Глава 2

Сытость накатила на него тяжкой, тёплой волной, смывая последние остатки сознания. Он даже не успел положить ложку в пустую миску – пальцы сами разжались, и деревянный предмет бесшумно утонул в складках одеяла. Голова его качнулась, глаза закатились, и он снова провалился в пучину забытья, но на этот раз – не в изнурённый обморок, а в глубокий, животный сон, в котором тело отчаянно пыталось переработать дарованную ему каплю жизни. Он не видел, как девушка осторожно забрала миску, поправила на нём одеяло, как нахмурилась, прикоснувшись тыльной стороной ладони к его лбу. Жар, сухой и колючий, уже разгорался внутри него, выжигая последние силы. Рана, годы лишений, все старые недолеченные болячки – всё это поднялось на поверхность, требуя расплаты. Ночь прошла в полубреду. Он метался на узком топчане, сбрасывая одеяло, бормоча обрывки приказов, названия мест, имена – то на родном эльфийском, то на грубом языке людей. Он воевал с тенями, а она сидела рядом на табурете, меняла на его лбу прохладные компрессы из тряпок, обтирала его влажной тряпкой шею и грудь, смывая липкий пот. Он не узнавал её, хватал иногда её за запястье с такой силой, на какую ещё был способен его истощённый организм, но она не пугалась. Просто терпела, пока судорога не отпускала его пальцы, и продолжала своё дело. Он проснулся утром от тихого шума – потрескивания дров в печи. Сознание вернулось быстрее, яснее. Тело ломило, будто его переехал телега, рана ныла глухо и упорно, но жар спал. И снова, прежде чем открыть глаза, он уловил запах. Другой. Более простой, земной. Не бульон, а каша. Овсяная? Ячменная? С маслом. Он сглотнул, и желудок, уже не пустой, а просто ненасытный, предательски заурчал. Он приоткрыл глаза. Девушка стояла у печи, помешивая что-то в котелке. Она выглядела уставшей, под глазами легли тёмные тени, но движения её были точными и спокойными. Услышав его движение, она обернулась. — Уже лучше? — спросила она, и в её голосе не было ни паники прошлой ночи, ни подобострастия. Была простая деловая уверенность. — Жар спал. Держись, сейчас будет завтрак. Она налила из кружки уже знакомый ему травяной отвар и поднесла ему. На этот раз он взял её сам, уже увереннее, и отпил почти без дрожи. Тепло разлилось по жилам, и он почувствовал, как к нему возвращаются ниточки сил. А потом она принесла миску. На этот раз она была побольше. В ней дымилась густая, маслянистая каша, и на поверхности таял кусок свежего сливочного масла, оставляя золотистый след. Он смотрел на неё, и внутри всё сжалось. Вчерашний стыд за свои слёзы, привычная подозрительность – всё это поднялось в нём. Почему? Что ей нужно? Его взгляд, снова ставший жёстким и оценивающим, скользнул по её простой одежде, по скромной хижине, задержался на её усталом лице. — Зачем? — просипел он, и голос его звучал скрипуче и чуждо. — Что тебе с этого? Она не ответила сразу. Поставила миску на табурет рядом с ним, дала ему в руки ложку. — Есть нужно, чтобы жить, — сказала она просто, как констатируют факт. — Ты был почти мёртв. Я не могу кормить мёртвого. А живого – могу. Ешь. Она отвернулась, делая вид, что занята у печи, давая ему справиться с этим. Давая ему выбор – принять эту немыслимую, необусловленную милость или отвергнуть её. Иорвет сжал ложку. Горло перехватило. Он снова почувствовал предательскую влагу на глазах и яростно моргнул, отгоняя её. Он, знамя сопротивления, столп несгибаемой воли, сидел под чужим одеялом, в чужом доме, и дрожал над миской каши. Он медленно, будто совершая ритуал, зачерпнул первую ложку. Она была тяжелее бульона. Гуще. Насыщеннее. Он отправил её в рот и замер, чувствуя вкус. Простой, грубый, невероятно сытный. Он ел. Медленно. Методично. Уже не плача, с каменным лицом, но съел всё до последней крошки, чувствуя, как каждая ложка становится кирпичиком в стене, отгораживающей его от пропасти, в которой он был ещё вчера. Когда он опустошил миску, он откинулся на подушки, запыхавшись от усилия. Он был сыт. По-настоящему сыт. И это ощущение было почти пугающим. Оно делало его уязвимым. Оно приковывало его к этому топчану, к этой хижине, к этой девушке. Он смотрел в потолок, слушая, как она моет посуду, и в его душе бушевала война, куда более страшная, чем все сражения с людьми.