Дом

      Птица, принесённая с Пустыря, дрожала. Крыло висело плетью, на перьях запеклась кровь. Глаза — маленькие, блестящие, полные ужаса — беспорядочно метались по сторонам.       Она оторвала взгляд от окна и неторопливо повернула голову. Её лицо было умиротворённым, почти просветлённым — таким оно бывало в редкие часы затишья, когда болезнь чудом отступала, прежде чем вновь заключить её в тесную клетку беспамятства и полусмерти.       — Отпусти её, — одними губами сказала она.       — Но она умрёт! — срывающимся голосом возразил Кто-то второй.       — Да, умрёт. В любом случае. — Она осторожно коснулась пальцем вороньей головки. — Но если ты оставишь её здесь, умрёт не только она.       Кто-то второй замер.       — Я… Я не понимаю.       Её голос был ровным, без той безумной дрожи, что обычно проскальзывала в каждом слове.       — Понимаешь. Ты всегда понимаешь больше, чем говоришь, и больше, чем тебе кажется. Эта птица — не простая. И те, кто за ней придут, тоже не простые. Если она останется — они узнают о тебе. А если узнают — не оставят в покое.       — Кто — они?       Она не ответила. Только снова посмотрела в окно, где снег всё падал и падал, прилипая к окнам.       — Я соврала. Они всё равно придут, — с трудом проговорила она. — Я пытаюсь тебя уберечь, но совсем ничего не могу сделать. Как и тогда. Убери птицу, пока не стало поздно!       Кто-то второй прижал ворону к груди.       — Не отдам!       — Тогда хотя бы спрячь. Хорошенько спрячь, так, чтобы никто не нашёл. И никому не говори. Никогда. Обещаешь?       — Обещаю.       Она кивнула. Ясность в её глазах начала меркнуть.       — Иди. И запомни: если когда-нибудь увидишь чёрную птицу во сне — беги. Не жди, пока она заговорит.       Кто-то второй выбежал из спальни, сжимая в ладонях еле тёплое, пока ещё живое тело.       Ворона прожила месяц. А потом он нашёл клетку.       И всё пошло прахом.