Часть 7. Старый дивный пруд

Неделя прошла — или две? Дазай не считал. Дни сливались в серую кашу из допросов, отчётов и совещаний, на которых он сидел с лицом человека, глубоко погружённого в размышления о природе бытия, а на самом деле прикидывал, сколько способов самоубийства можно осуществить, не выходя из конференц-зала. Пока насчитал три. Маловато для хорошей статистики. Он шутил. Много. Едко. Одна из секретарш расплакалась, когда он заметил, что её новая причёска напоминает ему взрыв на макаронной фабрике. Чуя запустил в него пепельницей — попал в стену, Дазай даже не моргнул, только улыбнулся шире и поинтересовался, не хочет ли напарник записаться в кружок метания, «говорят, для людей с твоим интеллектом это потолок». Пепельница вторая пролетела мимо. Чуя поклялся, что однажды убьёт его, и Дазай ответил: «Обещаешь? Только красиво, ладно? Не как в прошлый раз». На левом предплечье, под бинтами, прибавилось красного. Два тонких параллельных пореза — аккуратные, как строки в бухгалтерской книге. Он сделал их лезвием от канцелярского ножа, глядя в потолок и думая о том, что боль — это просто сигнал нервных окончаний. Ничего личного. Просто физиология. Просто способ перезагрузить систему, когда мысли начинают ходить по кругу, как заезженная пластинка. Мысли ходили по кругу. Он добавлял порезы. Пластинка продолжала играть. На восьмой день — или девятый? — Кадзивара принёс утренний доклад. Дазай сидел в кресле, закинув ноги на стол, и ковырял ногтем этикетку на бутылке саке, которую стащил из бара для гостей. Этикетка не поддавалась, и это раздражало. — Дазай-сан. Новая информация по объекту. — Объекту? — он поднял бровь, не отрываясь от своего занятия. — У меня так много объектов, Кадзивара. Люди, здания, мосты — с мостов, кстати, отличный вид, рекомендую. Какой именно? — Курода Ари. Палец замер. Этикетка наконец отклеилась, оставив после себя липкий след. — А, эта, — Дазай отбросил бутылку и переплёл пальцы на животе. — Рыбка, которая уплыла. И где же она всплыла? Надеюсь, не в порту. Портовые рыбки воняют. — Токио. — О-о-о, — он растянул губы в улыбке. — Большой пруд. Амбициозно. Кадзивара положил на стол папку. Дазай не прикоснулся к ней — просто смотрел, склонив голову к плечу, как смотрят на блюдо, в котором подозревают отраву. — Зачислена в Токийский университет. Факультет экономики, специальность «финансовый менеджмент». Лучшая программа страны. — Финансы? — Дазай издал короткий смешок. — Наша маленькая художница решила считать чужие деньги. Какая ирония. У неё своей-то личности нет, а она уже в финансисты подалась. Может, надеется купить новую? Кадзивара привычно пропустил комментарий мимо ушей. — Также заведён публичный аккаунт в социальных сетях. Активен четыре дня. Ежедневные публикации. Он выложил на стол несколько фотографий. Дазай лениво потянулся к ним, взял двумя пальцами, поднёс к лицу. Ресторан. Белая скатерть, бокал с прозрачной жидкостью — вода или водка, не разберёшь, — и она. В дорогом платье, с улыбкой, которая не затрагивает глаз. Рядом мужчина — Виктор Ламберт, отец, банкир с лицом человека, который улыбается даже во сне. Подпись: «Ужин с папой. Скучала». — Скучала, — прочитал Дазай вслух и усмехнулся. — Надо же. А я думал, она скучает по мне. Видимо, ошибся. Следующая фотография: Ари на фоне особняка. Мать, Рэйко Курода, стоит рядом, положив руку дочери на плечо. Жест собственнический, как у коллекционера, демонстрирующего редкий экспонат. Подпись: «Дома. Наконец-то». — Дома, — повторил Дазай. — А пентхаус в Иокогаме, значит, был так, дачей. Скромненько, без претензий. Третья: пресс-конференция. Рэйко Курода у микрофона, Ари стоит чуть позади, с вежливой улыбкой человека, которого заставили присутствовать, но не заставили участвовать. Заголовок светской хроники, приколотый скрепкой: «Ари Курода вернулась в Токио после продолжительного лечения в Швейцарии» . — Швейцария, — Дазай отложил фотографии и откинулся на спинку кресла. — Какая прелесть. Альпы, горный воздух, дорогие таблетки. И ни слова про Яманаси. Скромно умолчали. Понимаю. Яманаси звучит не так гламурно. Он взял папку, пролистал, не читая, и бросил обратно на стол. — Данные из академии Иокогамы? — Удалены, — ответил Кадзивара. — Полностью. Все записи о зачислении, посещении, оценках. Словно она никогда там не училась. — Кто? — Установить не удалось. Тот, кто это сделал, имеет связи на уровне городской администрации или выше. Следы ведут к нескольким посредникам, дальше — пусто. Дазай помолчал. Затем медленно, очень медленно, его губы растянулись в улыбке — той самой, от которой у Кадзивары по спине пробежал холодок. — Профессионал, — протянул он почти ласково. — С ресурсами. С выходом на административные базы. И всё это ради одной маленькой девочки, которая не помнит собственного лица. Какая трогательная забота. Прямо сказка про Золушку, только фея-крёстная — кто-то с бюджетом небольшой страны. Он поднялся, подошёл к окну, заложил руки за спину. — И знаешь, что самое забавное, Кадзивара? — Что, Дазай-сан? — Она вышла в свет с тем самым лицом. С настоящим. Тем, которое прятала под чужими масками годами. — Он помолчал, глядя на серое небо за стеклом. — Видимо, мой подарочек пришёлся ко двору. А я-то, дурак, думал, что он эксклюзивный. Для личного пользования. А она — на тебе, всему Токио. Девальвировала ценность. Он развернулся. Улыбка всё ещё держалась на лице, но глаза оставались холодными, как вода в порту в ноябре. — Продолжай наблюдение. Раз уж она так любезна — сама постит фотографии, отмечает места, улыбается в камеру. Грех не воспользоваться. Это даже не слежка, это... потребление контента. Я теперь её подписчик. Может, лайк поставить? Как думаешь, она оценит? Кадзивара благоразумно промолчал. — Свободен. Дверь закрылась. Дазай остался один. Он постоял у окна ещё с минуту, затем вернулся к столу, взял одну из фотографий — ту, где Ари сидит в ресторане с отцом, — и долго смотрел на неё. На её лицо. Настоящее. То самое, которое он увидел, когда сжал её запястье в ту ночь. Кудри, скулы, ореховые глаза с янтарными искрами. Она смотрела в камеру и улыбалась. Не ему. Всем. Он медленно, аккуратно сложил фотографию пополам, потом ещё раз, и ещё — пока она не превратилась в маленький плотный квадратик. Сунул его в карман, к «Светлячку». Затем взял телефон и набрал номер аналитического отдела. — Алло? Да, это я. Нет, не умер, не дождётесь. Слушайте внимательно: мне нужна информация по всем контактам семьи Курода за последние два года. Деловые партнёры, личные связи, люди, имеющие доступ к закрытым административным базам данных. Особенно те, кто мог организовать перевод студентки из одного университета в другой с полной зачисткой следов. Да, я знаю, что это непросто. Поэтому и звоню вам, а не в справочную. Он отключился и набрал второй номер. — Кадзивара. Уточнение к наблюдению. Меня интересует не только объект. Меня интересует её окружение. Кто приходит, кто уходит, кто звонит, кто пишет. И особенно — кто за рулём чёрного седана, который увёз её из Иокогамы. Если это личный водитель семьи — выясни, кто он и чем дышит. Если наёмник — кто нанимал. Всё. Он бросил телефон на стол и снова подошёл к окну. Токио. Значит, Токио. Он усмехнулся — сухо, коротко — и провёл рукой по левому предплечью, где под бинтами саднили свежие порезы. К вечеру, наверное, добавится ещё один. Или два. Он ещё не решил. — Швейцария, — произнёс он в пустоту, и голос прозвучал почти мечтательно. — Надо будет как-нибудь съездить. Говорят, там красивые мосты. И вышел из кабинета, насвистывая мелодию, которой не существовало. Два месяца. Шестьдесят три дня — Дазай считал их по утрам, лёжа в кровати и глядя в потолок, прежде чем заставить себя подняться и натянуть привычную маску шута. Шестьдесят три утра он просыпался с мыслью, что сегодня, возможно, случится что-то достаточно интересное, чтобы оправдать сам факт пробуждения. Шестьдесят три вечера он ложился, так и не дождавшись. Рутина пожирала дни, как голодный пёс — объедки. Допросы, совещания, стычки с Чуей, который за эти два месяца трижды пытался его убить и все три раза промахивался — «ты либо целься лучше, либо признай, что не можешь без меня жить, Чуя, это уже неприлично». Новые порезы появлялись на предплечьях с регулярностью, которой позавидовал бы швейцарский часовщик. Дазай даже начал классифицировать их: вот этот — «скука вторника», вот этот — «особо тоскливый четверг», а вот эти два параллельных — «Чуя снова орал, и я не выспался». На людях он был невыносим — то есть совершенно обычен. Сыпал шутками, доводил подчинённых до белого каления, появлялся на операциях с таким видом, будто всё происходящее — личное оскорбление его эстетического вкуса. Однажды, когда допрашиваемый потерял сознание раньше, чем планировалось, Дазай тяжело вздохнул и заметил: «Вот так всегда. Никакой выдержки у современной молодёжи. А ведь этому было почти сорок». Кадзивара приносил доклады каждые три дня. Дазай выслушивал их, лениво перекатывая в пальцах монетку или леденец или что-нибудь, что попадалось под руку, и задавал одни и те же вопросы. Ответы не менялись. Объект посещала университет, появлялась на светских мероприятиях с родителями, улыбалась в камеру. Её социальные сети цвели, как ухоженный сад: дорогие рестораны, примерки в ателье матери, прогулки по Гиндзе, кофе в бумажных стаканчиках на фоне токийских небоскрёбов. Жизнь богатой наследницы, от которой у нормального человека свело бы скулы от тоски. Дазай не был нормальным человеком. Он смотрел на эти фотографии и чувствовал... ничего. Почти ничего. Лёгкое, едва уловимое раздражение, которое он гасил очередной шуткой или очередным порезом. Но два месяца — это достаточный срок, чтобы даже самая идеальная картинка дала трещину. Или, если быть точным, проявила закономерность. — Каждые полторы недели, — произнёс Кадзивара, стоя перед столом Дазая с неизменным блокнотом в руках. — Публикации прекращаются на два, иногда три дня. Дазай, до этого разглядывавший потолок с видом человека, изучающего трещины в штукатурке на предмет эстетической ценности, медленно перевёл взгляд на подчинённого. — Прекращаются? Совсем? — Полностью. Ни постов, ни историй, ни отметок на чужих фотографиях. Телефон либо выключен, либо находится вне зоны действия сети. Геолокация не определяется. — Надо же, — Дазай сел ровнее, и в голосе прорезалась та самая интонация — ленивая, но с острым краем, как лезвие, спрятанное в бархате. — У нашей рыбки появилось хобби. И какое? Наркотики? Подпольные казино? Тайные свидания с загадочным незнакомцем? Умоляю, скажи, что загадочный незнакомец. Я уже начал скучать по романтическим клише. — Ни то, ни другое, ни третье, — Кадзивара перелистнул страницу. — В эти дни объект находится в одном из владений семьи Ламберт. Либо в токийской резиденции отца, либо в загородных поместьях в префектурах Тиба и Канагава. Также зафиксированы два вылета в Италию — Милан, если точно. — Италия, — протянул Дазай. — Мода, паста, древние развалины. Очень в духе нашей девочки. Хотя я думал, она больше по архитектуре, а не по шопингу. — Поездки совпадают с графиком командировок Виктора Ламберта. Он забирает дочь с собой. Дазай замолчал. Монетка в его пальцах замерла. — Значит, папочка держит её при себе, — произнёс он медленно, пробуя слова на язык. — Не мать. Не охрана. Не личный секретарь. Отец лично возит дочь по своим делам. Интересно. Он поднялся, подошёл к окну и уставился на серое небо, которое за два месяца так и не сменило цвет на что-нибудь более жизнерадостное. — Что ещё? — Мы установили источник финансирования... инцидента в Иокогаме. Дазай не обернулся. Только пальцы правой руки, спрятанной в кармане, медленно сжались вокруг рукояти «Светлячка». — И? — Виктор Ламберт. Деньги на подкуп администраторов, на отключение камер, на транспорт — всё прошло через один из его личных счетов. Не основной, разумеется. Резервный, о существовании которого, вероятно, не знает даже его жена. Тишина. Дазай стоял неподвижно, глядя в окно, и со стороны могло показаться, что он обдумывает услышанное. На самом деле он смотрел на чайку, севшую на карниз соседнего здания, и думал о том, что чайки — отвратительные создания. Крикливые, наглые, воруют еду. Но хотя бы честные в своей наглости. Не то что некоторые. — Папочка, — произнёс он наконец, и в голосе прорезалась та самая улыбчивая, почти ласковая интонация, от которой у людей, знающих его, холодело в груди. — Заботливый папочка. Сначала запер дочь в психушку на два года — или не запирал? Может, это мамочка постаралась, а папочка просто... не вмешивался? А потом, когда дочка сбежала в Иокогаму, нарисовала себе чужое лицо и пару месяцев пряталась по углам, — он развернулся к Кадзиваре, и на лице сияла широкая, почти детская улыбка, — папочка вдруг просыпается, находит её, организует побег с поджогом и полной зачисткой следов, перевозит в Токио, зачисляет в лучший университет и теперь возит с собой по командировкам, как любимую сумочку. Трогательно. До слёз. У меня прямо сейчас польётся из глаз. Нет, показалось. Он прошёлся по кабинету — туда, обратно, туда, — и остановился у стола, опираясь на него обеими руками. — Значит, вот как. Папочка — главный кукловод. Или... — он склонил голову к плечу, — или главный должник. Что, если дочка знает что-то, чего не должна знать? Что-то, из-за чего папочка готов платить такие деньги и лично следить за ней? Или наоборот — папочка что-то должен дочке, и теперь отрабатывает? Он выпрямился, хлопнул в ладоши и расплылся в улыбке. — Какая прелесть. Семейные тайны. Обожаю. Это как мыльная опера, только с настоящей кровью. Моя любимая. — Дазай-сан, — Кадзивара замялся. — Какие будут указания? — Указания? — Дазай изобразил глубокую задумчивость, приложив палец к подбородку. — Продолжать наблюдение, разумеется. Но теперь — особое внимание к папочке. Его график, его контакты, его счета. Всё, что можно раскопать, не вспугнув. И ещё... Он замолчал, и улыбка на секунду стала другой — не шутовской, а той, что появлялась у него, когда он находил слабое место в защите противника. — Выясни, куда именно они ездят в Италию. Милан — это широко. Мне нужны адреса, встречи, люди. Если папочка возит дочку не просто так, а с какой-то целью — я хочу знать, с какой. Кадзивара кивнул и вышел. Дазай остался один. Он постоял у стола, затем медленно опустился в кресло, закинул ноги на столешницу и уставился в потолок. Монетка снова появилась в пальцах — сама, по привычке, — и затанцевала по костяшкам. Виктор Ламберт. Банкир с лицом человека, который улыбается даже во сне. Муж ледяной королевы Рэйко. Отец близнецов Саю и Мио, гордости семьи, и Ари — паршивой овцы, которую сначала заперли в психушку, а потом вдруг вернули в стадо и стали возить по всему миру. Что изменилось? Дазай перекатывал монетку и думал. Психушка — два года. Потом побег — или её отпустили? Потом Иокогама, академия, чужие лица. Потом — он. Их встреча. Три месяца охоты. Ночь в пентхаусе. Её лицо, которое он вернул. Пожар. Побег. И вот теперь — Токио, университет, светская жизнь и папочка, который не отпускает её от себя ни на шаг. Слишком много совпадений. Слишком много белых пятен. Он перестал крутить монетку и сунул её в карман, к «Светлячку». Затем достал телефон и набрал номер. — Алло? Это снова я. Нет, не умер, принимаю соболезнования. Слушайте внимательно: мне нужна информация по Виктору Ламберту. Мне нужно то, что он прячет. Финансовые махинации, теневые партнёры, связи с криминалом — если они есть. И особенно — его отношения с женой. Что их связывает, кроме брачного контракта и трёх детей. Да, я знаю, что это непросто. Поэтому и плачу вам зарплату. Вернее, Мори платит. Но я могу попросить его поднять вам ставку. Или понизить. Зависит от результата. Он отключился и отбросил телефон на стол. Затем медленно задрал левый рукав и посмотрел на бинты. Под ними — свежий порез, сделанный сегодня утром. Тонкий, аккуратный, почти незаметный. «Любопытство», — назвал он его про себя. Или «нетерпение». Он ещё не решил. Дазай поправил бинты, одёрнул рукав и снова уставился в потолок. Два месяца. Шестьдесят три дня. А он всё ещё здесь, в Иокогаме, смотрит в потолок и ждёт, когда пазл сложится. Скучно. Но уже чуть менее скучно, чем вчера. Он улыбнулся — широко, почти искренне — и закрыл глаза. Где-то там, в Токио, маленькая рыбка плавала в большом пруду, притворяясь, что она — часть косяка. А папочка-банкир плыл рядом, прикрывая её плавником. Интересно, что будет, когда появится акула? Дазай представил себе эту картину и тихо рассмеялся. Звук получился сухим, как шорох листьев по асфальту. Акула уже здесь. Просто она пока не голодна. Но аппетит, как известно, приходит во время еды. Два месяца. Ещё шестьдесят дней. Дазай встретил первые дни весны с тем же выражением лица, с каким встречал всё остальное — ленивой полуулыбкой человека, которому сообщили, что подарок на день рождения снова оказался не верёвкой и не табуреткой. Весна в Иокогаме пахла сыростью, выхлопными газами и ложными надеждами. Примерно как он сам. Информация от слуг семьи Ламберт стоила усилий. Не его усилий, разумеется — он лишь отдал приказ, надавил на нужных людей, пообещал одним денег, другим — отсутствие неприятностей, третьим — присутствие неприятностей, но в гораздо более изобретательной форме, чем они могли вообразить. Слуги в поместьях Ламберта менялись редко, доступ к внутренним покоям имели единицы, и те — подписывали такие бумаги о неразглашении, что одно их нарушение грозило не просто увольнением, а чем-то гораздо более... тихим. Но у Дазая были свои методы. Всегда были. Кадзивара явился с докладом в пятницу вечером — время, которое нормальные люди тратят на выпивку, женщин или сон. Дазай не был нормальным. Он сидел в кресле, задрав ноги на подоконник, и смотрел, как за окном сгущаются сумерки, окрашивая портовые краны в цвет запёкшейся крови. — Дазай-сан. Новые данные. — О, Кадзивара, — он даже не повернул головы. — Ты, как всегда, врываешься в мою жизнь, когда она уже достигла пика увлекательности. Я как раз считал, сколько кранов в порту. Досчитал до семнадцати и задумался: если упасть с семнадцатого, будет красиво? Как думаешь? — Думаю, вас бы это не удовлетворило. — Ты меня знаешь. Ладно, выкладывай свои сокровища. Кадзивара открыл блокнот. — Удалось получить доступ к информации через слуг, работающих в загородном поместье Ламбертов в Тибе. Это было... сложно. Слуги не присутствуют в поместье постоянно, когда приезжают хозяева. Им запрещено находиться в жилом крыле. Но один из охранников оказался... сговорчивым. — Сговорчивым, — повторил Дазай с ленцой. — Какое милое слово. У него были долги? Семья? Или просто слабые коленные чашечки? — Последнее. — Прекрасно. Колени — удивительно убедительный аргумент. Продолжай. — Когда Ари Курода приезжает с отцом в поместье, она привозит с собой несколько свёртков. По форме и размеру напоминают картины. Холсты в упаковке. Готовые или нет — установить не удалось, содержимого никто не видел. Дазай перестал смотреть в окно. Медленно, как змея, почуявшая тепло, он повернул голову. — Картины. — Да. После прибытия она запирается в комнате и не выходит два-три дня. Еду оставляют у двери. В свет не появляется. Отец в это время находится на деловых встречах — официально. — Официально, — Дазай спустил ноги на пол и сел ровнее. — А неофициально? Кадзивара перелистнул страницу. — Виктор Ламберт использует командировки для... встреч. С женщинами. — Изменяет жене? — Дазай скривился. — Какая банальщина. Я ожидал от банкира с лицом фарфоровой куклы хотя бы торговли оружием или подпольного казино. А он просто трахается на стороне. Ску-ко-та. — Не просто, — Кадзивара кашлянул. — Женщины... элитного уровня. Певицы, модели, актрисы. Все — публичные фигуры. И все встречи тщательно скрыты. От общественности, от прессы, от жены. — Ну, хоть какой-то уровень, — Дазай зевнул, прикрыв рот ладонью. — Значит, папочка возит дочку по командировкам, а сам в это время развлекается с моделями. Дочка рисует в запертой комнате. Милая семейная традиция. У меня в детстве такого не было. У меня вообще детства не было, если подумать. Он потянулся к столу, взял леденец — на этот раз мятный, украденный у секретарши бухгалтерии, — и закинул в рот. — И при чём здесь дочь? Зачем возить с собой? Прикрытие? «Я не на свидании, дорогая, я с ребёнком»? Глупо. Он мог бы просто врать, как все нормальные мужья. — Это ещё не всё, Дазай-сан. — О, неужели сюжет набирает обороты? — В один из визитов — три недели назад, Милан — в номере Виктора Ламберта была замечена Рэйко Курода. Леденец замер за щекой. — Жена? — Да. Они находились вместе. В одной постели. Обычная супружеская пара. При этом официально Рэйко Курода не покидала Токио в эти даты. У неё были запланированы мероприятия, она на них присутствовала — есть фото, есть свидетели. В аэропорту она не регистрировалась. Частный рейс также не зафиксирован. Её путь в Милан и обратно... отсутствует. Словно она появилась там из воздуха. Дазай медленно вынул леденец изо рта и положил на край стола. Мятный след остался на пальцах — липкий, холодный. — Из воздуха, — повторил он тихо. — Или... Он не закончил. Вместо этого спросил: — Отношения между супругами? — Никаких, — Кадзивара сверился с блокнотом. — По информации слуг из токийской резиденции, они практически не контактируют. Разные спальни, разные расписания. Она не интересуется его передвижениями, он — её. Брак существует на бумаге и на публичных мероприятиях. Не более. — Не более, — эхом отозвался Дазай. Тишина в кабинете сгустилась. За окном окончательно стемнело, и портовые краны исчезли во тьме, только сигнальные огни мигали красным — как точки на карте чужих грехов. Дазай сидел неподвижно. Монетка сама появилась в пальцах — старая, стёртая, с давно нечитаемым номиналом, — и затанцевала по костяшкам. Туда. Обратно. Туда. Картины. Она привозит картины. Запирается в комнате. Рисует. Нет — использует готовые. Меняет внешность. Свою внешность. А затем… Рэйко Курода появилась в Милане из воздуха. Без самолёта, без документов, без следов. Словно её не существовало в Токио — а потом она вдруг возникла в постели, с собственным мужем, с которым в обычной жизни не делит даже спальню. Женщины. Модели. Певицы. Элитный уровень. Тщательно скрытые встречи. Отец, который возит дочь с собой. Везде. Всегда. Держит при себе. Не отпускает. Картины. Дазай перестал крутить монетку. Пальцы сжали её — крепко, до побелевших костяшек. Догадка оформилась не в голове. Где-то ниже — в животе, в том тёмном, холодном месте, где он хранил понимание самых мерзких человеческих поступков. Она всплыла, как труп со дна реки, — внезапно, целиком, во всей своей отвратительной ясности и засела в горле, без возможности выплюнуть, откашлять или тем более проглотить. Он не поморщился. Не отвёл взгляд. Просто принял — как принимают факт, что вода мокрая, а огонь горячий. Затем медленно, очень медленно, его губы растянулись в улыбке. — Надо же, — произнёс он почти ласково. — А я-то думал, что повидал всё. Оказывается, есть ещё куда падать. — Дазай-сан? — Кадзивара нахмурился. — Вы что-то поняли? — Понял? — Дазай поднял на него взгляд, и в глазах плясали те самые чертики — весёлые, безумные, опасные. — Нет, что ты. Я всего лишь скромный руководитель мафии, куда мне до великих тайн. — Просто задумался о природе семейного бизнеса. Знаешь, у каждого свой. Кто-то торгует недвижимостью, кто-то — оружием, а кто-то... — он сделал паузу, покрутил монетку в пальцах, — ...держит всё в семье. В самом буквальном смысле. Очень... экономно. Никаких посредников. Сам производишь, сам потребляешь. Вертикальная интеграция, кажется, так это называется в учебниках по менеджменту. Кадзивара моргнул. — Я не совсем понимаю... — И не надо, — Дазай широко улыбнулся и хлопнул в ладоши. — Твоё дело — добывать информацию, а не анализировать. Для анализа у нас есть я. И знаешь, что я думаю? — Что? — Я думаю, что папочка Ламберт — очень разносторонний человек. Банкир, путешественник, ценитель женской красоты... и большой поклонник искусства. Особенно — семейного творчества. Дочка рисует, папочка... оценивает. В разных... жанрах. Он поднялся, потянулся, хрустнул шеей. — А ещё я думаю, что мне нужно выпить. Или застрелиться. Или выпить и застрелиться — надо будет составить график. Пока что склоняюсь к первому варианту. Второй оставлю на десерт. — Какие будут указания, Дазай-сан? — Указания? — он обернулся у двери, уже взявшись за ручку. — Никаких. Продолжай в том же духе. Смотри, записывай, докладывай. Я пока... подумаю. О природе искусства. И о том, как сильно я не люблю некоторые жанры. — Но... — Свободен, Кадзивара. Иди, выпей чаю. Или чего покрепче. Ты сегодня заслужил. Дверь закрылась. Кадзивара остался в кабинете один, глядя на мятный леденец, сиротливо лежащий на краю стола, и пытаясь понять, что именно он только что услышал. В коридоре Дазай остановился, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Внутри было холодно. Чисто. Пусто. Как в операционной перед началом сложной операции. Он вытащил из кармана «Светлячка», покрутил на пальце — раз, другой, третий — и убрал обратно. — Семейное дело, — пробормотал он себе под нос. — Надо же. А я-то думал, что «Курода Ателье» шьёт платья. Оказывается, у них гораздо более... интимный ассортимент. Эксклюзивные показы для одного зрителя. Закрытые примерки. И главная модель — собственная дочь. Какая... эффективная бизнес-модель. Он усмехнулся — сухо, коротко — и отлепился от стены. — Хотя, если подумать, — продолжил он, шагая по коридору и обращаясь к пустоте, — что я удивляюсь? Мафия, политика, большой бизнес — везде одно и то же. Просто у одних это называется «бордель», а у других — «семейные ценности». Разница только в цене и в том, платят ли налоги. Он свернул за угол и исчез в темноте коридора. Только эхо шагов ещё несколько секунд металось между бетонных стен — и стихло. На левом предплечье, под бинтами, к утру появится новый порез. Тонкий. Глубокий. Самый длинный за последние месяцы. Дазай назовёт его «Семейные ценности». И улыбнётся.