«Воскресный свет» (Александр/Агата — ЯОНТ1)

      За окнами нашей квартиры было серо и неуютно. Всему виной был ноябрь, который взял бразды правления в свои руки. Мелкий дождь, словно уставшая швея, монотонно стучал по стеклу, за которым уже второй час клубились сумерки. Но внутри квартиры, на третьем этаже старого дома в Кенсингтоне, царил совершенно иной мир — мир тепла, покоя и любви.       Я сидела на пушистом диване цвета мха, поджав под себя ноги и укутавшись в огромный кашемировый плед. На коленях лежал ноутбук с открытым рабочим файлом, который мне нужно было заполнить до завтрашнего дня, но я давно не смотрела в экран, потому что наблюдала за Александром поверх очков для чтения.       Он стоял у открытой кухни, что плавно перетекала в гостиную, и сосредоточенно помешивал что-то в сотейнике. Темные волосы Алекса были слегка влажными после душа и спадали на лоб, а белая хлопковая рубашка с закатанными до локтей рукавами обтягивала плечи, которые за последнее время стали широкими, мощными. Александр усиленно стал заниматься в спортзале, качая тело. И я была этому безумно рада. Мой швед не любил суеты и громких слов. Он любил дело. И сейчас его делом был ужин для меня.       — Ты так смотришь, что я чувствую себя экспонатом в музее, — сказал Алекс низким, чуть хрипловатым голосом, не оборачиваясь. В его тоне всегда было что-то особенное, заставляющее меня чувствовать спокойствие без помощи любых успокоительных.       — Любуюсь произведением искусства, — парировала я с легкой улыбкой, возвращая взгляд к ноутбуку. Меня ждал проклятый отчет по работе, к которому мне не хотелось прикасаться. Я вообще в последнее время разленилась и ругала себя за это, но ничего с этим поделать не могла. — Ты только посмотри на себя. Шеф-повар от Бога.       — Я бизнесмен, — напомнил он, все же повернув голову и бросив на меня короткий, теплый взгляд. — Но для тебя, каттен, я готов быть кем угодно. Шеф-повар, бизнесмен, страстный любовник, заботливый муж и дальше по списку…       Александр отставил сотейник в сторону и, вытерев руки о льняное полотенце, подошел к дивану. Я услышала знакомый запах — смесь дорогого одеколона, мороженой рыбы (как я шутила над его скандинавскими пристрастиями) и чего-то неуловимо родного. Алекс наклонился, чтобы поцеловать меня в макушку, но тут же замер, заметив что-то на экране.       — Это та самая британская упрямость велит тебе работать в воскресенье вечером? — спросил он, легко забрав ноутбук и закрыв крышку. Я с притворным возмущением ахнула, хотя внутри ликовала, что наконец-то забрали эту штуковину с клавишами.       — Александр! Я почти закончила.       Он хрипло рассмеялся.       — Ты даже не начинала. Твой документ полностью пустой. Ты смотрела на меня двадцать минут без перерыва.       Я не стала отрицать, потому что было бессмысленно. Вместо этого я откинулась на спинку дивана и хитро прищурилась.       — Восемь лет вместе, Нильсен, а ты все еще настолько хорош, что я попросту забываю о работе.       Александр усмехнулся — той своей редкой, по-настоящему счастливой улыбкой, от которой в уголках его голубых глаз собирались морщинки. Он сел рядом, и я тут же переложила ноги ему на колени, устраиваясь поудобнее. Это был наш безмолвный ритуал. Его теплые руки легли на голые икры, большие пальцы стали поглаживать кожу.       — Как прошла встреча с Оливией? — спросила я.       — Отлично. Она передавала тебе привет и сказала, что ты слишком худая. А еще пригрозила мне, что если я не перестану морить тебя голодом, то она убьет меня, — ответил Александр. — Я же начал оправдываться, что ты приходишь с работы и съедаешь все, что я готовлю. Она не поверила, потому что считает, что я не умею готовить.       Я хихикнула.       — Я передам Оливии, что твои фрикадельки — наркотик. Я наберу пару килограммов к Рождеству такими темпами…       — Будем надеяться, — серьезно кивнул он. Теперь же я громко рассмеялась, и этот звук разбил тишину хмурого вечера на тысячи маленьких осколков. Александр счастливо улыбнулся, глядя на меня. — Мне нравится твой смех, каттен.       — А мне нравишься ты, Александр.       Я любила его за эту бытовую простоту. В свои тридцать я повидала достаточно мужчин, которые пытались впечатлить меня ресторанами, деньгами или громкими жестами. Александр же впечатлял меня тем, как кладет мой шарф на вешалку, или тем, как каждое утро натирает тостер, ведь знает, что я просто терпеть не могу крошки. Он был шведом до мозга костей — пунктуальным, чистым, немногословным. Но его действия всегда кричали громче любых слов.       — Агата, — позвал он через некоторое время, когда запахи чесночного соуса и пасты окончательно заполнили комнату.       — М-м?       — Ты забыла чай на столе.       Я бросила взгляд на журнальный столик. На нем действительно стояла белая кружка с моим любимым зеленым чаем, который уже давно остыл. Этот стакан с треснувшей ручкой тоже был любимым, потому что я взяла ее, когда мы впервые выбирали посуду в ИКЕА, и Алекс настоял на этом «неправильном» варианте.       — Несчастье, — вздохнула я, делая вид, что расстроена. Но остывший чай волновал меня в последнюю очередь.       Александр взял кружку и, не вставая с места, щелкнул пальцами… То есть нажал на кнопку электрического чайника, что стоял на подставке у дивана. Да, в нашем быту было много места современным удобствам, но магии в этом было не меньше.       — Ты инженер моего счастья, — сказала я, наблюдая за тем, как он заливает горячей водой новый пакетик мяты.       — Я бизнесмен, — снова поправил он, наливая кипяток. — Но твой личный инженер — звучит неплохо. Добавим это в мое резюме.       Когда ужин был готов, мы не пошли в столовую. Остались на мягком диване, поставив поднос между нами. Свечи на столе не горели, потому что я забыла их купить (как обычно), но горела гирлянда, которую Александр повесил еще прошлой зимой и так и не снял — я на этом настояла. Она была красивой, нежной, так что я, сделав щенячьи глазки, попросила об услуге, чтобы гирлянда висела всегда. В любой сезон.       — За что я тебя люблю? — вдруг спросил Алекс, жуя пасту. Это был не вопрос, а утверждение.       — Дай-ка подумаю, — призадумалась я, хотя прекрасно знала ответ. — За мой острый язык и британский юмор?       — За то, что ешь мои фрикадельки по вторникам, когда хочешь заказать пиццу. За то, что оставляешь свои заколки на тумбочке и забываешь их убирать, а после теряешь, когда одна из них случайно падает за стенку. За то, что здесь, — он коротко кивнул на комнату, на моросящий дождь за окном, на плед, на гирлянду, — чувствуется не порядок, а жизнь. Самая лучшая жизнь.       Я отставила вилку. В горле встал комок — не от грусти, а от той сокрушительной нежности, которую я испытывала к нему.       — Ты никогда не говорил это так… просто, — прошептала я.       — Я не говорил, ты права, — спокойно заметил Александр, пододвигаясь ближе и зарываясь носом в мои волосы, которые наверняка уже наэлектризовались от синтетического пледа. — Я думал, но не говорил.       Мы доели ужин в тишине. А потом Алекс убрал поднос, выключив верхний свет, оставив лишь золотые огоньки гирлянды, и притянул меня к себе, укутав двоих в плед. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала себя самой счастливой девушкой. Дождь за окном все еще моросил, где-то внизу сигналила машина, но здесь, в этой комнате, было так хорошо и тихо, что время, казалось, остановилось.       — Нильсен, — сонно пробормотала я, ощущая, как его рука гладила спину.       — Что, миссис Нильсен?       — У нас завтра понедельник.       — И что?       — И то, — я зевнула, крепче прижимаясь к груди, слушая ровное биение сердца, что стало таким же родным, как и мое собственное. — Что с тобой понедельник — это просто еще один день, чтобы быть невероятно счастливой.       Александр ничего не ответил. Вместо слов он обнял меня посильнее, поцеловал в висок, уткнулся подбородком в макушку. Этого было достаточно. Больше не нужно было ни слов, ни жестов. Только этот вечер, только мы двое и полное, абсолютное чувство дома.