Глава пятнадцатая. Ворона в клетке

      Турнир закончился. После трёх этапов — утреннего слалома, дневного параллельного гиганта и командной эстафеты, растянувшейся на два с лишним часа — судья наконец озвучил результаты, перечисляя баллы факультетов в порядке возрастания.       Первое место, как и всегда, заняли «медведи». Их отрыв от второго места оказался невероятным — почти тридцать очков, и когда имя Генриха прозвучало в связке с гордым «абсолютный лидер личного зачёта», трибуны взорвались оглушительными криками и топотом. Сам Генрих, принимая кубок, не улыбнулся и даже не кивнул в знак благодарности: он стоял на пьедестале, засунув одну руку в карман куртки, и смотрел куда-то поверх зрительских голов.       Вторыми оказались «лебеди». Выходя на награждение, Габриэль-Нарцисс повернулся к трибунам, склонился в глубоком поклоне и тряхнул золотыми локонами, чем вызвал новый приступ истерического восхищения у публики. «Песцы» и «олени» поделили третье и четвёртое места с мизерной разницей в баллах. Йорген, который и без того ходил мрачнее тучи после того, как двое его подопечных по неизвестной причине не вышли на старт, бросил в сторону Ромео что-то резкое. В ответ Ромео, бледный, с поджатыми губами, качнул головой и отвернулся.       «Рыси» замкнули таблицу. Почти никакой реакции ни у зрителей, ни у самих студентов этот результат не вызвал: Оливер только кивнул судье, выражая согласие, а парочка первокурсников, расстроенно взвыв, мгновенно замолчали, когда окружающие их товарищи выразительно зашикали. Дан с трудом дождалась, пока объявят последние баллы, и побрела обратно в палатку.       Там она легла на жёсткую скамью, подложив под голову свёрнутую куртку, и уставилась в брезентовый потолок. На жёлтом свете, пробивающемся сквозь ткань, дрожали тени проходящих мимо людей. Их усталый смех смешивался с возмущёнными возгласами и гимном Грюнинга, который уже около десяти минут играл без остановки, волнами прокатываясь по склонам.       Дан почувствовала, как все события прошедших месяцев — Скрэк, яма в лесу, чёрные балахоны, разговор с отцом, падение Тревора, фигура, тащившая тело, — навалились на неё разом, придавив к скамье.  Она закрыла глаза, но перед ними всё равно стояло лицо мёртвого «оленя» и осыпавшиеся сухоцветы на лацкане его пиджака.       Живи пока, ворона.       «Что это значит? Что это, мать их, значит?» — обречённо подумала она и застонала, запустив пальцы в влажные волосы.       Никто, кроме неё и ещё нескольких человек, не знал о вороне. И эти несколько человек точно бы никогда не стали делиться столь мрачной тайной с толстяком в марлевой маске.       Тогда откуда он узнал?..       Тело сжала судорога. Хотелось закричать, разбить костяшки пальцев об пол и расцарапать себе лицо, чтобы стало хоть немного легче, но вместо этого она просто вцепилась в собственные плечи и шумно втянула носом воздух.       Вход в палатку распахнулся, и она вмиг наполнилась нестройным хором голосов. Дан не открывала глаз, но по обрывкам разговоров, хмыканью, хихиканью и прочим звукам поняла, что зашли почти все: Айлен, Макс, Луис, Оливер, другие члены команды и пара-тройка болельщиков с разных курсов, с которыми она успела пересечься до начала турнира.       — Давайте, рассаживайтесь побыстрее, — поторопил Оливер. — Ну, все сели? Могу начать?       Послышалось согласное мычание. Дан нехотя села и повела натруженными плечами.       — Ну что, — чересчур бодро произнёс староста, — надеюсь, никто не расстраивается? Мы старались, боролись, и это главное. Последнее место ничего не значит. Чести факультета мы не уронили.       Кто-то недовольно хмыкнул. Айлен пробурчал что-то про «который раз подряд».       — В конце концов, — продолжал Оливер, не обращая на них внимания, — спорт — это не всегда про победу. А про дух, единство и… — Он запнулся, подбирая слова, и закончил уже не так уверенно: — Про возможность стать лучше. Так что не вешайте носы. В следующем году обязательно получится.       Дан спрятала лицо в ладонях. Она знала, что Оливер сам расстроен, несмотря на то что мастерски не показывает этого, что он пытается сделать как лучше, что он искренне хочет всех подбодрить, — но сейчас, когда в лесу безвозвратно исчез ещё один студент, а Тревор очутился в лазарете в не самом лучшем состоянии, слова старосты казались почти оскорбительными.        Оливер замолчал на полуслове, когда полог палатки снова откинулся. Напрягшись, Дан подняла голову и с удивлением посмотрела на заглянувшего внутрь Эдварда.       — Дан… В смысле, Йенсен, тебя Генрих зовёт. Срочно.       Айлен сочувственно покосился на Дан, но ничего не сказал. Она вздохнула, быстро натянула куртку и, не глядя на товарищей, вышла наружу.       Эдвард ждал у входа, переминаясь с ноги на ногу. Дан подошла к нему, но спросить, куда нужно идти, не успела: он неожиданно шагнул вперёд, схватил её за плечи и притянул к себе. Она охнула.       — Ты с ума сошёл? А вдруг увидит кто? Сразу слухи пустят…       — Прости. — Эдвард отстранился. — Я просто… давно тебя не видел. Столько всего произошло, и я…       — Где Генрих? — перебила Дан. — Не думаю, что он будет рад, если мы задержимся.       — А, да. Пойдём.       Они обогнули временные трибуны и вышли на расчищенную дорожку, ведущую к боковому входу гимназии, за которым располагались факультетские раздевалки. Эдвард постоянно оглядывался, будто хотел что-то сказать, но упорно молчал, лишь изредка сжимая и разжимая кулаки на ходу.       — Ничего не хочешь спросить? — проницательно уточнила Дан, устав наблюдать за его мучениями.       — Спросить? — отрешённо переспросил он. — Вообще-то хочу.       — Опять будешь допытываться, не планирую ли я броситься на шею отцу и начать умолять его забрать меня домой?       — Нет. — Эдвард остановился, но смотреть на неё не стал. — Просто подумал узнать, как у тебя дела. Выглядишь…       Дан безрадостно засмеялась.       — Ужасно, да?       Он даже не улыбнулся.       — Не ужасно. А как… сама не своя. И дело далеко не в проваленном турнире и не в учебной загруженности, это я точно могу сказать. Ты же… ничем не поделишься, да?       Невольно отметив робкую надежду, с которой Эдвард произнёс последнюю фразу, Дан подтвердила:       — Не поделюсь.       Он помолчал, кусая губу, потом всё же решился:       — Это из-за того… Ну, тогда? Ты до сих пор мне этого не простила, да?       Дан передёрнулась. Раньше Марин редко приводила Эдварда в гости к Йенсенам, но когда это случалось, отец неведомым образом держался и относился к Дан так, что его поведение вполне можно было назвать «нормальным». Но в один из вечеров жестокая натура Аскольда всё же проявилась, и он беспричинно заставил её пройти через такие мучения, что воспоминания о произошедшем до сих пор делали больно физически.       Эдвард, который всегда и во всём помогал ей, видел это своими глазами.       И ничего не сделал.       Тогда Дан сказала ему: «Ты такой же, как он» и больше не разговаривала с ним почти целый год. Она понимала, что ожидать храбрых поступков от перепуганного подростка, боящегося Аскольда не меньше её самой, как минимум неразумно, — но никак не могла избавиться от жгучего чувства бесполезной обиды.       — Проехали, — ответила она и потянула на себя дверь. — Где Генрих?       — Я просто хочу, чтобы ты знала: если что-то случилось… или случится… ты можешь на меня рассчитывать. Даже если я ничего не понимаю, — вздохнул Эдвард, аккуратно тронув её за плечо.       — Где Генрих? — повторила Дан.       — В дальней раздевалке. Можешь заходить, он там один.       — Говоришь так, как будто это должно меня порадовать, — фыркнула она и нырнула в коридор.       Раздевалка для «медведей» оказалась просторнее, чем та, что была у Рыси, — с высокими потолками, длинными скамьями и рядами металлических шкафчиков, поблёскивающих в тусклом свете одинокой лампы. Пахло здесь потом — как и везде в Грюнинге, — хвойным освежителем воздуха, едким чистящим средством (его запах заставил Дан скривиться) и чем-то похожим на разлитый алкоголь, что, учитывая победу «медведей», было неудивительно.       Генрих сидел на скамье у дальней стены, положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Его куртка была расстёгнута, а на лице застыло выражение тяжёлой усталости, которое делало его похожим не на грозного старосту, а на обычного парня, которому всё надоело до зубовного скрежета.       — Закрой дверь, Йенсен, — велел он. — И садись. Есть разговор.       Дан послушно опустилась на скамью напротив.       — Ты опоздал на старт. Задержка на три минуты в любом нормальном турнире — это немедленная дисквалификация, а тебя не было целых десять. Знаешь, каких усилий мне стоило убедить судью, что ты — один из тех идиотов, что попросту испугались ответственности, и что я обязательно верну тебя на склон?       — Догадываюсь, — мрачно ответила она.       — И как ты объяснишь то, что тебя потянуло в лес?       Глаза Генриха сузились.       — Лес? — глупо переспросила Дан.       — Да, лес. Почему тебе захотелось пойти туда прямо во время турнира, о значимости которого я не раз напоминал? — Он выпрямился и, тряхнув отросшими волосами, зачесал их назад пальцами. — В другие дни ходи туда сколько хочешь, хоть жить там оставайся и сдохни от переохлаждения к чёртовой матери, но зачем нужно было делать это в такой важный момент?       — Я… — начала она и замолчала.       Сказать правду? Что она видела, как человек в маске тащит в лес бездыханное тело «оленя»? Что он назвал её «вороной»? Что она чуть не бросилась в погоню, забыв и о безопасности, и о каком-то там турнире?..       — Ну? — грозно спросил Генрих. — Давай, рассказывай, я слушаю.       — Мне показалось, что у кромки леса происходит что-то странное, — уклончиво ответила Дан.       — И с чего ты решил, что тебе надо в это влезть? Припёрло поиграть в героя? Заслужить чужое одобрение?       — Вовсе нет! Там было кое-что…       — То, что тебя не касалось, — проницательно закончил Генрих. Он поднялся и принялся расхаживать взад-вперёд по раздевалке, заложив руки за спину. — То, что тебе, вероятнее всего, не следовало видеть, да, Йенсен? Я прав?       Дан вскочила, и кулак сам собой взметнулся вверх и тотчас же замер в воздухе, не найдя цели, на которую можно было обрушиться. Не совсем понимая, что делает, она подскочила к ближайшему шкафчику и со всей силы ударила по нему. Потом ещё раз, и ещё. Металл глухо загудел, с гладкой ручки слетела картонка с эмблемой Медведя, но Дан не останавливалась: она начала сильнее колотить по дверцам, измученно и злобно выкрикивая что-то бессвязное.       Генрих дождался, когда она переведёт дыхание, и с ледяной усмешкой произнёс:       — Закончил? Или мне подождать, пока ты ещё пару шкафчиков испортишь? У нас бюджет не резиновый, Йенсен. За это потом с твоего отца немало деньжат стребуют…       Он выдержал паузу, давая ей осознать услышанное, и спокойно добавил:       — Ну и зрелище. Почти герой Рыси, в истерике лупящий шкафы. Твой факультет может тобой гордиться.       — Да что ты вообще… — слёзно выдохнула она, но осеклась и снова забарабанила по шкафчикам, чувствуя, как немеют покрасневшие, уже покрывшиеся ссадинами пальцы.       Когда дышать стало совсем невмоготу, Генрих, многозначительно хмыкнув, перехватил её запястья и резко завёл за спину. Дан взвизгнула от боли и, дёрнувшись вперёд, стукнулась лбом о шкафчик, который так беспощадно избивала. Одной рукой Генрих держал её запястья, второй — стискивал шею, лишая возможности двинуться.       — А сейчас, Йенсен, ты перестанешь верещать и выслушаешь то, что я тебе скажу, — тихо сказал он ей на ухо. — Если ты хочешь выжить в Грюнинге — забудь. Не суй нос туда, куда не просят. Не задавай вопросов. Не бегай за тенями. Понятно?       — Отпусти!       — Отпущу, когда пообещаешь, что будешь осторожнее.       — Тебе-то какая разница!       Генрих ослабил хватку, и Дан удалось вывернуться — правда, предварительно ещё раз ударившись головой о шкафчик.       — Разница? Я не хочу, чтобы мои спортсмены попадали в лазарет с непонятными травмами или шлялись там, где запрещено уставом гимназии. Проблемы с дисциплиной портят статистику, а всё должно быть идеально. Хотя бы там, за чем слежу я.       Дан потёрла ноющее запястье.       — Я даже не с твоего факультета…       — Я говорю о моих спортсменах, — с нажимом повторил Генрих. — Те, кого я выбрал, должны вести себя подобающе. Это правило, Йенсен.       — Из устава гимназии? — огрызнулась она.       — Из моего личного устава. А он куда серьёзнее, чем гимназический. — Он покосился на её руки. — Иди в лазарет, попроси обработать ссадины. И запомни: если ты ещё раз полезешь не в своё дело, я каждый день буду таскать тебя на склон, чтобы у тебя не осталось времени на ерунду…