Глава 1

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, тягучим наплывом. Первым делом – запах. Не смола сосен, не запах сырой земли и пота, не металлический привкус крови на зубах. Травы. Сухие, тёплые, пахнущие мёдом и летом. И что-то ещё... что-то такое, от чего рефлекторно сжался пустой, выгоревший желудок, предательски пошевелившись. Травы. Лекарства Лагерь? Но нет. Сквозь щели в ставнях пробивался не отсвет костра, а ровный, тусклый свет дня. И потолок над головой был не полог палатки и не кроны деревьев, а грубые, но ровные балки. Тёплое, невероятно тяжёлое одеяло давило на тело. Он лежал. Не на земле. Не на хвое. На чём-то... мягком. Тело онемело, ватное, но разум, отточенный десятилетиями опасности, заскользил по фактам, как клинок по точильному камню. Чужая территория. Неподвижность. Ранен. Раздет. Он попытался двинуться – острая, знакомая боль в боку подтвердила последнее. Но боль была приглушённой, тупой, а не живой и рвущей. Перевязка. Чистая. И тогда он увидел её. Ту, что сидела у стола, склонившись над глиняной миской. Человечка. Девушку. Не эльфка. Полукровка? Просто... девушка. Вся его сущность, всё его существо, сжатое в многолетний боевой кулак, закричало об опасности. “Враг. Человек. Ловушка.” Он попытался привстать на локте, мышцы спины пронзила судорога от непривычного усилия, в висках застучало. Глаза застила чёрная пелена. Она услышала шорох. Обернулась. Вздрогнула сама, встретив его взгляд – острый, ястребиный, полный немой ярости и вопроса. Но не отпрянула. — Тихо, — её голос был тихим, но твёрдым, как ручей, бегущий по камням. — Не дёргайся. Рана разойдётся. Она подошла, и он инстинктивно отклонился назад, но сил не хватило даже на это. Она не тронула его, лишь протянула кружку. Деревянную, старую, но чистую. От неё парил тот самый травяной пар. — Пей. Медленно. Он не двинулся. Его взгляд скользнул с её лица на кружку, полный немого подозрения. Яд? Усыпление? Его бы это не удивило. Девушка поняла. Медленно, не отводя от него глаз, она поднесла кружку к своим губам и сделала маленький глоток. — Видишь? Ничего страшного. Просто иван-чай с мёдом. Тебе нужно пить. И тогда его рука, худая, с выпирающими костяшками и проступающими венами, дрожа, потянулась к кружке. Пальцы едва сжали ручку. Он отпил. Глоток. Горячая, сладковатая жидкость обожгла пересохшее горло, скатилась в пустоту желудка и застыла там тёплым, крошечным комочком. Это было так... неестественно. Так непривычно тепло изнутри. Он зажмурился, делая второй глоток, третий, пока кружка не опустела. Она забрала её и отошла. Он сидел, опираясь на трясущиеся руки, и чувствовал, как по телу растекается странная, чужая слабость — не от истощения, а от этого внезапного тепла внутри. Он почти не чувствовал боли, только огромную, всепоглощающую усталость. Прошло несколько минут. Может, больше. Он почти начал проваливаться обратно в забытье, когда запах ударил в ноздри с новой, невыносимой силой. Она стояла перед ним с миской. И это был не отвар. Пар поднимался от неё густой, жирной, мясной струйкой, смешанной с запахом лука, моркови, какой-то зелени. Бульон. Настоящий, крепкий, из птицы. И там, на дне, он мутно увидел кусочки... чего-то. Мяса? Овощей? Его мир, состоявший из голода, холода и боли, вдруг сжался до размеров этой глиняной миски. Он не мог отвести глаз. Его горло сжалось. Слюна, которой не было, казалось, годами, предательски наполнила рот. Это был запах из другого мира. Из мира до войны. Из детства. Она протянула ему миску и деревянную ложку. — Ешь. Только медленно, понемногу. Иначе будет плохо. Его рука дрожала уже не от слабости, а от чего-то другого. Он взял ложку с видом человека, разучившегося держать столовый прибор. Первый кусочек картофеля, разваренный до нежности, он проглотил почти не жуя. Горячий, солёный, он обжёг нёбо и упал в желудок, как раскалённый уголь. Второй. Третий. Потом он зачерпнул бульона. Наваристый, жирный, он тёк по горлу, заполняя каждую клеточку тела теплом и силой, которой не было мгновение назад. И тут это случилось. Он не заметил, как по его щеке, впалой и обтянутой кожей, скатилась слеза. Потом вторая. Он не рыдал. Он просто сидел, опустив голову над миской, и молча плакал, механически отправляя в себя ложку за ложкой, словно боясь, что это мираж, который вот-вот исчезнет. Он, Иорвет, командир Скоя'таэлей, десятилетиями не знавший ни капли жалости к себе, ни капли слабости, чьё тело было сухим и жёстким инструментом войны, плакал над миской куриного бульона. Плакал от того, что забыл, каково это — быть накормленным. От того, что его, врага, ненавистника, привели в дом, обмыли, перевязали и накормили. Он плакал, потому что впервые за долгие-долгие годы кто-то проявил к нему простую, немудрёную, человеческую доброту. И это сломало все его баррикады куда вернее, чем любая вражеская атака. Он ел, плача, и не мог остановиться.