III

      Рурет часто ловит себя на том, что снова думает о нём без спроса. Мысли приходят как озноб, который начинается где-то под рёбрами и расходится по рукам, заставляя их слабеть. И должно быть стыдно, потому что он младший брат, пусть и сводный, и вообще такие вещи не приносят ничего, кроме боли. Но когда перед закрытыми глазами встаёт его профиль, освещённый утренним солнцем, когда она вспоминает, как Шен поправляет воротник ханьфу не глядя, в голове всё только подтверждает то, что без него жить уже невозможно.       Как и сегодня вечером, а ведь началось всё с его дурацкого белого чая. Девушка в последнее время постоянно заваривала его так, как любил младший, даже если его рядом не было. Напиток получался слабее, чем тот, который привыкла пить она, но с добавлением листьев сушенной глицинии приобретал какой-то особый привкус, к которому было очень легко привыкнуть. Цветов добавлять слишком много нельзя, всё же ядовиты, да и отдают приятной горечью, после сводя гордо сухостью, но Шен… Шен умудрился раз после медитации их принести со словами, что они добавляют вкуса медитации и утра.       Рурет над этим тогда посмеялась, после успела испугаться, что он отравился, но после паники запомнила. И теперь, каждый раз, когда ей пальцы касаются заварочного чайника, в котором находятся эти лепестки, перед ней предстаёт его образ, смотрящий прямо на неё и ждущий, когда же можно будет выпить этот чудесный напиток опять. Шен всегда смотрел на неё так…       — Дура, обычно он на тебя смотрит, — прошептала девушка слишком глухим голосом, что казалось говорила это на не открытом пространстве, а в подушку мямлила.       Оставалось лишь вздохнуть, прижавшись лбом к прохладной стене, лишь бы чуть-чуть привести свои мысли в порядок. Голова от мыслей о нём нагревалась, как при болезни, но выбросить его оттуда было равно какой-то тяжёлой пытке. И закрыв глаза сразу же увидела его перед собой. И как же он тут на неё смотрит, словно она единственный источник света во тьме, улыбаясь при этом не только уголками губ, что даже морщинки заметны у глаз. Это делает его таким прекрасным, что не находится слов это описать или осмыслить реальность.       Но в реальности такого нет и никогда не будет, потому что это собственное безумие мешает ей нормально жить, словно бес сидящий у неё на плече и шепчущий о том, как могло бы быть в лучшем мире, но она такое никогда не получит. Если только появилась бы возможность получить такой взгляд в реальности, то душу бы продала, чтобы услышать от Шена слова: «Я тоже тебя люблю». Но быстрее настигнет смерть на лютом морозе. чем приход нечисти из Диюя, которая решила её любовную проблему, так что надо вести себя очень осторожно, чтоб не получить в лицо: «Оставь ты меня уже в покое! Мне противно от того, что моя сестра испытывает ко мне такое!»       Это было бы честно… Наверное… Но никто не может упрекнуть девушку в том, что правду, которая вырвала бы её сердце вместе с венами, ей слышать не хочется.       — Зачем тебе вообще его признание? — задала сама себе вопрос в пустоту и, не дожидаясь ответа даже в мыслях, продолжила. — Тебе и в роли старшей сестры хорошо живётся, тебе хватает его чувств братских…       Но врать себе легко, даже не веря в обман целиком, потому что без его любви она потихоньку начала превращаться в камень. Вот так скоро будет сидеть-сидеть, а потом умрет душа от тоски, и никто даже не заметит. Ах, если бы не сон, давно бы очерствела, ведь там позволено больше, чем в реальности.       Можно и подойти ближе, совсем в плотную, ощущая его дыхание. И коснуться его руки, как не позволительно сестре, проводя медленно пальцами по тыльной стороне ладони, чувствуя его кожу. Без сна такую информацию не проверить, но там кажется, что ладошка чуть-чуть шершавая от меча, а вот запястье — гладкое, как нефрит. Большего она даже там себе не позволяла, и всё равно каждый раз просыпается с чувством, словно украла какую-то драгоценность, которая ей никогда принадлежать не будет.       Она отрывается от стены рывком, словно стену обожгло. Лоб саднит: где-то застряла мелкая заноза, или царапина, или просто отпечаток его проклятого образа, который въелся глубже, чем в дерево. Рурет трогает пальцами, смотрит на влажную красноту и шипит, не сдерживаясь.       — Чтоб тебя, Шен, — в голосе проскальзывает злость, но какая-то совершенно добровольная. Если бы она не думала о нём, то не прижалась так, а потом не поранилась. — Я ради тебя готова душу продать, а ты мне шрамы оставляешь.       Она трёт лоб тряпкой, которую намочила в ледяной воде из кувшина, и шипит, то ли от холода, то ли от того, что подушечки пальцев всё ещё помнят занозу. Капля срывается с мокрой ткани, ползёт по переносице, огибает крыло носа и замирает между губ, там, где они смыкаются в тонкую нить невысказанного. Она такая холодная и чуть солоноватая, что внутри что-то ёкает, переворачивается, и она ловит себя на дурацкой мысли: а вдруг вот так это и бывает? Она задерживает дыхание, будто капля — это он и если дышать слишком громко, то исчезнет шанс хотя бы вообразить, каково быть желанной. Она никогда не целовалась, не с кем и незачем было, но если бы Шен… если бы он когда-нибудь наклонился так близко, коснулся её губ, наверное, тоже бы перехватило дыхание и не хотелось отпускать.       Рурет резко трясёт головой, так что волосы отрезвляюще хлещут по щекам.       — Хватит надумывать, — говорит она вслух, и голос звучит чужо, словно не её. — В книгах написано, что целуются не так, не как вода из кувшина. Ты просто уже сходишь от этого ума, вот всякая дрянь в голову и лезет. Придумала себе — и рада, сидишь, размечталась, как дура на сеновале. А ему и дела нет, сидит себе в замке и даже не знает, что ты тут… что ты тут про него думаешь.       Она сползает по стене вниз, пока лопатки не упираются в выступающую доску, и замирает. Колени подгибаются, словно из них вынули кости, а пальцы сами собой гладят шершавый пол, ища зацепку в этом мире, где остался только он один. Чайник на столике ещё дымится — тонко, еле заметно, как будто тоже не хочет отпускать этот вечер. Она смотрит на него, а видит Шена. Рурет трёт переносицу костяшкой пальца, но образ не уходит, а сидит напротив неё, ждёт чай, и у него такие спокойные руки, что хочется плакать.       — Что же ты не приходишь ко мне настоящим? — прозвучал обреченный выдох.