Глава четырнадцатая. Турнир

      Открытие турнира вышло пышным, почти театральным, словно администрация Грюнинга решила на неделю превратить гимназию из закрытого учебного заведения с мрачной репутацией в обычную городскую школу. На трибунах теснились родственники студентов, репортёры с фото- и видеокамерами, преподаватели и высокопоставленные гости с охраной.       В отличие от других членов команды, Дан наблюдала за происходящим из небольшого окна раздевалки. Однако всеобщий восторг быстро ей надоел, поэтому она вернулась к более интересному занятию: уселась на скамью и в очередной раз попыталась убедить себя, что сегодня ей предстоит принять участие в обычной тренировке, просто чуть более многолюдной, чем обычно.       Ей почти удалось поверить в это — ровно до того момента, как за окном грянули аплодисменты, и чей-то восторженный вопль прорезал морозный воздух. Дан откинулась на спинку скамьи и уставилась в угол, к которому прилепился комочек паутины с одиноким высохшим комаром.       Сегодня она сделает всё, что может. А если не сможет — что ж, Генрих переживёт.       Или нет. Но думать об этом сейчас было себе дороже.       Дверь приоткрылась, и в щель просунулась огненно-рыжая голова Айлена.       — Йенсен, ты, главное, не нервничай, — сказал он с видом человека, который сам нервничал больше всех, несмотря на то что в турнире не участвовал. — Нервами хорошего результата не добьёшься, ты в курсе?        — Я и так его не добьюсь, — буркнула Дан.       — Ну, если будешь доставать себя возможной неудачей, то провалишься ещё на старте. — Айлен помолчал, потом добавил теплее: — Во всяком случае… удачи тебе. Веди нас к победе.       — Уж я-то приведу…       Айлен сказал в ответ что-то невнятное и скрылся. Дан повела затёкшими плечами. Грудь саднило при каждом вдохе, колени неприятно пульсировали, напоминая о падении на финальной тренировке, когда она неудачно приземлилась после поворота. Она вытянула правую руку: пальцы тряслись, а на указательном и большом, у основания ногтей, чернели корочки, оставшиеся от сорванных за последние дни заусенцев.       Вчерашний день отметился не только болезненным приземлением. Когда все приготовились расходиться, Дан поймала на себе несколько испуганных взглядов и, машинально коснувшись носа, поняла, в чём дело: вся нижняя половина лица была залита кровью, а она даже не обратила на это внимания.       Помог, как ни странно, Генрих: он буквально подскочил к ней, отработанным движением зажал переносицу и стоял рядом, пока кровь не остановилась. Дан показалось, что он посмотрел на неё с беспокойством, но она быстро отмела эту мысль: поверить в то, что Генрих мог искренне за кого-то тревожиться (а уж тем более за неё), получилось бы лишь у человека, совсем лишённого связи с реальностью.       — Ты долго ещё здесь собираешься торчать? — Дверь распахнулась снова, и в раздевалку заглянул взмыленный Брэндон. — Все уже готовятся к старту. Тревор рвёт и мечет. Лучше лишний раз его не нервировать. Давай, Йенсен, не беси, поднимай задницу!       — Уже иду, — вздохнула Дан и подхватила доску.       Ветер выл так, что закладывало уши, но никого из бушующих болельщиков это не смущало. У старта были разбиты яркие палатки, предназначенные для ожидающих своей очереди подгрупп. Трибуны пестрели флагами факультетов: бело-чёрные — Медведя, бежево-коричневые — Рыси, сине-серые — Песца, зелёно-коричневые — Оленя и белоснежные с золотом — Лебедя. Больше всех бесновались «медведи» — они размахивали огромным полотнищем с нарисованной мордой белого медведя и громогласно скандировали что-то про свою исключительность.       Первыми к краю склона вышли старосты, и Дан вместе с парочкой товарищей с любопытством выглянула из палатки, чтобы на них посмотреть. Генрих стоял, широко расставив ноги, и презрительно усмехался. Йорген курил с безразличным видом, а Габриэль-Нарцисс, закутанный в белоснежный пуховик с меховой оторочкой, буквально переливался в лучах низкого зимнего солнца — из палатки прекрасно было видно, как он грациозно поправляет выбившийся локон и время от времени поглядывает в карманное зеркальце.       А вот Оливер и Ромео выглядели иначе. На скуле Оливера красовался приметный синяк, лицо осунулось, а Ромео казался живым мертвецом: в просторной тяжёлой куртке он выглядел нелепо, как тонкая палка, засунутая в пустой мешок, под глазами залегли такие глубокие тени, будто его несколько недель держали в сыром подвале без света. Почему-то почувствовав неловкость, Дан поспешно отодвинулась от выхода.       Она слышала и гимн школы, и долгий протяжный вой сирены, возвещающей о старте, и шумные крики публики, но ничего из этого не пробуждало в ней желания совершить подвиг. Этого нельзя было сказать об остальных членах команды Рыси: возглавляемые Брэндоном, они столпились у входа в палатку и что-то ободряюще кричали вслед Оливеру. Тревора среди них не было — он готовился к выходу во второй пятёрке.       Дан прикусила губу. Несмотря на напутствия Айлена, она нервничала. Не столько из-за баллов — она знала, что набрать их у неё всё равно не получится, —сколько из-за обещания Генриха. Он сказал, что в случае неудачи «влетит всем, кто не постарался ради факультета», причём таким тоном, что все поняли: угроза будет исполнена. К собственному ужасу, Дан, воспитывавшаяся в строгости с упором на идеальность, находила его помешательство на дисциплине и результатах привлекательным, но запрещала себе об этом думать, решив сконцентрироваться исключительно на страхе перед неизбежным провалом.       Воздух снаружи взорвался овациями. Кричалки «медведей» стали громче, кто-то сорвался на истеричный визг. Команда Рыси разочарованно вздохнула. Дан прислушалась к невнятному голосу из динамика — результаты объявили так неразборчиво, что она поняла только одно: победитель — Генрих.       Через минуту в палатку просунул голову третьекурсник Элиот.       — Генрих прошёл трассу с большим отрывом. Быстрее всех, — выпалил он. — Второй — Йорген, третий — Габриэль.       — А Оливер? Ромео? — спросила Дан, хотя ответ был вполне очевиден.       — Мы на своём положенном четвёртом, — мрачно пошутил Элиот. — А Ромео… споткнулся. Прямо на середине трассы. По уши в снег закопался.       Он помолчал, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал и выскользнул наружу.       Дан задумчиво подперла щёку рукой. Она бы просидела так до самого своего выхода, если бы не голоса товарищей, зовущих её посмотреть на то, как трассу будет преодолевать Тревор — сноубордистский маэстро их факультета. Потянувшись, она застегнула молнию до самого подбородка и вышла на мороз.       Внизу, у финиша, толпа студентов скакала вокруг сияющего Генриха, хлопая его по спине с такой силой, что любой другой на его месте давно рухнул бы в снег. Недалеко в стороне застыл Ромео. Он сидел на корточках, уткнувшись лицом в согнутые колени, а растрясти его пытались не сокурсники, а парочка добродушных «лебедей» в ослепительно белых куртках. Дан увидела, как Оливер отбросил доску в сторону и, шагнув к нему, протянул руку. Ромео дёрнулся, грубо оттолкнул его и отвернулся.       Дан отвела взгляд. Ей стало жаль старосту Оленя — в Грюнинге поражение было хуже смерти.       Потому что смерть хотя бы не требовала продолжать жить среди тех, кто видел твоё падение.       После сигнала со склона сорвалась следующая пятёрка. Дан проследила за тем, как Тревор мастерски вырвался вперёд. Его движения были натренированными и плавными, каждое переложение веса и каждый поворот корпуса казались отточенными до автоматизма, будто доска была продолжением его тела. Тревор вписывался в дуги без видимых усилий, а скольжение, с которым он это проделывал, являлось чистым отражением той холодной, в чём-то пугающей уверенности человека, который точно знает, что делает.       А затем Дан не поверила своим глазам.       Тревор судорожно дёрнулся и резко ушёл в сторону. Доска ушла из-под ног, вывернувшись под немыслимым углом, и он, перевернувшись через голову, грузным кулём рухнул в снег, взметнув в воздух облако ледяной крошки. Тело замерло в абсолютно нечеловеческой позе — одна рука вывернута назад, нога согнута под неестественным углом, шлём отлетел в сторону, а капюшон сбился набок, открывая мгновенно побелевшее лицо.       Толпа ахнула. Этот звук — единый, протяжный, похожий на выдох огромного животного — прокатился над трибунами и затих, сменившись тишиной. Тишиной, в которой было слышно, как ветер гонит позёмку по склону и как наверху всё ещё звучит музыка из динамиков.       — Зовите медиков! — пронзительно крикнул один из зрителей. — Срочно!       Кто-то из подкованных в первой помощи «медведей» — кажется, Эдвард — бросился к Тревору, но его остановил окрик Генриха. А потом из-за ограждения, где ещё минуту назад никто не стоял, появился профессор Хаммарен. Он с завидным спокойствием склонился над Тревором, и его длинные пальцы замерли у шеи, проверяя пульс. Дан видела, как он кивнул подбежавшим медикам и как его ладонь ухватилась за плечо Брэндона, который рвался к другу, неразборчиво крича.       Толпа гудела. Слева раздавался плач, справа — крик с требованием немедленно остановить турнир, а с центра трибун доносилось повторяемое кем-то имя Тревора, словно это лучше медицинской помощи могло помочь ему встать и убедить всех в том, что он цел и невредим.       Но он не вставал.       Снег вокруг Тревора темнел, впитывая в себя кровь, которая ни при каких условиях не должна была оказаться на подготовленной для турнира трассе. Один из медиков покачал головой — не то от усталости, не то от безнадёжности, — и внутри у Дан всё оборвалось.       Перед тем как Тревора на носилках унесли со склона, казалось, прошла целая вечность. Брэндон побежал следом, расталкивая зевак локтями. Генрих, застывший у финиша, проводил его долгим взглядом и, словно ничего не случилось, махнул рукой судье. Подхватив громкоговоритель, тот объявил: «Следующая пятёрка — на старт!»       — Не может быть… — пробормотала Дан. — Так же нельзя…       Но её, конечно, никто не услышал.       Турнир продолжился. Новая группа сноубордистов выстроилась у края склона. Стартовый сигнал прорезал морозный воздух, и доски лихо сорвались вниз, как раз туда, где ещё десять минут назад лежал Тревор с вывернутой рукой и кровавым пятном под головой. Где-то в толпе снова зааплодировали — негромко, неуверенно, но зааплодировали, и хлопки прозвучали как пощёчина, издевательство над только что случившейся трагедией.       Дан отпрянула от шатающегося ограждения. Фигуры людей, флаги, заснеженные ели и сосны сливались в одно грязное пятно, которое то приближалось, то отдалялось, как в кошмарном сне.       Оставаться здесь, среди зрителей, старательно делающих вид, что всё в порядке, Дан не могла: её затошнило, а в глазах закипели слёзы. Она развернулась, протолкнулась через собравшихся у ограждения членов команд и побрела прочь, в обход трибун. Там, за временными постройками, груды досок и бетонные блоки громоздились друг на друга, образуя узкие проходы, внутри которых сильно пахло свежей стружкой и машинным маслом.       Уткнувшись носом в шарф, Дан свернула за штабель грубых неструганых досок с острыми краями и оказалась на протоптанной кем-то дорожке недалеко от леса. Здесь наконец-то стало тихо — лишь периодически сквозь ветер до неё долетали обрывки слов из динамиков. Снег был здесь почти нетронутым, только узкая тропинка, на которой она стояла, уходила вперёд, петляя между сугробами. Дан прижалась спиной к доскам и закрыла глаза. Она не знала, что сейчас поможет ей больше — забыться или, наоборот, прокрутить в голове момент падения Тревора столько раз, чтобы запомнить все мельчайшие подробности и понять, было ли это падение случайностью или…       Или частью чьего-то жестокого плана.       Дан чихнула, потёрла нос и посмотрела на деревья. Впереди, метрах в пятидесяти, у самой кромки леса, двигалась фигура. Человек, одетый в чёрную рабочую куртку, был грузным, и с каждым шагом его ноги проваливались в сугробы по колено. Марлевая маска сползла на подбородок, открывая мясистое красное лицо с глубоко посаженными глазами.       Он тащил за собой что-то тяжёлое. Дан с опозданием поняла, что это тело — мёртвое (или почти мёртвое), еле-еле волочащееся по снегу. Человек споткнулся о корень, торчащий из-под снега, и громко чертыхнулся, после чего перехватил тело поудобнее — за ворот коричневого пиджака и ремень брюк — и понёс в лес.       К яме.       Сознание Дан дало трещину.       Реальность исказилась. Она смотрела на пиджак, явно принадлежащий кому-то с Оленя, лохматые светлые волосы, некогда белые брюки —и видела Тревора. Тревора, которого недавно унесли в лазарет; Тревора, который никак не мог оказаться здесь, в противоположной от гимназии стороне; Тревора, которого бросят в яму, как испорченный материал…       — Нет… Нет, только не туда…       Дан рванулась вперёд, путаясь в собственных ногах. Снег летел в лицо, ветер завывал в ушах, но она продолжала бежать, потому что если это Тревор, если они его забрали, если она сейчас не успеет…       — Стой! — крикнула она, но ветер унёс её голос в сторону трибун. — Стой, я сказала! Оставь его!       Человек обернулся, взволнованно дёрнул маску вверх, закрывая нижнюю половину лица, и что-то глухо забубнил — то ли угрожающе, то ли оправдываясь, — но Дан, затормозившей совсем рядом, было на него плевать.       Мёртвым парнем оказался не Тревор.       Конечно, не Тревор.       Тревор получает помощь в лазарете, его спасли, он жив. Но этот парень…       Она сглотнула. Незнакомому «оленю», на лацкане пиджака которого осталась пара обломанных, но стойких сухоцветов, так не повезёт.       Он исчезнет в лесу, и никто, кроме неё и человека в маске, не будет знать о случившемся.       — Иди отсюда, ворона, — сипло прозвучало из-под марли. — Не до тебя сейчас.       Дан практически не услышала его слов. Она стояла, раскачиваясь взад-вперёд, как в отчаянной молитве, и продолжала упорно думать про Тревора, чтобы не пропустить в свой разум сказанное человеком в маске.       Это мог быть Тревор. Это почти был Тревор. И в следующий раз, возможно, будет, — а вместе с ним Брэндон, Эрик, Ромео, Айлен и все остальные.       Человек исчез в глубине леса, протащив тело «оленя» через колючие вечнозелёные кусты. Дан отступила к ближайшему голому стволу, чуждому среди высоких широколапых елей, и опёрлась о него плечом.       — ЙЕ-Е-ЕНСЕН! — послышалось позади. — ТЫ ГДЕ-Е-Е?       Дан обернулась. Из-за досок вылетел Айлен, который, заметив её, принялся подпрыгивать, размахивая обеими руками. Пёстрая вязаная шапка с дурацким помпоном едва держалась на растрёпанной макушке, а лицо даже издалека напоминало спелый помидор.       — ИДИ СЮДА! — снова заорал он.       Делать было нечего. Кое-как передвигая ногами, Дан приблизилась к Айлену и вяло спросила:       — Ну?       — Какое, на хрен, ну?! — выкрикнул он, тяжело, с присвистом дыша, и схватил её за рукав. — Твоя очередь! Тебя уже десять раз вызывали! Генрих совсем озверел! Он сказал, если ты не выйдешь через минуту, он сам тебя найдёт и спустит с лестницы вместе с доской! Давай быстрее!       Айлен дёрнул Дан к трибунам, но она не сдвинулась с места.       — Йенсен, — проговорил он, покачав головой. — Не дури. Нам всем тут херово, но чтобы вот так брать и уходить в лес посреди турнира… Куда ты собрался-то, а? Впрочем… Потом объяснишь! Сейчас надо возвращаться, блин! Если мы не поторопимся, Генрих нас обоих закопает! Давай, Йенсен, не тупи!..       Дан вылетела на старт, когда её имя, произнесённое раздражённым тоном, прозвучало из динамика вместе с весьма понятным предупреждением о дисквалификации, которая может последовать за неявкой. Генрих уставился на неё таким взглядом, что у неё подкосились колени, — удивительно, как она вообще удержалась на ногах и смогла подъехать к краю склона.       Короткий стартовый сигнал хлыстом ударил её по спине. «Если ты не можешь быть сильной — будь хотя бы полезной. Иначе зачем ты вообще нужна?» — некстати вспомнила Дан язвительное отцовское замечание.       Сжав зубы так, что заныли челюсти, она почувствовала, как внутренняя дрожь превращается в слепую решимость. Надо постараться быть полезной. Не для отца, вбившего ей в голову это правило, не для Генриха, движимого безрассудными амбициями, — а для Тревора, который вряд ли уже когда-то выйдет на старт, для Брэндона, наверняка вмиг потерявшего любовь к сноубордингу из-за трагедии, для перепуганного Айлена, для комнаты номер двадцать пять, для всего факультета…       Стартовый сигнал ещё не отзвучал в ушах, а Дан уже оттолкнулась, и доска послушно скользнула вниз, вбирая в себя её бесполезную ярость.