Глава девятнадцатая. Приснилось?

      Дан не стала рассказывать Генриху всю правду по одной простой причине: несмотря на то что он буквально спас ей жизнь, она так и не убедилась в том, можно ли доверять ему на все сто. Для сомнений хватило осознания того факта, что Генрих не только знал о «масках» и «балахонах», но и общался с ними лично.       Поэтому о трупах и истинной причине её неудачного похода вниз она умолчала.       А вдруг он наводил их на самых слабых учеников? А вдруг сам участвовал в убийствах? А вдруг…       — Значит, ты случайно забрёл в подвал, — медленно повторил Генрих. — И, столкнувшись с неизвестными людьми в масках, настолько испугался, что спрятался от них в классе и сиганул из окна?       Дан кивнула и сказала:       — Мне показалось, что для тебя они не то чтобы неизвестные…       — Это не твоё дело.       Щёлкнув выключателем, Генрих скрылся в небольшой ванной, погремел какими-то вещами и вернулся в комнату с аптечкой в руках.       — Руки сам обработаешь? — буркнул он. — Или помочь?       — А?.. — Дан посмотрела на окровавленные ладони и осторожно согнула разбитые колени. — Да, точно…       В следующую секунду на порезы, оставленные острыми краями стекла, выплеснулась перекись. Она зашипела, смешиваясь с запёкшейся кровью, и по коже прошёлся жар. Дан дёрнулась.       — Терпи, — приказал Генрих, принявшись промывать раны ватным тампоном. — Сам виноват.       — Я и не говорю, что не виноват…       Генрих хмыкнул, но промолчал. Его пальцы двигались быстро и уверенно — было видно, что он делает всё это далеко не впервые. Дан заворожённо смотрела, как он отрывает бинт и закрепляет его на её руке — не слишком туго, но достаточно крепко, чтобы повязка не сползала.       — Готово, — сказал он. — Со второй справишься?       — Справлюсь, — буркнула Дан, взяв пузырёк с перекисью и новый отрез бинта. — Спасибо.       Качнув головой, Генрих отошёл к окну и засунул руки в карманы спортивных штанов. Дан, стараясь не смотреть на него, принялась обрабатывать вторую ладонь. Перекись снова зашипела, но теперь она была готова и даже не скривилась, быстро промокнув раны и наложив бинт.       — У тебя хорошо получается, — неожиданно сказал Генрих, не оборачиваясь.       — Что?       — Перевязываться. Не как новичок.       — Много практиковался, — ответила она, вспомнив, как в детстве тайком перематывала себе руки после уборки с хлоркой.       — По тебе и не скажешь.       Вдруг из кармана штанов Генриха появился телефон — кнопочный, крохотный, практически незаметный в темноте. Дан едва не проглотила кусок бинта, который по-прежнему держала в зубах, хотя удивляться было нечему: если уж первокурсник Свен Хюитфельд мог позволить себе иметь запрещёнку, то такой староста такого факультета — и подавно.       Он набрал номер, подождал несколько гудков и, не здороваясь, быстро произнёс:       — Áfram með smjörið.       В трубке что-то треснуло, пискнуло, и «разговор» был окончен.       — У тебя есть телефон? — вырвалось у Дан.       — У меня есть много чего, о чём ты не знаешь и никогда не узнаешь, — ответил Генрих, пряча мобильный обратно.       — Звучит интригующе…       — Сиди и молчи, Йенсен, — оборвал он.       — Может, я пойду? — робко спросила она. — Вряд ли меня где-то там караулят…       Глаза Генриха сверкнули сталью.       — Что непонятного в слове «сиди»? Останешься здесь до утра точно. А может, и до завтрашнего вечера.       Дан не стала спорить.       Минут через десять кто-то поскрёбся в дверь. Генрих отпер замок, рывком втащил в спальню юнца в идеально отглаженной форме и вновь повернул ключ. Дан с интересом уставилась на вошедшего, напоминающего неудачную копию старосты Медведя — жилистого, сутулого, с длинными руками, копной непослушных светлых волос и серыми глазами чуть навыкате. Его чуть смуглая кожа, необычная для здешних мест, казалась выбеленной северным солнцем, а мелкие веснушки, рассыпанные по лицу и шее, походили на бледные искры.       — Это Андрес Норман, — сказал Генрих. — Мой помощник. Он помогает мне не свихнуться.       От внимания Дан не ускользнуло, что на лице Андреса появилось выражение, которое обычно возникает у собак, когда их хвалят. Он зарделся, приосанился, нервно поправил и без того хорошо сидящий галстук и выпалил:       — Здравствуйте! — Его голова чуть склонилась, и он тотчас же выпрямился, словно боясь, что его сочтут недостаточно вежливым. — Я… пришёл помочь. Ты в порядке? Вижу, твои руки…       — Он всегда такой? — шепнула Дан.       — Какой? — не понял Генрих.       — Типа… Напряжённый.       Староста усмехнулся.       — Это он от усердия.       — Я и не напряжён, — быстро ответил Андрес и тут же поправился: — То есть… Я спокоен. Абсолютно.       Его пальцы в перчатках нервно теребили край форменной куртки, выдавая истинное настроение. В комнате повисла короткая пауза. Генрих принялся чертить что-то на обрывке бумаги. Андрес огляделся и многозначительно, с придыханием произнёс:       — Скоро наступит ночь под звёздами…       — На хера говорить об этом сейчас?! — взвился Генрих. — Я и без тебя об этом помню!       Он дёрнул несчастного помощника за плечо и сунул ему в ладонь записку. Прежде чем Андрес сжал кулак, Дан успела увидеть несколько чёрных линий, складывающихся во что-то похожее на руну.       — Туда и обратно, — приказал староста. — Быстро. Облажаешься — закопаю.       — П-понял!       Андрес отдал честь и ретировался. После того, как дверь за ним захлопнулась, Генрих ещё пару секунд стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам. Затем он завалился на кровать, заложив руку за голову, и сказал:       — Хочешь знать, почему Андрес такой?       — От усердия же?.. — с сомнением отозвалась Дан.       — Такое усердие не всегда проявляется само по себе. — Генрих зевнул. — Раньше он служил предыдущему старосте. Идиоту, который считал, что дисциплина — это когда подчинённые ползают на брюхе и не прочь поработать руками и ртом. Пришлось спасать. Не только Нормана, но и всех остальных тоже. Поэтому я и бросил вызов тому старосте, хотя изначально и не собирался биться за эту должность.       — Биться?       — Ты не знаешь? — Он залпом осушил половину смятой бутылки с водой. — На Медведе можно стать старостой одним способом: победить предыдущего в драке. Проигравший сам идёт к директору и сдаёт полномочия, победивший их перенимает.       Дан помолчала, переваривая услышанное.       — Но я пошёл дальше, — продолжил Генрих. — И добился исключения того придурка, а Андресу позволил продолжать прислуживать. Теперь он мой и делает всё, что я скажу, потому что иначе он уже не может. А ещё потому, что я единственный, кто впервые дал ему право выбора. Что думаешь, Йенсен? Такой ли я тиран, как обо мне говорят?       Она не сразу нашлась с ответом. С одной стороны, с ней разговаривал человек, который только что признался, что отбил у тирана перепуганного парня и тем самым спас его и других студентов от постоянного насилия. С другой — тот же самый человек не гнушался орать на своих товарищей на тренировках и распускать руки по малейшему поводу.       Генрих считал, что спас «медведей», но так уж ли сильно его «правление» отличалось от того, что было раньше?..       — А, ладно, — скучающе сказал он. — Можешь не отвечать. Не так уж мне и интересно. Давай, Йенсен, вали обратно в шкаф.       Дан встрепенулась. Боль в коленях стала совсем нестерпимой, поэтому её неуверенное «куда?» прозвучало хрипло и почти неразборчиво.       — Ты же не думал, что всю ночь будешь сидеть на моей кровати? — насмешливо спросил Генрих. — А класть тебя рядом с собой я тоже не собираюсь.       — Я могу поспать на полу… — пробормотала она. — Или вообще уйти к себе…       — Вали. В. Шкаф, — с расстановкой повторил он. — Или помочь?        Дан молча сползла с кровати и, прихрамывая, побрела к шкафу. Мысли бились о череп, требуя незамедлительных рассуждений, но тело более чем явно хотело отдохнуть, и она, решив не сопротивляться, закрыла глаза.       Сон пришёл сразу — тяжёлый, без сновидений, похожий на провал в тёмную пустоту. Сначала вокруг ничего не было, а спустя какое-то время Дан услышала голоса, пробивающиеся сквозь толщу обрушившейся на неё усталости.       — …враньё чистой воды. Раздражает, но винить за него сложно.       Это говорил Генрих. Второй голос — взволнованный, срывающийся на шёпот — принадлежал Андресу:       — Если они узнают, что Йенсен здесь…       — Не узнают. И не говори при нём и других лишнего.       — Но он уже...       — Заткнись.       В их беседу вмешался третий голос — принадлежащий взрослому мужчине и почему-то хорошо знакомый, но в то же время совершенно не узнаваемый.       — Тебе надо быть осторожнее, Генрих. Конечно, всем нам будет лучше, если с Дан ничего не случится, но ты перегибаешь палку и привлекаешь много внимания своим стремлением помочь…       — Это далеко не стремление помочь, — огрызнулся староста.       — Тогда веди себя соответствующе. И говори потише, иначе все наши усилия пойдут коту под хвост.       Беседа превратилась в невнятное бормотание, и в комнате снова стало тихо. Дан хотела позвать Генриха, чтобы напомнить о своём присутствии и узнать, кто пришёл, но язык предательски прилип к нёбу, не сдвинувшись ни на миллиметр.       — Можно остаться? — вдруг отчётливо услышала она робкий вопрос Андреса.       — Оставайся, — благосклонно разрешил Генрих. — Мне всё равно понадобится твоя помощь утром.       Кровать заскрипела. Дан натянула одно из одеял себе на голову и взмолилась, чтобы эта странная ночь закончилась как можно быстрее.

      ***

      Утром, когда Генрих распахнул дверцу шкафа и бесцеремонно потряс её за плечо, Дан уже не была уверена, что всё произошедшее ей не приснилось: настолько безумными казались воспоминания о побеге из подвала; но кровь, просочившаяся через бинты, затёкшая шея и тупая боль в коленях услужливо напомнили, что всё случилось на самом деле.        Да ещё и третий голос, который она так и не смогла узнать, засел в памяти, как заноза.        — Можешь выходить, — сказал Генрих. — Андрес проводит тебя к твоим.       Дан молча выползла из шкафа, чувствуя, как хрустят затёкшие суставы. Она посмотрела на Генриха, потом — на Андреса, который сидел на стуле, вытянувшись в струну. Больше в комнате никого не было.       — Кто приходил ночью?       Парни переглянулись.       — Никто, — ответил Генрих. — Тебе приснилось.       — Будешь чай или кофе? — захлопотал Андрес, но староста осадил его:       — Дай ему тёплой воды, и идите отсюда оба!       Андрес метнулся к тумбочке, налил воды из чайника в помятый пластиковый стакан и протянул Дан. Она сделала несколько глотков и с наслаждением зажмурилась, когда приятная теплота обволокла пересохшее горло.       — Надо повязки поменять, — тревожно заметил Андрес.       — В своём общежитии поменяет, — обрубил Генрих. — Не задерживайтесь!       — Ты вроде бы говорил, что мне придётся здесь до сегодняшнего вечера сидеть. — Дан непроизвольно стиснула стаканчик. — А теперь гонишь… Что-то поменялось за то время, пока мне снились голоса?       Вполне безобидный вопрос вызвал у старосты вспышку гнева. В его глазах полыхнуло что-то такое, от чего Дан попятилась к стене и выронила стаканчик. Генрих сделал шаг к ней, наступив на хрустнувший пластик, и прошипел:       — Я обязан отчитываться перед тобой, Йенсен? Подробно расписывать всё, что происходит в моей жизни, и всегда говорить только правду? Не дождёшься!       Он с размаху ударил кулаком по стене рядом с её головой. Штукатурка треснула. На пол посыпалась мелкая крошка. Андрес издал испуганный полувздох, но не посмел вмешаться.       — Ты никто, Йенсен, — зловеще продолжил Генрих. — Тебе давно надо было это понять. Повторяю правила специально для тебя: я говорю уходить — значит, ты уходишь. Без лишних вопросов, возмущений и сомнений. Усёк?       Дождавшись неуверенного кивка, он добавил:       — И да, не вздумай отлынивать от тренировок. Если я хоть раз тебя не увижу — пожалеешь.       — Турнир же закончился, — тихо напомнила Дан.       — Мне плевать. Будешь тренироваться, пока не сдохнешь.       Он отступил, провёл рукой по волосам, взъерошивая их, и отвернулся к окну.       — Вот теперь точно пора, — шепнул Андрес, кивнув на дверь.       Коридоры «медведей» были пустынными и какими-то выцветшими, несмотря на то что белоснежную краску, судя по витающему в воздухе запаху, нанесли на стены совсем недавно. Андрес шёл впереди, то и дело оглядываясь, и каждый раз, когда его взгляд падал на Дан, он виновато отворачивался, будто чувствуя вину за необоснованную агрессию своего старосты.       Когда натянувшаяся между ними неловкость достигла пика, а они достигли просторной рекреации, расположенной между общежитиями Медведя и Рыси, Дан тронула Андреса за плечо.       — Дальше можешь меня не провожать. Отсюда уж как-нибудь дойду сам.       — Да? — переспросил Андрес. — А, хорошо… Конечно. Если что-то понадобится, можешь…       — Не утруждайся, — буркнула Дан, помотав головой.       —  Тогда береги себя. И не забудь поменять повязки!