IV

      — Опять? — вздыхает Рурет, глядя с порога комнаты на Шена, который уже три палочки благовоний пытается заставить работать печать, которую они чертили вместе несколько дней. И не то, чтобы они не знали стандартные правила и формулы черчения, но когда изменяешь их получается небольшое огненное представление, после которого на столе остаются горки обгоревших лоскутков, а в воздухе и на ближайшей мебели запах сажи.       — Опять, — согласился мужчина без обреченной интонации, что показывало глубокую задумчивость и пересчет всего, что могло взорваться. Да и говорил это с таким невозмутимым видом, что его обугленная правая бровь на кончике, придавала внешнему виду какой-то определенный шарм.       — Четвертый раз уже, — выдохнула девушка, проходя внутрь.       — Пятый, если считать тот, который произошел, когда ты ушла за чаем, — ответил ей сразу же, пересаживаясь в более удобную позу на подушке.       Рурет же осмотрела брата, который развернул свиток к ней, а когда поднял бровь, то обратила внимание и на чертеж, отмахнувшись от младшего.       — При начертании лицо в печать не суй, у тебя скоро лицо так сгорит.       — Я перепутал полярность на нижнем уровне, — не обратил внимание мужчина на замечание сестры. — Думал, что металлическая руна компенсирует, но она только усилила.       — Это все знают, — фыркнула девушка, смотря на вектора, которые проводили слишком сильно, тем более для печати, которая должна была запечатывать энергию внутри пациента, которая вытекала. Огонь тут вообще не предусматривался в том плане, котором проявлялся, но нужно было под каким-то другим «идеальным» зигзагом начертить. — Ты как экзамен дяди сдал, если базовых вещей не знаешь?       — Так я её зеркально начертил, практически взаимозаменяемо, - снизходительно на неё посмотрел.       — Ты бы её ещё вверх ногами сделал, — закатила глаза девушка, пытаясь вздохнуть с раздражением, но вместо этого уголки губ предательски тянутся в улыбку, потому что замечает, как в зрачках младшего загорается исследовательский огонёк, потому что ему это идея точно зашла.       — А что, если серьёзно проверить? Если зеркально я уже проверил, поняв, что полярность сместилась. Вектор подпитки пошел обратно, — начал тараторить Шен, быстро чертя знаки заново, после останавливаясь. — Если его перевернуть, то металлическая руна, которая на зеркальном стала землёй, превратится в дерево, которое будет питать огонь. А он нам поможет, если его правильно направить, после чего у нас замыкнётся энергия на ней же самой.       Рурет садится близко, почти касаясь плечом его плеча, и склоняет голову к свитку, чтобы лучше разглядеть тонкие линии печати. Пальцы сами тянутся к чертежу, но замирают в воздухе, ей не хочется смазать ещё не закреплённые знаки.       — Покажи, где именно перевернул, — её голос звучит тише, чем хотелось бы.       Шен молчит секунду, потом сдвигается ещё ближе, и теперь их бёдра почти соприкасаются. Он смотрит только на свиток, но указательный палец замирает над одним из узлов печати, и в этом жесте столько сосредоточенной нежности, что у девушки перехватывает дыхание.       — Вот здесь, если поднять этот узел на уровень выше, то огонь пойдёт внутрь, — мужчина чертит линию в воздухе. — И тогда вся конструкция замкнётся сама на себя. Представляешь, как красиво загорится?       Она опустила взгляд на его пальцы, замершие над свитком, и вдруг заметила, как подушечка указательного чуть дрогнула, то ли от напряжения, то ли оттого, что дышит на него слишком близко.       — Ты так и будешь в воздухе показывать? — спросила, моментально удивившись хрипотце в голосе. Потянулась к кисти, чтобы поправить, но в последний момент передумала и сжала пальцы в кулак у своего колена.       — Жду, когда ты перестанешь дышать мне в ухо, — ответил Шен чуть отстранёно, но руку не убрал и не отодвинулся, только ресницы дрогнули один раз, словно поймали себя на чём-то, чего не должно быть.       Девушка замирает, и внутри всё переворачивается от того, как ровно его слова легли между ними, не оставляя места для дыхания. Она медленно отводит взгляд от свитка, смотрит на плечо, где ткань ханьфу чуть натянулась от его напряжённого локтя.       — Ты мог бы просто попросить меня отодвинуться, — голос почти беззвучный, но горло всё равно обжигает, словно кричала. Пальцы, которые она так и не решилась протянуть к его руке, мелко дрожат на колене, и приходится сжимать ткань ханьфу, чтобы унять эту предательскую дрожь. — Я бы отошла, — шепчет, но сама не двигается с места, только вес тела незаметно переносит ближе к нему, будто тело живёт отдельно от слов.       Она чувствует тепло его плеча через два слоя ткани. Оно почти обжигает, но отодвинуться значит признать, что вообще его замечает, поэтому замирает, даже дышать старается реже, чтобы случайно не коснуться.       Шен не поднимает глаз, плечо чуть заметно напрягается, мышцы под тканью перекатываются, как тугая пружина. Он не двигается в сторону, только дыхание становится ровнее, словно считает про себя до десяти или ста. Его пальцы на свитке застыли и девушка видит, как побелел ноготь большого пальца, слишком сильно прижимает к бамбуковой планке, но голос ровный, когда говорит.       — Не отодвинулась, — повторяет и смотрит на её пальцы, которые до сих пор комкают ханьфу. — Значит, не так уж и хотела.       Взгляд скользит по её сжатому кулаку, задерживается на дрожащем пальце, и Рурет почему-то стыдно, будто он застал её за чем-то неприличным, резко разжимает руку.       — На этой подушке удобнее всего сидеть, — отводит взгляд, специально смотрит ему в глаза. — Надо поделиться хорошим местом с самой любимой сестрой, — и пододвигается вплотную, бедро к бедру. Тёплая ткань его ханьфу трётся о её, и через много слоёв она всё равно чувствует его.       Шену приходится отдёрнуть локоть, чтобы не прижать её руку, и на долю мгновения его дыхание сбивается, после отодвигается на ширину сложенных пальцев, но жар между ними не становится меньше.       — Эээ, — возмущённо тянет он, и обугленная бровь дёргается вверх. Глаза распахиваются шире обычного, что Рурет видит себя в его зрачках. — Ты у меня единственная сестра.       — От этого и самая любимая, — улыбается она, и язык сам показывать не приходится, губы и так разъезжаются в слишком широкой улыбке. — Я не Шиан или Шуэр, из которых тебе нужно выбирать. Поэтому уже шестнадцать лет — твоя самая лучшая старшая сестра, — наклоняет голову к плечу не касаясь, но так близко, что видит, как на его шее дёргается жилка. Пульс бьётся под тонкой кожей, и она считает удары: раз, два…       — От скромности не помрёшь, — возмущенно бурчит мужчина.       — Естественно, — фыркает она и наконец резко отодвигается, чтобы не показать, как трудно убирать тепло его тела от своей кожи. — Меня от зависти задушат. Может быть, даже самый близкий брат, потому что достану его, — говорит она, потянувшись к чайнику.       — Да не убьёт тебя Шиан, — он закатывает глаза, но смотрит на её руки.       — Это он ещё не знает, кто последнюю мясную булочку с кухни забрал, — она поднимает взгляд и ловит его, когда Шен смотрит на её губы через секунду отведя взгляд.       — Ууу, бессмертная, — тянет старейшина, и в голосе появляется что-то тёплое, но быстро прячется за наигранным ужасом. — Тебе какой гроб готовить?       — Урну для пепла, — Рурет поднимает чашку, пряча улыбку за краем. — Ибо Шиан меня взглядом сожжёт.       — Я буду по тебе скорбеть, — ответил парень, сделав такой взгляд, который показывал, что явно издевается.       — А я тебе во снах буду являться, чтобы ты, на-ко-нец-то, — последнее она произнесла по слогам. — Завершил эту печать, — потыкала пальцем в лист бумаги.       — Только ради тебя это сделаю, — театрально положил руку на сердце Шен, глядя на неё из прищуренных глаз, и рассмеялся. Девушка подхватила его смех.