когда время тренировок «песцов» совпадало с совместными «пытками» студентов Рыси и Медведя, проводимых полным энергии Генрихом. И без того замкнутые, малозаметные «лебеди» и вовсе ушли в глухую оборону: в последнюю неделю никто из них, кроме вездесущего Августина, не показывался ни в холле, ни в столовой, ни в других уголках Грюнинга, где их редко, но всё же можно было увидеть.       Количество «оленей», к счастью, не уменьшилось, однако вести себя они стали ещё подозрительнее прежнего. Это не обошло стороной и беззаботного Эрика: впервые за всё время он не язвил, не шутил и не пытался сорвать спаренное занятие, а молчал, уставившись в одну точку, и когда Дан попыталась его окликнуть, он вздрогнул и так резко встал, что стул с грохотом упал на пол. Извинившись сквозь зубы, он смахнул вещи в рюкзак, вышел и на урок больше не вернулся.       Дан вяло ковырнула ложкой остывшую манную кашу. Сегодня в Грюнинге был выходной — что-то там связанное с историей гимназии, в которую она не вникала, — но никого из учеников свободный день не радовал. В столовой стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь звоном приборов и редким покашливанием. Все сидели вполоборота, избегая смотреть друг на друга, и торопливо доедали неаппетитный завтрак.       — Не помешаю?       Подняв глаза, Дан увидела Оливера. Староста стоял с подносом в руках, и его вид — аккуратно причёсанные волосы, свежий галстук, никаких следов бессонницы — казался почти издевательским на фоне общей разобранности столовой.       — Нет, конечно. Присаживайся.       Оливер отодвинул стул напротив и опустился на него с каким-то мучительно-задумчивым выражением на лице. Он поставил поднос, но к еде не притронулся, только переставил чашку с чаем с места на место, словно не решаясь начать разговор.       — Как ты? — спросил он наконец.       — Нормально, — привычно соврала Дан.       Оливер кивнул, помолчал, а потом бросил короткий взгляд в сторону выхода, где, судя по мелькнувшим в поле зрения голубым волосам, только что скрылся Брэндон.       — Я слышал, у тебя были… сложности. С отцом.       Дан скрипнула зубами. Конечно, Брэндон всё рассказал старосте!.. Или Тревору, а тот уже передал Оливеру? Неважно. Она знала, что приятель сделал это не из желания навредить или обсудить чужие тайны, а, наоборот, чтобы предупредить тех, кто мог бы помочь (хотя бы задушевным разговором), но… Какие благие намерения бы ни двигали Брэндоном, она всё равно разозлилась, потому что уж кому-кому, а участливому Оливеру не надо было знать о её отце и проблемах с ним.       — Всё в порядке, — повторила она.       — Таблетки больше не принимал? — спросил Оливер в лоб.       Дан растерялась. После разборок с «песцами» у неё осталось две таблетки, к которым она долго не решалась притронуться, но в конце концов проглотила как раз сегодня утром, чтобы перестать бояться чужих теней и собственной слабости.       — Нет, — ответила она и, заметив, как староста нахмурился, добавила: — Честно. Ни разу.       — А как подготовка к турниру?       Дан усмехнулась.       — Тоже честно ответить? Никак. Я падаю, Генрих злится и орёт, я встаю и снова падаю… И так по кругу. Он говорит, что я даже не пытаюсь, но я правда стараюсь. Просто… не получается. Наверное, я и сноубординг всё же совсем несовместимы.       Она ожидала, что Оливер, обычно не скупящийся на поддержку, скажет что-то вроде «всё получится» или «главное — участие» (а ещё лучше — разрешит не участвовать в турнире), но он со вздохом ответил:       — Генрих не злится просто так. Если он до сих пор не выгнал тебя из команды, значит, видит что-то, чего мы все не замечаем.       — Очень сильно сомневаюсь…       — Да ладно тебе, Йенсен. — Оливер взял чашку, сделал глоток и откинулся на спинку стула. — Нормально всё будет. Главное, чтобы обошлось без таблеток. А с остальным… разберёмся.       — Ага, разберёмся, — язвительно согласилась Дан. — Если я провалюсь на турнире, меня всё общежитие ногами отпинает.       — Никто тебя не отпинает! Мы же не звери какие-нибудь. Ну, по крайней мере, не «медведи», — пошутил староста.       Они недолго поговорили об отвлечённых вещах: Оливер поделился историей о том, как его младшая сестра, которой недавно исполнилось двенадцать, во время прошлых недолгих каникул решила, что он попросту обязан научить её играть в шахматы, потому что «старший брат должен быть полезным». Оливер, по его собственным словам, отнёсся к задаче со своей серьёзностью: достал книги, потратил пару вечеров на подробные объяснения и показал на практике, как нужно играть.       — А она на третьей партии взяла и поставила мне детский мат. Честно, я даже не заметил, как это случилось, и почувствовал себя так, будто провалил главный экзамен в жизни… «Оливер, ты безнадёжен, — передразнил он сестру писклявым голоском. — Иди лучше чай грей!»       — И что, больше не играете? — сочувственно спросила Дан.       — Она меня учит, — вздохнул Оливер. — Как и все остальные, я крайне редко бываю дома, но когда удаётся вырваться из Грюнинга, несколько часов приходится тратить на эти уроки… Сестра говорит, что я быстро стану из посредственного игрока чемпионом, если перестану тупить. Я, кстати, так и не понял, когда и как она успела научиться играть так хорошо. Мать с гордостью говорит, что это гены, а я подозреваю, что она просто смотрит какие-то видео в интернете, пока я тут в гимназии кисну… А потом делает вид, что ничего не умеет, чтобы надо мной поиздеваться.       Он хмыкнул, допил чай и поставил чашку на поднос.       — Ладно, пойду. Надо поговорить с завхозом о снаряжении для нашей команды.       Они распрощались, и Дан, взглянув на окончательно потерявшую вид кашу, понесла тарелку к стойке с грязной посудой, за которой суетились кухонные работники с марлевыми масками на лицах. Двое из них затеяли шутливую драку: сначала они толкали друг друга плечами, а спустя полминуты начали бегать из угла в угол, размахивая испачканными кашей черпаками.       — А я победил! — хвастливо воскликнул один хриплым, сбивчивым голосом нездорового человека. — Слышишь, Аурсайтль?       Тарелка выскользнула из дрогнувшей руки Дан и упала на пол. Каша, на секунду показавшаяся ей живой, тревожно вдохнула, раздув влажные бока, и застыла на полу неаккуратным комком.       Пропустив мимо ушей гневный окрик одного из кухонных работников, Дан выскочила из столовой, едва не сбив с ног «песца», шумно хлюпающего носом.       А я победил! Слышишь, Аурсайтль?       Тот ли это Аурсайтль, который открыл решётку подвала? Мог ли обычный работник кухни быть одним из «чёрных балахонов»?..       Наверняка. Имя слишком редкое, и маловероятно, что в Грюнинге есть целых два Аурсайтля. Значит, он — в самом деле член процессии, утащившей Ноа и избитого «песца» куда-то под здание гимназии.       А если так…       — Что мне с этим делать?! — не удержавшись, выкрикнула Дан вслух.       Несмотря на энтузиазм и приливы храбрости, она не понимала, как направить их в нужное русло — и стоит ли вообще. Пока всё шло против неё: Генрих ни на секунду не спускал с подопечных глаз во время тренировок, поэтому улизнуть в лес, чтобы проверить, осталась ли там яма с мясом, никак не получалось; намёков на личности «балахонов», терроризирующих общежитие Оленя, так и не нашлось; а от воспоминаний о странных вопросах отца и собственном глупом признании хотелось исчезнуть. Вдобавок к этому всему Дан донимало противное глухое ощущение, что она топчется на месте, что те нити, которые ей едва удалось ухватить, ведут не к разгадке тайн Грюнинга, а в подвал, из которого она точно не выберется, даже если всего-навсего с осторожностью заглянет за дверь.       А ещё… Дан пугала саму себя, причём куда больше, чем прежде. С одной стороны, она была той, кто тряслась перед отцом и проваливалась в истерику, едва услышав яд в его словах; а с другой — та, кто стремилась вновь залезть в яму с трупами, отыскать всех «чёрных балахонов», причастных к исчезновению студентов, смело встретиться лицом к лицу с угрожающим гимназии кошмаром, — а наутро встать и пройти этот путь заново.       Скорее всего, именно двойственность и помогала ей держаться — и играть роль Даниэля, странноватого, но умеющего порой заступиться за себя сына небезызвестного Аскольда Йенсена. Она казалась ей единственной опорой, за которую можно было ухватиться в Грюнинге, причём по большей части потому, что Дан точно знала, какое событие стало причиной её внутреннего разделения, несмотря на то что упорно старалась вытолкнуть его из памяти.       Айзена больше нет. Теперь тебе придётся справляться за двоих.       И она справлялась. Потому что так было нужно.       Дан прижалась к стене, пропуская мимо весело гомонящую толпу второкурсников Рыси. «Интересно, найдётся ли среди них кто-то, кто бы меня понял? — подумала она. — Тот, кому пришлось пережить нечто подобное?»       Вряд ли. Подобное не может выпасть на долю четырёх людей сразу.       Погрузившись в прострацию, Дан механически дошла до раздевалки, переоделась и взяла свой видавший виды сноуборд из шкафчика. На удивление, Генрих не говорил о том, что сегодня будет тренировка (видимо, даже у него порой находилось, чем заняться в выходной, помимо сноубординга), однако Дан всё равно поплелась на склон: возвращаться в комнату не хотелось, равно как и торчать где-то в библиотеке, оранжерее или «в гостях» у приятелей с других факультетов. Оставалось только кататься, прорывая дорожки в снегу носом, пока тело не начнёт разрываться от усталости.       За гимназией, как раз в том месте, где Генрих без устали гонял своих жертв, уже принялись возводить временные трибуны и ограждения, но некоторые спуски оставались нетронутыми. Дан махнула рукой товарищам по несчастью, решившим вымотать себя перед турниром, как и она, и наклонилась, чтобы защёлкнуть крепления.       Позади замаячила тень. Чья-то ладонь аккуратно потрогала её за плечо.       — Найдётся минутка, Йенсен?       Дан обернулась. Брэндон поправил шапку, из-под которой выбивались лохматые, начавшие терять насыщенность волосы, и негромко сказал:       — Я тебя не задержу. Слушай внимательно. Тревор просил передать, что после турнира вам надо будет поговорить. Он сказал, что всё расскажет. Ну… Всё то, о чём знает.       Она опешила.       — О чём?       — Не знаю. — Брэндон пожал плечами, но по тому, как он на миг сжал губы, Дан поняла: знает, но не скажет. — Сказал, чтобы ты не лез ни во что до турнира. И да… Есть ещё кое-что.       Он огляделся.       — У вас уже были занятия с Хаммареном?       — Одно, — кивнула Дан. — Но… Он-то тут при чём?       О Хаммарене, преподавателе философии, истории религий и этики, который появился в Грюнинге совсем недавно в качестве замены ушедшего на пенсию профессора, сразу же начали ходить неприглядные слухи. Самая распространённая молва, которую активно передавали в коридорах и столовой, связывала его с близнецами Августом и Августином: якобы Хаммарен не просто давал им дополнительные занятия, а приглашал к себе в неурочные часы, и после этих встреч близнецы избегали смотреть в глаза даже друг другу. Дан, впрочем, никак не могла понять, по какой причине подобная «честь» выпала именно им: вечно хохочущие и подшучивающие над всеми проходящими мимо студентами Август и Августин ничуть не изменились, и заподозрить их в какой-то преступной связи с преподавателем было попросту глупо.       А теперь и Брэндон, вместо того чтобы объяснить хоть что-то, заговорил о Хаммарене — и это показалось Дан настолько неожиданным, что она не на шутку растерялась и захлопала ресницами. Она ожидала услышать что угодно: про подвал, про «балахоны», про то, почему Тревор молчал так долго и почему решил заговорить сейчас... Но уж точно не про нового преподавателя, который при всей своей эксцентричной внешности, больше подходящей исполнителю северного готического рока, наверняка являлся обычным эксцентричным учёным, каких в Грюнинге хватало.       — Да так, — загадочно ответил Брэндон. — Думаю, об этом Тревор тоже расскажет. В общем… Пожалуйста, отнесись ко всему серьёзно и ни во что не влипай.       — Может, хоть немного объяснишь?.. — начала Дан, но он перебил её:       — Потом. После турнира. Давай, тренируйся, а то Генрих тебя с потрохами сожрёт, если «рыси» опять на последнем месте окажутся!       — Так-то он не рад будет, если случится чудо и мы «медведей» столкнём с первого места… — пробурчала она.       Брэндон улыбнулся и, отправившись к Грюнингу, быстро затерялся среди строительных лесов и штабелей досок, которые рабочие сколачивали в каркасы будущих трибун. Внизу сновали люди в оранжевых жилетах, выверяя разметку трассы. Дан осталась одна: другие студенты занимались в отдалении, попеременно падая и громко хохоча.       Холодное солнце придавало снегу желтоватый оттенок, а длинные тени от лесов ложились на склон полосами, напоминающими прутья клетки. Дан задумчиво перевела взгляд на сугробы, лежащие вдоль ограждения, — они доходили ей чуть ли не до подбородка и казались плотными, твёрдыми, утрамбованными пронзительным ветром.       Вдруг ноздреватая льдистая корка негромко хрустнула, и из-за ближайшей снежной глыбы вышел Свен Хюитфельд, на лице которого застыло уже знакомое Дан выражение — смесь вины, наигранного удивления и лёгкого испуга.       — Привет! — поздоровался он. — Привет, — нехотя отозвалась Дан, в последнюю секунду проглотив язвительное «Свенке».       С той ночи у «оленей» в их общении что-то сломалось. Конечно, без доказательств у неё не было причин связать Свена с «чёрными балахонами», поскольку имя Свенке могло принадлежать кому угодно; однако и доверять однокласснику по-прежнему у Дан уже не получалось. Каждый его вопрос, жест, бодрое «привет» и дружелюбная улыбка вызывали подозрения, и чем больше Свен обращался к ней с какой-то ерундой, тем больше она отстранялась от него, боясь наговорить лишнего.       — Я тут это… — Свен запнулся и одёрнул куртку. — Искал тебя, собственно. Хотел спросить про конспекты, а мне сказали, что ты на склоне. Вот я и…       Он махнул рукой в сторону гимназии, словно объясняя, как оказался в сугробе, но Дан заметила, как его взгляд скользнул по тому месту, где только что стоял Брэндон, и напряглась.       — Какой удивительный сегодня день! — фальшиво рассмеялась она. — Все меня ищут, чтобы о чём-то поговорить или о чём-то спросить!       — Это нормально, — отозвался Свен. — Мы же в социуме находимся, в конце концов! Вот и общаемся друг с другом постоянно…       Дан прищурилась.       — И долго ты в этом сугробе сидел?       — Да буквально минуту. Увидел, что ты с кем-то разговариваешь, думал, помешаю, поэтому и спрятался. А потом вы закончили, и я…       Свен продолжил болтать, а Дан отвернулась, чувствуя, как недоверие к однокласснику начинает разрастаться. Ей хотелось верить, что он здесь случайно, что его испуганно-виноватое лицо — всего лишь реакция на неловкость, а не на то, что он мог услышать. С другой стороны… Что Свен мог услышать, чтобы выглядеть вот так?       Дан склонила голову набок. Что-то не давало ей расслабиться, какая-то мелочь, которую она никак не могла ухватить.       — Слушай, Свен, — сказала она. Тот замолчал и вопросительно нахмурился. — А как тебя называют дома?       — В… в смысле?       — В прямом. — Дан надвинула капюшон на глаза и пояснила: — Ну, мама, папа, бабушка, дедушка и все остальные. Как тебя называют, когда не надо казаться взрослым?       Покрасневшие от холода щёки Свена стали ярче.       — Э-э-э… Винни.       — А я думал, что Свенке. Конспекты дам потом, сейчас надо тренироваться.       Дан поправила сползающие перчатки и, даже не взглянув на Свена, оттолкнулась от края склона. Сноуборд послушно скользнул вниз, набирая скорость, и ветер тотчас принялся хлестать по лицу, сбивая с ресниц налипший снег.       Она и не заметила, как без единой ошибки и падения пролетела всю трассу, и, затормозив у очередного ограждения, с удивлением посмотрела на преодолённый путь. И почему именно сейчас рядом не оказалось Генриха, которому так и хотелось утереть нос? Или ей повезло как раз потому, что его здесь нет?..       Дан гордо заулыбалась, но тут же скисла. Никакой гарантии, что ей удастся повторить этот успех, когда на склоне появится Генрих со своим ледяным взглядом и требовательным окриком, не было. И не только Генрих, но ещё и противники с других факультетов и толпа зрителей…       Вздохнув, она сплюнула на снег и повернулась к лесу. Где-то там, за соснами, таилась мясная яма, однако проход к ней был загорожен штабелями досок, бетонными кругами и свежевырытыми траншеями непонятного назначения.       — Значит, опять не сегодня, — пробормотала Дан.       Но когда?       По окончании турнира? До признаний Тревора или сначала выслушать его? А может, вообще после экзаменов, чтобы ни на что не отвлекаться?        Так и не найдя ответ, она вернулась на склон и снова уверенно устремилась вниз.