II. Невыносимые

      Тишина Мунго была самым отвратительным, что Драко Малфою когда-либо приходилось слышать. Она не была мирной; она была тяжелой, стерильной, пропитанной запахом бессилия, отчаяния и сушеных трав. Белые стены резали глаза, даже когда он заставлял себя моргать, чтобы не сойти с ума от этой неподвижности. Драко сидел в кресле, сгорбившись так, словно на его плечи обрушился весь этот гребаный потолок. Его аврорская мантия, брошенная на спинку стула, всё еще хранила бурые пятна её крови и грязь Уилтширских подвалов. Сам он чувствовал себя абсолютно выжатым и пустым. Сон не приходил к нему последние сорок восемь часов — стоило ему прикрыть глаза, как он снова видел тот проклятый вечер.       Заброшенное поместье Блэквуд встретило их запахом сырости и застоявшейся тьмы. Это не была обычная облава на егерей; министерская разведка доложила о местонахождении запрещенных артефактов, но на деле они угодили в осиное гнездо фанатиков, которым уже нечего было терять.       Воздух в подземельях был настолько густым от пыли и гари, что казался серым, непроницаемым полотном. Свист заклинаний разрезал пространство, выбивая каменную крошку из массивных колонн, которая дождем сыпалась на плечи. Драко двигался впереди — его светлые волосы были единственным ориентиром для Гермионы в этом аду.       Он работал идеально. Четко. Почти механически. «Протего» — вспышка — «Петрификус Тоталус» — рикошет. Он чувствовал её присутствие за своей спиной каждой клеточкой кожи, но все равно иногда оглядывался, чтобы убедиться, что она идёт следом. Такой была каждая их миссия: Гермиона всегда спорила и кричала на него, но в итоге послушно шла за его спиной, позволяя ему брать на себя риски.       — Малфой, слева! — выкрикнула она, и в ту же секунду Драко, не оборачиваясь, послал невербальное оглушающее в тень за обвалившейся аркой.       Они почти прорвались к лестнице, когда реальность дала трещину. Из облака пыли, поднятого взорванным стеллажом, прямо за спиной Драко показалась фигура. Это не был волшебник в привычном понимании — даже человеком было сложно его назвать — это был безумец с остекленевшим взглядом, в чьих руках тускло блеснула сталь. Не палочка. Грязный, тяжелый магловский пистолет.       Драко в этот момент блокировал проклятие, летевшее в них спереди. Он был открыт. Он был уязвим. Он не видел угрозы. Гермиона увидела дуло, направленное ровно в пространство между лопатками Малфоя. У неё не было времени на заклинание — магическое поле после взрыва артефакта вибрировало так сильно, что любая искра могла обрушить весь свод.       Тело сработало раньше, чем мозг успел выстроить логическую цепочку. Она не крикнула «берегись». Она просто рванула вперед, буквально ввинчиваясь в тесные полтора метра между Драко и стрелком. Малфой почувствовал лишь резкий толчок в плечо, когда Гермиона отпихнула его в сторону, занимая его место.       Глухой, короткий хлопок выстрела показался Драко тише, чем его собственный крик, застрявший в горле. Он увидел всё как в замедленной съемке: то, как Гермиона резко дернулась, как её глаза расширились от шока, и как на её аврорской форме, прямо над сердцем, начало стремительно расплываться густое, багровое пятно. Она не упала — она просто начала оседать, теряя опору, и Драко поймал её уже у самой земли, прижимая к себе и чувствуя, как его ладони мгновенно становятся липкими и горячими.       В ту секунду для него перестали существовать и преступники, и миссия, и Министерство. Остался только этот хриплый, рваный звук её дыхания и оглушительная тишина, рухнувшая на него вместе с осознанием, что она бросилась под пулю чтобы защитить его. Чертова дура. Он взмахнул палочкой, создавая над ними защитный купол и продолжал прижимать её к себе.       Драко не помнил, как именно они выбрались. Память сохранила лишь обрывки: тяжесть её тела, ставшую вдруг невыносимой, запах пороха и железа, и то, как он едва не выплюнул собственные легкие, выкрикивая заклинания трансгрессии прямо в лицо подоспевшему подкреплению.       В Мунго его пытались оттеснить. Целители в светлых мантиях окружили её, и на мгновение он увидел свои руки — они были по локоть в её крови. Его тошнило. Глаза щипало, предательски уязвимые слёзы постоянно требовали выхода. Ему было страшно, как никогда. Его трясло так, что зубы выбивали дробь, но он не уходил. Он не позволил себе даже сесть, пока за дверями операционной не наступила та самая звенящая, мертвая тишина.       Двое суток.       Двое суток он жил в этом кресле, превратившись в тень самого себя. Каждая мысль в его голове была похожа на удар хлыста. Почему она? Почему эта невозможная, раздражающе правильная ведьма решила, что его жизнь стоит её собственной? Это было нелогично. Это было неправильно.       Он смотрел на её бледные губы и ненавидел себя за то, что чувствовал. Это не было просто беспокойство за напарника. «Просто напарником» она ему никогда не была. Это была чистая агония, выжигающая все внутренности. Это было осознание, что если она не откроет глаза, мир за стенами этой палаты просто перестанет иметь смысл. Весь его статус, его очищенная репутация, его золото — всё это стоило меньше, чем один её вдох.       Драко перевел взгляд на кровать. Гермиона Грейнджер, самая невыносимая, упрямая и гениальная ведьма, которую он знал, лежала там, бледная, как простыни, под которыми она скрывалась. Её грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в такт мерному, раздражающему писку магического датчика пульса.       Её пальцы, тонкие и хрупкие, сжимали край жесткой больничной ткани. Драко чувствовал холод собственных рук, сцепленных в замок на подлокотниках кресла. Он ненавидел эту неподвижность. Он ненавидел Мунго. Но больше всего он ненавидел себя за то, что позволил этому случиться.

***

      Гермиона чувствовала, как сознание возвращается к ней рваными кусками. Сначала это был звук магического датчика пульса, который отстукивал ритм её сердца в такт пульсирующей боли где-то под ребрами. Каждое деление секунды отдавалось в висках тяжелым молотом. Она попыталась вдохнуть, но грудная клетка отозвалась такой острой судорогой, что перед глазами вспыхнули искры.       Когда она наконец издала этот слабый, надрывный стон, внутри Драко что-то окончательно лопнуло. На секунду промелькнувшие в серых глазах облегчение и уязвимость быстро исчезли. Весь тот ужас, который он сдерживал сорок восемь часов, вся та беспомощность, которую он ощущал, баюкая её на грязном полу поместья, вдруг превратились в ослепляющую, спасительную ярость.       Гермиона медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернула голову. Её взгляд, поначалу расфокусированный, наконец остановился на нем.       — Очнулась всё-таки? — голос Драко был похож на хруст битого стекла. Он не встал, а буквально вырвался из кресла, нависая над ней, как грозовая туча. — Решила, что двух дней в коме тебе достаточно, чтобы вдоволь насладиться собственным гребаным героизмом, Грейнджер? Гермиона моргнула, пытаясь осознать реальность. Она ожидала чего угодно: облегчения в его глазах, тишины, возможно, даже какой-то неловкой благодарности. Но точно не этого ледяного, вибрирующего гнева.       — Драко… — её голос был тихим шелестом. Карие глаза пробежались по нему с ног до головы, ища раны. — Ты… ты в порядке?       — Я?! — он выплюнул это слово, словно яд. — Ты сейчас серьезно спрашиваешь, в порядке ли я? Посмотри на себя! Ты лежишь здесь, тебя два дня поили всякими зельями, латали заклинаниями, потому что решила поиграть в живой щит! Какого черта, Гермиона?! Он ударил ладонью по стене, к которой была прижата спинка кровати, и звук эхом отскочил от стен палаты.       — Ты должна была просто идти за мной и отбиваться от заклинаний при необходимости! А не прыгать под чертов магловский пистолет! Ты хоть на секунду подумала своей гениальной головой, что я должен был делать, если бы ты… если бы ты не… Его голос дрогнул на последнем слове, и он замолчал, судорожно вдыхая стерильный воздух и отворачиваясь к окну. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели.       — Я спасала тебя, — она попыталась вложить в голос твердость, хотя в горле саднило. — Малфой, он бы тебя убил. Ты не видел его.       — Да мне плевать! — проорал он, теряя последние остатки самообладания. — Слышишь? Мне плевать на то, что я видел или не видел! Я аврор, Грейнджер! Это моя работа — подставляться! Ты этого делать не должна была, мы же договаривались! Никогда, слышишь, никогда больше не смей подходить к линии огня, когда я рядом! Ты не герой, ты просто… ты просто безответственная, эгоистичная…       — Эгоистичная?! — Гермиона вспыхнула, чувствуя, как адреналин вытесняет боль. Она попыталась приподняться на локтях, шипя от резкой режущей боли в боку. — Это я-то эгоистичная? Я два дня была в отключке, потому что не захотела видеть, как твою белобрысую голову разносит на части, а ты стоишь здесь и орешь на меня за то, что я не дала тебе сдохнуть?! Ты невыносим! Ты – неблагодарная, высокомерная скотина, Малфой!       — Да, я невыносим! — он сделал шаг к ней, сокращая расстояние до минимума, так что она чувствовала жар, исходящий от его тела. — Потому что я не могу это контролировать! Ты понимаешь? Я не могу контролировать то, что со мной происходит, когда ты исчезаешь из моего поля зрения! Ты думаешь, это доблесть – рисковать собой? Для меня это пытка! Хуже любого Круциатуса, который я когда-либо видел! Если бы ты не очнулась, я бы сдох к чертям, Грейнджер!       — Почему?! — выкрикнула она ему в лицо, и в её глазах заблестели слезы ярости и обиды. — Почему тебе не все равно, Малфой? Мы просто напарники! Просто…       — Да потому что я люблю тебя, чертова ты идиотка! — рявкнул он, и этот крик, казалось, вырвал из него саму душу.       В палате мгновенно стало так тихо, что было слышно, как за окном капает дождь. Драко замер, тяжело дыша, глядя на неё так, словно он только что совершил самое страшное преступление в своей жизни. Его маска сорвана. Его броня разлетелась вдребезги.       — Я люблю тебя, — повторил он уже тише, но в этом шепоте было больше надрыва, чем в крике. — И я ненавижу тебя за то, что ты сделала меня таким уязвимым. Я ненавижу, что ты теперь – всё, что у меня есть. И если ты еще раз сделаешь что-то подобное… если ты посмеешь оставить меня одного в этом мире… я сам тебя убью, Грейнджер. Клянусь. Гермиона молчала, глядя на него своими прекрасными, широко раскрытыми глазами.       Секунды тишины, последовавшие за его признанием, показались Драко вечностью. Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри него всё выгорает, оставляя лишь пепел. Весь его мир только что сузился до этой узкой больничной койки и пары карих глаз, которые смотрели на него слишком ясно, слишком пронзительно. Он физически ощущал, как его собственное сердце бьется о ребра — рваный, панический ритм, который он больше не мог скрывать за маской аврорского хладнокровия.       Мысль о том, что он не должен был этого говорить, что он всё испортил, билась в его голове как пойманная птица. Он видел её бледность, видел капельницы, присоединенные к её рукам, и ощущал себя монстром, который напал на раненого. Но тишина была еще хуже. Её молчание резало его без ножа. В этой тишине он слышал свой собственный приговор: она не ответит, она оттолкнет, она скажет, что это просто шок от пережитого.       Драко почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он — Малфой, он не должен стоять здесь и умолять, но сейчас он был готов упасть на колени перед этой кроватью. Весь его аристократический пафос, все его чистокровные принципы — всё это было ничем по сравнению с ужасом от того, что он только что выставил свою душу на обозрение, а Гермиона... она просто смотрела.       Он видел, как в её глазах отражается свет ламп, как расширились её зрачки. Каждый её вздох казался ему слишком громким. Он хотел забрать свои слова обратно, спрятать их, запереть в самом глубоком сейфе Гринготтса, и одновременно с этим — прокричать их еще раз, чтобы она наконец поняла: он не выживет без неё. Не в этом мире, не в этой жизни. И ни в одной из других.       Драко Малфой был уничтожен. Он сдал свой последний бастион и теперь просто ждал, когда она либо добьет его, либо спасет.       — Блять, ну скажи что-нибудь уже, пожалуйста…. — вырвался его отчаянный возглас.       Гермиона смотрела на него, и в её голове — обычно такой ясной и структурированной — царил абсолютный хаос. Гнев, который еще секунду назад подстегивал её кровь, испарился, оставив после себя лишь звенящую пустоту и это бешеное, неритмичное биение сердца.       — Ты… — она запнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, но на этот раз совсем не от злости. — Ты такой придурок, Малфой. Драко горько усмехнулся, закрывая глаза и опуская голову.       — Знаю. Поверь, я повторял себе это каждую минуту, пока ты здесь лежала.       — Нет, ты не понял, — Гермиона преодолела боль и продвинулась вперед, сев на кровати, и вцепилась пальцами в его мятую, грязную рубашку и потянула на себя. — Ты придурок, если думал, что мне на тебя всё равно. Драко вскинул голову, непонимающе щурясь, но она не дала ему вставить ни слова.       — Ты думаешь, я прыгнула под пулю из-за протокола? — её голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Я сделала это, потому что если бы я позволила тебе умереть, Драко, мне бы незачем было открывать глаза в этой чертовой больнице. Вообще никогда. Она потянула его сильнее, заставляя его наклониться к самой её постели.       — Я тоже тебя люблю. Ненавидеть тебя было в разы проще, Малфой, но я, черт возьми, тоже тебя люблю. И если ты еще раз посмеешь орать на меня…       Она не договорила. Драко не выдержал.       Он смял её губы своими в поцелуе, который больше напоминал столкновение двух стихий. В нем не было нежности — только накопленный за двое суток страх, ярость, отчаяние и выжигающее легкие облегчение. Его ладони, всё еще дрожащие, обхватили её лицо, почти грубо, словно он пытался удостовериться, что она действительно здесь, теплая и живая. Гермиона ответила с такой же неистовой силой, запуская пальцы в его спутанные светлые волосы. Боль в боку вспыхнула, когда она слишком резко повернулась, но ей было плевать. Плевать на целителей, на Министерство, на стерильные стены Мунго. Драко оторвался от её губ лишь на секунду, чтобы прерывисто выдохнуть ей в рот:       — Никогда. Больше. Так. Не делай.       — Посмотрим, — дразняще прошептала она, прежде чем снова втянуть его в поцелуй, стирая все границы между ними. В этот момент в палате пахло уже не лекарствами, а жизнью — лихорадочной, неправильной, но единственно верной для них двоих.       — Ты невыносима, Грейнджер… — прошептал он, отрываясь от ее губ и прижимаясь своим лбом к её.       — Сам такой. — ответила она, уже не сдерживая улыбки.