Часть 6. Плотина рушится

Ночь выплюнула его из подъезда вместе с порывом сырого ветра. Дазай остановился на тротуаре, поднял воротник пальто и замер — не потому, что обдумывал маршрут, а потому, что тело отказывалось двигаться дальше. Словно что-то невидимое, липкое, осталось там, наверху, в квартире с разбитой статуэткой и двумя фарфоровыми чашками. Он прислушался к себе — и не нашёл ничего, кроме глухого раздражения. На себя. На неё. На то, как быстро всё пошло не по плану. Сунул руки в карманы. Пальцы правой наткнулись на холодный металл «Светлячка». Левая — сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Боль отрезвила. Слабо, но достаточно, чтобы ноги наконец сделали шаг. Потом ещё один. Он двинулся в сторону порта — не потому, что там был штаб, а потому, что ночная Иокогама у воды пахла бензином и ржавчиной, и этот запах всегда приводил мысли в порядок. Ветер трепал полы пальто, забирался под бинты на шее, холодил кожу. Дазай шёл быстро, почти механически, и считал шаги. Сто сорок семь от подъезда до перекрёстка. Ещё восемьдесят три до моста. Цифры выстраивались в ровную линию, вытесняя из головы образ её ореховых глаз, её «хочу», её чёртовы твёрдые соски под тонкой белой тканью. На мосту остановился. Облокотился на перила, глядя в чёрную воду. В кармане завибрировал телефон — старый, кнопочный, с затёртыми клавишами – для работы. Сообщение от Кадзивары: «Объект остаётся в квартире. Свет не гас. Движения не зафиксированы». Он прочитал, не разблокируя, и убрал обратно. Ответа не требовалось. Мысли — непрошеные, липкие — снова полезли в голову. Три месяца. Три грёбаных месяца он гонялся за тенью, а когда наконец загнал её в угол и сорвал маску, то сам же сбежал. Почему? Вопрос повис в сыром воздухе, и Дазай нехотя, с брезгливостью хирурга, вскрывающего гнойник, принялся его препарировать. Первое: она его не боялась. Это было... непривычно. За полжизни в мафии он привык, что люди реагируют на него либо страхом, либо ненавистью, либо заискиванием. Третьего не дано. Ари Курода не дала ни одного из трёх. Сначала — пустота. Потом — раздражение. Потом — это её «хочу», брошенное так буднично, словно она заказывала ещё одну чашку чая. Словно он был не угрозой, а...? Нет. Возможностью? Инструментом? Второе: он потерял контроль. Не внешний — с подчинёнными, с допросами, с операциями он всегда держал лицо. Внутренний. Тот самый, который позволял ему оставаться хозяином собственных реакций. С ней этот контроль треснул по швам. Он злился — искренне, по-настоящему, не наигранно. Он хотел её — тоже по-настоящему, телом, а не рассудком. И это бесило больше всего. Третье: она была сломана иначе, чем он. Его пустота была холодной, расчётливой, выстроенной годами наблюдений за людьми. Её пустота была... хаотичной. Голодной. Она цеплялась за него не потому, что он был ей нужен, а потому, что впервые за долгое время кто-то увидел её настоящую. Не маску. Не функцию. Её. И этого оказалось достаточно, чтобы она раздвинула ноги — в переносном смысле, но готова была и в прямом. Он чувствовал это. Чувствовал, как её тело отвечало на каждое его прикосновение, на каждую грубость, на каждую угрозу. Дазай оттолкнулся от перил и зашагал дальше. Мост остался позади. В штаб он вернулся около трёх ночи. Здание встретило его привычным гулом вентиляции и тусклым светом дежурных ламп. Поднялся в кабинет, не включая верхнего света, рухнул в кресло и закинул ноги на стол. В тишине было слышно, как на виске пульсирует жилка. На столе лежала папка — та самая, с досье на семью Курода. Он потянулся к ней, раскрыл на странице с фотографией Рэйко Курода. Холодные глаза, нитка жемчуга, безупречная осанка. Мать. Женщина, которая заперла собственную дочь в психушку на два года. Дазай всмотрелся в её лицо, пытаясь найти сходство с Ари. Ничего. Только та же порода — тонкая кость, острые скулы, что-то хищное в изгибе губ. Интересно, она знает, что её дочь — хамелеон? Что талант, который она, вероятно, пыталась вытравить таблетками и «коррекционной терапией», никуда не делся? Что Ари до сих пор меняет лица, как перчатки, потому что не помнит собственного? Быть может, это была и не мать… Неизвестно. Он захлопнул папку и отшвырнул в угол. Бумаги разлетелись по полу, но он даже не посмотрел. Следующие три дня Дазай провёл, методично возвращая себе контроль. Это был отработанный ритуал — такой же привычный, как утренний кофе или вечерний обход крыш в поисках подходящего места для прыжка. День первый. Он лично провёл допрос перекупщика из Кобе, который пытался сбыть партию оружия на территории мафии. Ничего сложного — стандартный набор: скальпель, соль, вода. Крики, мольбы, признание. Руки работали на автомате, мозг фиксировал детали, но мысли то и дело соскальзывали в сторону. Вспоминалось, как она выгибала спину, когда он вырывал осколок. Как её голос сломался на этом проклятом «хочу». И как потом от одной его фразы, её взгляд снова стал мертвым, пустым, «рыбьим». Он усилил нажим скальпеля. Перекупщик завыл. Дазай даже не поморщился. Вечером того же дня он вызвал Кадзивару. Выслушал доклад: объект посетила академию, вернулась в пентхаус, из окна не высовывалась, контактов не имела. На вопрос о состоянии — «выглядит как обычно». Снова надела чужое лицо. На вопрос о возможной подготовке к побегу — «не замечено». Дазай отпустил его, не задав дополнительных вопросов. Он сам себе запретил об этом думать. День второй. Совещание с Мори. Босс говорил о расширении влияния в Осаке, о необходимости укрепить позиции после недавней стычки с мелкими бандами. Дазай слушал, кивал, вставлял точные реплики, но краем сознания отмечал: его рука, лежащая на подлокотнике, всё ещё помнит текстуру её кожи. Мягкий белый шёлк, тёплая кожа, частый пульс. После совещания он спустился в подвал, где в одной из камер держали информатора, пойманного на двойной игре. Допрос был коротким — Дазай даже не прикасался к инструментам. Просто сел напротив, улыбнулся своей самой мягкой, самой жуткой улыбкой и спросил: «Ты ведь понимаешь, что твоя жена ждёт тебя дома? И твоя дочь? Как думаешь, они будут скучать, если ты вдруг исчезнешь?» Информатор сломался через четыре минуты. Дазай вышел из камеры, чувствуя... ничего. Совсем ничего. Это было почти приятно. Ночью он снова стоял на мосту. Смотрел в воду. Думал о том, что если прыгнуть сейчас, то тело унесёт течением в залив, и найдут его не раньше, чем через три дня, раздутым и неузнаваемым. Некрасиво. Он не любил некрасивые смерти. Вместо этого он пошёл в бар. Заказал виски, но не выпил — просто смотрел, как янтарная жидкость ловит свет лампы. Бармен, привыкший к странным посетителям, не задавал вопросов. Дазай просидел там до закрытия, вертя стакан в пальцах и прокручивая в голове один и тот же диалог. — Я не помню своего лица... — Хочешь, я стану твоим зеркалом? Зачем он это предложил? В тот момент это казалось логичным — рычаг давления, способ привязать её к себе, сделать зависимой. Теперь, на трезвую голову, он понимал: это было импульс. Не расчёт. Импровизация? Нет. Эмоция. Он хотел быть тем, кто видит её настоящую. Хотел обладать этим знанием единолично. Это было... глупо. Опасно. И совершенно на него не похоже. День третий. Он приказал усилить наблюдение, но сам к пентхаусу не приближался. Вместо этого занялся рутиной: отчёты, распределение задач, встреча с Чуей, которая закончилась очередной перепалкой и ударом кулака в стену рядом с его головой. Чуя орал что-то про «безответственного мудака» и «подставу на прошлой операции». Дазай улыбался и соглашался, что вызывало у напарника ещё больше бешенства. Это было привычно. Успокаивало. Вечером он сидел в кабинете, разбирая бумаги, когда в дверь постучали. Вошёл Кадзивара с ежедневным докладом. — Объект Курода, — начал он, сверившись с блокнотом. — Сегодня посетила академию, лекция по архитектурной композиции, затем библиотека, затем... — Ближе к делу, — перебил Дазай, не поднимая глаз от бумаг. — Она остановилась у витрины художественного магазина. Купила холст. Большой. Сотый формат. И набор масляных красок. Дазай перестал писать. Поднял взгляд. — Что рисовала? — Неизвестно. Шторы задёрнуты. Но свет в гостиной горел до трёх ночи. Он помолчал. Затем медленно отложил ручку и откинулся на спинку кресла. — Свободен. Кадзивара кивнул и вышел. Дазай остался один. В тишине кабинета тикали часы. Холст. Масло. Сотый формат — это почти метр на метр. Что она рисует? Чьё лицо? Своё? Чужое? Или... его? Он поймал себя на том, что улыбается. Не криво, не насмешливо — почти по-настоящему. Затем резко одёрнул себя и убрал улыбку с лица, как убирают нож в ножны. — Нет, — произнёс он вслух, обращаясь к пустому кабинету. — Я не пойду туда сегодня. Пауза. Тишина. Часы отсчитали ещё десять секунд. — Но завтра... возможно. Он встал, подошёл к окну и уставился на ночную Иокогаму. Где-то там, в высотке квартала Каннай, горел свет в тонированных окнах. И женщина, не помнящая собственного лица, водила кистью по холсту, создавая неизвестный портрет. Дазай сунул руку в карман, нащупал «Светлячка». Холодный металл привычно лёг в ладонь. Он вытащил пистолет, покрутил на пальце — жест, отточенный до автоматизма, — и снова убрал. Завтра. Всё будет завтра. Утро ворвалось в кабинет Дазая вместе с секретаршей Мори — бесцветной женщиной в строгом костюме, которая сообщила, что босс ждёт его через пятнадцать минут. Дазай, не спавший всю ночь, встретил новость с той особой гримасой, какая появляется у людей, предпочитающих встречать рассвет в горизонтальном положении. Он потянулся, хрустнул шеей, поправил бинты и направился в кабинет главы мафии. Мори Огай сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Его лицо — вечно спокойное, с лёгким налётом отеческой заботы, от которой у Дазая всегда сводило скулы, — сегодня выражало деловую сосредоточенность. — Дазай-кун, — произнёс он, не поднимая глаз. — У меня для тебя задание. Деликатное. Дазай опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу и изобразил на лице вежливый интерес. — Переговоры с группировкой Такахаси в Осаке. Они хотят обсудить условия сотрудничества. Мне нужен человек, который сможет... произвести впечатление. — И ты выбрал меня, — усмехнулся Дазай. — Я польщён. — Ты умеешь быть убедительным, когда хочешь, — Мори наконец поднял взгляд. — И умеешь заметить то, что другие упускают. Поедешь сегодня. Поезд в одиннадцать. Документы и детали — у секретаря. Дазай кивнул, поднялся и направился к двери. У самого выхода голос Мори остановил его: — Дазай-кун. Ты выглядишь... рассеянным в последние дни. Всё в порядке? — Абсолютно, — ответил он, не оборачиваясь. — Просто… скучаю. Дверь за ним закрылась. Мори проводил его долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Осака встретила его ноябрьской промозглостью и запахом жареной лапши с вокзальных лотков. Переговоры прошли именно так, как он и ожидал: скучно, предсказуемо, с обязательным чаепитием и ритуальными улыбками. Группировка Такахаси была мелкой, но амбициозной, и Дазай, не выходя из образа ленивого гения, за час убедил их принять условия Портовой мафии, даже не прибегая к прямым угрозам. Просто пара намёков. Пара улыбок. Пара фраз, после которых глава Такахаси побледнел и закивал быстрее, чем следовало. К вечеру он вернулся в Иокогаму. В кармане лежал подписанный договор, в голове — звенящая пустота. Он собирался сразу в штаб, сдать бумаги и, возможно, наконец поспать, когда у выхода с вокзала его перехватили. — Дазай-сан! Трое. Молодые, из среднего звена — он помнил их лица, но не имена. Один из них, коренастый, с вечной щетиной и маслянистым блеском в глазах, широко улыбался. — Вы как раз вовремя! Мы тут собираемся в одно местечко. Отметить удачную операцию на прошлой неделе. Составите компанию? Дазай хотел отказаться. Слова уже сложились на языке — вежливые, чуть насмешливые, какие он обычно использовал, чтобы отшить подчинённых, не обижая их достаточно для мести, но достаточно, чтобы больше не приставали. Но вместо этого он услышал собственный голос: — Местечко? Надеюсь, там наливают что-то крепче чая. Коренастый расплылся в улыбке: — Обижаете, Дазай-сан. «Золотая хризантема» — лучшее заведение под нашим крылом. Девочки, выпивка, никаких лишних глаз. Чистый релакс. Дазай улыбнулся — лениво, краем губ — и позволил увлечь себя в ночь. «Золотая хризантема» оказалась подвальным заведением в квартале красных фонарей, замаскированным под обычную идзакая. Внутри — приглушённый свет, красный бархат, запах сладких духов и алкоголя. Несколько девушек в откровенных кимоно разносили напитки, смеялись, садились на колени к гостям. Дазай занял место в углу, подальше от центрального стола, и заказал виски. Чистый. Без льда. Первые два стакана ушли легко, обжигая горло и оседая теплом в желудке. Третий он растягивал, наблюдая за остальными. Мужчины смеялись, тискали девушек, рассказывали сальные шутки. Дазай смотрел сквозь них — как сквозь аквариумное стекло, за которым плавают рыбы, не подозревающие о существовании наблюдателя. К середине ночи одна из девушек — молоденькая, с крашеными рыжими волосами и нарисованными веснушками — пересела к нему. Она улыбалась профессионально, но в глазах читалась усталость. Пустота похожая на ту, что он видел в зеркале каждое утро. Только её пустота была проще, понятнее — усталость от работы, от мужчин, от жизни, в которой она оказалась вероятно не по своей воле. Его пустота была... не такой поверхностной. — Скучаете, Дазай-сан? — проворковала она, кладя руку ему на плечо. — Может, мне удастся вас развлечь? Он посмотрел на неё — долго, изучающе. Рыжие волосы. Веснушки. Она была похожа на то лицо, из переулка. Фальшивое, как и всё здесь. — Возможно, — ответил он, допивая виски. Комната на втором этаже была маленькой, но чистой. Футон, низкий столик с бутылкой саке, приглушённый свет бумажного фонаря. Девушка — её звали Юми, или Юри, он не запомнил — вошла следом, закрыла дверь и начала расстёгивать оби. Движения были отточенными, механическими. Конвейер. Дазай не стал ждать, пока она закончит. Подошёл сзади, развернул к себе, вжал в стену. Грубо. Без прелюдий. Она охнула, но быстро взяла себя в руки, изобразила страсть — ту самую, заученную, с приоткрытым ртом и полузакрытыми глазами. Это было... никак. Просто физиология. Трение, тепло, влажность. Он двигался резко, не заботясь о её комфорте, и она подыгрывала — стонала в нужные моменты, выгибалась, шептала что-то пошлое на ухо. Всё как всегда. Всё как у всех. Потом его пальцы сжались на её горле — сильнее, чем следовало. Не до удушья, но на грани. Она замерла на секунду, но продолжила — профессионалка. Тогда он прикусил её плечо, у самого основания шеи. Сильно. До металлического привкуса на языке. И вместо очередного фальшивого стона услышал всхлип. Короткий, сдавленный, почти детский. Она тут же попыталась превратить его в смешок, в игривое «ой, Дазай-сан, вы такой...», но было поздно. Всхлип уже прозвучал. Уже врезался в барабанные перепонки. Уже осел где-то в груди холодной, липкой тяжестью. Он замер. Отстранился. Посмотрел на неё — раскрасневшаяся, с припухшими губами, с красным следом зубов на плече, с испугом в глазах, который она пыталась спрятать за профессиональной улыбкой. Рыжие волосы растрепались. Веснушки — нарисованные — чуть смазались от пота. — Достаточно, — сказал он ровно. — Но, Дазай-сан, я могу... — Я сказал: достаточно. Он оделся быстро, не глядя на неё. Бросил на столик несколько купюр — больше, чем стоило, — и вышел, не оборачиваясь. В коридоре пахло дешёвыми благовониями и чужим потом. Дазай прислонился к стене, закрыл глаза. Всхлип всё ещё звучал в ушах. Не её всхлип. Другой. Тот, что он слышал три ночи назад, когда вырывал осколок из бедра. Полувсхлип-полустон, сорвавшийся прежде, чем она успела закусить губу. Высокий, животный, неконтролируемый. Он открыл глаза. Оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. В общем зале его попытались остановить — коренастый что-то кричал про «ещё по одной», про «Дазай-сан, ну вы чего». Он даже не замедлил шага. Просто поднял руку в прощальном жесте и исчез за дверью. Ночная Иокогама встретила его тишиной и сыростью. Он шёл пешком до штаба, не разбирая дороги, позволяя ногам самим выбирать маршрут. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном храме. Виски всё ещё горчил на языке, смешиваясь с металлическим привкусом её крови — той, из борделя, и той, другой, что осталась на его пальцах три ночи назад. В штабе он поднялся в кабинет, рухнул на диван и провалился в тяжёлый, мутный сон без сновидений. Алкоголь сделал своё дело — выключил сознание, как выключают надоевший прибор. Проснулся он от стука в дверь. Голова гудела, во рту был привкус пепла. Солнце уже стояло высоко — судя по свету, ближе к полудню. Стук повторился, настойчивее. — Войдите. Кадзивара. Бледный, с застывшим лицом — таким, какое бывает у людей, принёсших дурные вести и не знающих, с чего начать. — Дазай-сан. Произошёл инцидент. Дазай сел, спустил ноги на пол, потёр виски. Жест вышел механическим, лишённым обычной ленивой грации. — Говори. — Пентхаус в квартале Каннай. Объект Курода. Сегодня ночью, около трёх, произошло возгорание. Пожарные прибыли через двадцать минут, но огонь распространился быстро. Квартира выгорела полностью. Тишина. Дазай смотрел на Кадзивару, но взгляд был направлен сквозь него — в стену, в пустоту, в никуда. — Тела? — Не обнаружены. Пожарные отрапортовали, что в квартире никого не было. Камеры наблюдения в здании отключились за две минуты до возгорания. Запасной генератор не сработал. На улице, за семь минут до пожара, камера на соседнем здании зафиксировала чёрный седан без номеров. Выехал из переулка и скрылся в направлении порта. Номеров нет, марку установить не удалось — слишком темно, угол съёмки неудачный. Дазай медленно поднялся. Подошёл к окну, уставился на серое ноябрьское небо. Пальцы правой руки привычно скользнули в карман, нащупали «Светлячка». Холодный металл. Гладкий. Надёжный. — Продолжай. — Пожар был спланирован. Наш эксперт осмотрел место — следы, несколько очагов возгорания. Профессиональная работа. Кто-то хотел уничтожить всё, что было в квартире. И, судя по отключению камер, у них был доступ к системам здания. Дазай молчал. Кадзивара переминался с ноги на ногу, не решаясь ни уйти, ни продолжить. — Дазай-сан... наблюдение провалено. Мы не зафиксировали подготовки. Она... объект действовал скрытно. Очень скрытно. Мы не знаем, кто её вывез и куда. — Свободен. — Но, Дазай-сан, я должен... — Свободен, Кадзивара. Дверь закрылась. Дазай остался один. Он стоял у окна долго — может, минуту, может, десять. В голове крутились обрывки: чёрный седан, отключение камер, профессиональная работа, тел не обнаружено. Она сбежала. Не одна — с помощью. Кто-то вывез её, пока он трахал рыжую шлюху в подвальном борделе и глушил виски мысли о... Он оборвал себя. Не додумал. Вместо этого он думал о картине. Холст, сотый формат. Масло. Три ночи подряд она рисовала — Кадзивара докладывал, что свет в гостиной горел до рассвета. Что она рисовала? Кого? Себя? Его? Что-то, что помогло ей исчезнуть? Теперь он не узнает. Никогда. Картина сгорела вместе с квартирой. Вместе со всем, что могло дать зацепку. Дазай вытащил пистолет из кармана. Покрутил на пальце — медленно, почти лениво. Затем резко, без замаха, швырнул его в стену. «Светлячок» ударился о бетон, отскочил и упал на пол, не выстрелив. Предохранитель был включён. Разумеется. Он всегда предохранялся. Он стоял, глядя на пистолет, валяющийся у плинтуса, и чувствовал, как внутри медленно поднимается что-то холодное, белое, без единой эмоции. Не гнев. Не разочарование. Что-то другое. Невыносимое. Три месяца. Допросы. Слежка. Взлом. Ночь в пентхаусе. Её лицо под его пальцами. Её «хочу», брошенное в темноту кухни. Её стон, когда он вырвал осколок. И её слова: «Я не помню собственное лицо. Думаешь, я запомню твоё?» Она не запомнила. Исчезла, не оставив ничего, кроме пепла и чёрного седана без номеров. Дазай подошёл, поднял пистолет, стряхнул пыль с рукояти. Сунул в карман. Поправил воротник пальто, хотя тот лежал безупречно. Затем развернулся и вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Его шаги гулко отдавались от бетонных стен. Он шёл, не зная куда, — просто вперёд, потому что оставаться на месте было невыносимо. В голове билась одна мысль, которую он отказывался формулировать словами, но которая уже оформилась где-то на границе сознания, холодная и ясная, как лезвие скальпеля. Охота не закончена. Она просто вышла на новый уровень. И он найдёт её. Не потому, что она нужна ему. Не потому, что три месяца — это слишком большая инвестиция, чтобы списать в убыток. А потому, что теперь это стало личным. Слишком личным для человека, который утверждал, что у него нет ничего личного. Он толкнул входную дверь штаба и шагнул в серое ноябрьское утро. В кармане привычно грелся «Светлячок». Мысли уже выстраивали цепочки: чёрный седан, порт, профессиональный ускоритель, отключение камер. Кто-то с ресурсами. Кто-то, кого она знала. Или кто знал её. Дазай сунул руки в карманы и двинулся в сторону порта. Впервые за три дня его походка снова стала пружинистой, а плечи расправились. Скука отступила, уступая место старому, почти забытому чувству. Азарт.