Часть 9. Золотая рыбка

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Дазай считал их все — не потому, что нервничал, а потому, что планирование требовало точности. Хаос он оставлял для сцены. Для кулис — только расчёт. Мероприятие нашлось быстрее, чем он ожидал. Почти само легло в руки, как последний кусок пазла, который до этого крутили и так и эдак, не понимая, куда вставить. Ежегодный благотворительный гала-вечер «Kuroda Atelier» в токийском отеле «Imperial». Двадцать третье марта. Первый день весны по старому календарю, начало нового финансового года, новая коллекция, новые надежды. Соберётся вся элита: политики, бизнесмены, звёзды, журналисты. Камеры, софиты, красная дорожка. Идеальная сцена. Он просмотрел список гостей трижды. Рэйко Курода — «хозяйка бала», разумеется. Виктор Ламберт — счастливый супруг, будет стоять рядом, улыбаться в камеру, держать бокал с шампанским, к которому не притронется. Близнецы Саю и Мио — прилетят из Милана специально, светиться в семейном фото. И Ари. Младшая дочь. Возвращение блудной наследницы после «лечения в Швейцарии». Первое появление на публике в новом статусе. Журналисты уже сходили с ума, предвкушая снимки. Дазай смотрел на её имя в списке и улыбался. Не весёлой улыбкой. Той, что появлялась, когда он понимал: противник сделал ход, и этот ход — именно тот, которого он ждал. Она выйдет на сцену. В своём настоящем лице. Перед всеми. Перед камерами. Перед семьей, которая заперла её в психушку. Перед отцом, который использовал её как живую куклу для осуществления своих... грязных фантазий. Перед журналистами, которые годами писали о семье Курода, не упоминая младшую дочь, словно её не существовало. И там, на глазах у всех, она сделает последний шаг. Он не знал, какой именно. Яд в бокале? Выстрел в висок? Прыжок с балкона? Нож в горло матери на глазах у фотографов? Это не имело значения. Она придумает что-то эффектное. Что-то, что останется в заголовках. Что-то, ради чего она вернулась, терпела, улыбалась, играла роль примерной дочери все эти месяцы. Смерть в заголовках. Он почти гордился ею. Почти. План сложился за одну ночь. Бутылка саке, карта отеля, список охраны, расписание мероприятия, схемы эвакуации. К утру на столе лежали три листа, исписанных убористым почерком — не его, он диктовал Кадзиваре, а тот записывал, бледнея с каждой строчкой. Два человека. Не из мафии — из тех, кто работает за наличные и не задаёт вопросов. Бывшие военные, уволенные с позором, без семей, без привязанностей, с нужным набором навыков и полным отсутствием моральных ориентиров. Идеальные статисты. Дазай нашёл их через посредников, лично не встречался, передал инструкции в запечатанном конверте. Оба будут на гала-вечере. Один — как официант. Второй — как гость, с поддельными документами и арендованным смокингом. У каждого — по пистолету с глушителем. Задача простая: ждать сигнала. Сигнала не будет — ничего не делать. Будет сигнал — создать хаос. Не убивать. Пугать. Стрелять в воздух, в люстры, в зеркала. Разогнать толпу, обесточить зал, посеять панику. И исчезнуть, когда он скажет. Главная роль оставалась за ним. Он войдёт как гость. Приглашение уже готовили — поддельное, на имя скучного торговца антиквариатом из Осаки, который внезапно заболел и передал билет «племяннику». Дазай даже нашёл фотографию этого торговца и немного изменил причёску, чтобы соответствовать. Мелочь, но мелочи решают всё. Он будет в зале. В первых рядах. Ближе к сцене, но не настолько, чтобы бросаться в глаза. Идеальная позиция для наблюдения. Он увидит, как она войдёт. Как будет двигаться. Как улыбаться. Как поднесёт бокал к губам или руку к сумочке. Он поймёт момент — за секунду до того, как она сделает шаг. Поймёт по глазам. По тем самым глазам — рыбьим, пустым, мёртвым, — которые он запомнил с первой встречи. И тогда он вмешается. Или нет? Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За окном штаба занимался серый рассвет — такой же, как все рассветы в Иокогаме. Без обещаний. Без надежд. Просто смена времени суток. Двадцать третье марта. Осталось четыре дня. Он не знал, что будет потом. И это было самое интересное. Дазай открыл глаза, потянулся к столу и взял «Светлячка». Покрутил на пальце — раз, другой, третий. Привычный холод металла успокаивал. — Значит, так, — произнёс он в пустоту. — Я приду на твой спектакль, Ари-чан. Займу место в первом ряду. Буду смотреть, как ты играешь свою лучшую роль. А когда занавес почти опустится — я выйду на сцену и украду тебя у финала. У смерти. У заголовков. У всего, ради чего ты жила последние месяцы. Он улыбнулся — широко, почти нежно. — Не благодари. Это будет моё удовольствие. Пистолет исчез в кармане. Дазай поднялся, подошёл к окну и уставился на серое небо. Четыре дня. Девяносто шесть часов. Пять тысяч семьсот шестьдесят минут. Он считал их все. И улыбался. Зал «Imperial» сиял. Хрусталь, золото, белые лилии в напольных вазах — Рэйко Курода знала толк в декорациях. Гости прибывали с пяти: мужчины в смокингах, женщины в платьях, стоивших годовой бюджет небольшой компании. Шампанское лилось рекой, фотографы щёлкали затворами, светская хроника набирала материал на неделю вперёд. Воздух пах розами, дорогими духами и предвкушением — тем особым, хищным предвкушением, с каким высший свет собирается на мероприятия, где можно увидеть чужое унижение, не запачкав собственных перчаток. Дазай занял своё место за двадцать минут до начала официальной части. Столик в тени, у колонны — идеальный обзор, минимальное внимание. Смокинг сидел как влитой, причёска делала его старше, скучнее, незапоминающимся. Торговец антиквариатом из Осаки, племянник заболевшего дяди. Никто не смотрел дважды. Он наблюдал. Рэйко Курода парила над залом, как статуя из мрамора, которой по ошибке дали способность двигаться. Речь её была безупречна: благотворительность, дети, семейные ценности, будущее модного дома. Гости аплодировали в нужных местах, улыбались в нужных местах, скучали в нужных местах. Всё по сценарию. Она держала спину с той особой, вымуштрованной грацией, какая бывает только у женщин, привыкших носить корсет — метафорический или настоящий, — и никогда не показывать, как сильно он жмёт. Дазай смотрел не на неё. Он смотрел на Ари. Она сидела за главным столом, между матерью и отцом. Платье — тёмно-зелёное, строгое, с закрытым горлом и длинным рукавом. Волосы убраны в низкий пучок. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки на шее — той самой, которую она, вероятно, выбрала сама, а не получила от стилиста. На фоне разодетых сестёр и сияющей матери она казалась... тенью. Намеренной тенью. Той, что скапливается в углах, прежде чем поглотить комнату. Она улыбалась. Ровно. Вежливо. Пусто. Дазай отмечал детали. Вот Рэйко наклонилась к дочери, что-то шепнула — Ари кивнула, уголки губ дрогнули почти тепло. Вот Рэйко поправила выбившуюся прядь из её причёски — жест машинальный, материнский, не наигранный. Вот Ари посмотрела на мать — и в глазах мелькнуло что-то, чего Дазай не ожидал. Не пустота. Не холод. Что-то другое. Сожаление? Привязанность? Любовь, искажённая до неузнаваемости, но всё ещё живая? Хорошие отношения. Он отметил это и отложил в сторону. В досье. В папку с грифом «понять позже». Отец нервничал. Виктор Ламберт — банкир с лицом фарфоровой куклы — сегодня выглядел иначе. Пальцы слишком часто касались галстука, теребили запонку, поправляли и без того идеально лежащую салфетку. Бокал с шампанским, к которому он не притронулся, стоял перед ним уже час — пузырьки давно выдохлись, но он всё равно не пил. Когда Ари поднялась и попросила слова, он вздрогнул. Едва заметно. Но Дазай заметил. Заметил, как дёрнулся кадык, как побелели костяшки на руке, сжимающей ножку бокала, как взгляд метнулся к двери — оценил расстояние, прикинул, успеет ли. Не успеет. Рэйко удивилась. Бровь чуть приподнялась — единственное, что позволило себе её лицо. Затем она улыбнулась и кивнула. Жест хозяйки, дающей слово младшей дочери. Красиво. Щедро. Она не знала, что будет дальше по сценарию пьесы. Не знала, что сценарий этот написан не ею и не для неё. Ари вышла к микрофону. Зал притих. Младшая дочь Курода, вернувшаяся после «лечения в Швейцарии», впервые говорила публично. Журналисты подались вперёд, фотографы подняли камеры. Даже официанты замедлились, прижимая подносы к груди. Она начала говорить. О семье. О ценностях. О благодарности родителям за воспитание. О сёстрах — «мои замечательные сёстры, Саю и Мио, которые всегда были для меня примером». Голос ровный, мягкий, почти тёплый. Каждое слово — отточенная ложь или отточенная правда. Дазай вглядывался в её глаза и не находил ответа. Ни трещины. Ни тени. Она говорила искренне. Или играла искренность так, что даже он не мог отличить. В любом случае — это впечатляло. Он поймал себя на том, что улыбается — едва заметно, уголком рта. Хорошая игра. Достойная сцена. Затем она сказала: — Я подготовила небольшое видео. Семейный архив. Моменты, которые мне особенно дороги. И улыбнулась. Отцу. Виктор Ламберт побледнел. Не на тон — на несколько. Ровная фарфоровая бледность его лица сменилась серым, мертвенным оттенком, какой бывает у людей, услышавших собственный приговор. Рука, сжимавшая бокал, задрожала. Шампанское плеснуло через край, заливая белую скатерть. Только Дазай заметил — потому что смотрел. Смотрел и видел, как мужчина, привыкший контролировать всё, вдруг осознал, что контроль — иллюзия. Экран за спиной Ари ожил. Первые секунды — помехи. Серый снег, шипение, треск. Затем — изображение. Комната. Полумрак. Камера установлена явно скрытно, угол съёмки низкий, но лицо Виктора Ламберта видно отлично. Он стоит близко — слишком близко — к кому-то за кадром. К кому-то, кто ниже его на голову. К кому-то, чьё дыхание слышно даже сквозь помехи записи — частое, испуганное, детское. Голос. Его голос. Узнаваемый, с лёгким французским акцентом. «Ты гораздо лучше матери в постели. Знаешь? Гораздо.» Пауза. Шорох ткани — грубый, нетерпеливый. Всхлип за кадром — тихий, подавленный, такой, какой издаёт человек, привыкший плакать беззвучно. «Твоё лицо... это идеальный симбиоз. Лучшее от неё. Лучшее от меня. Идеально. Все разы до этого тоже были замечательными, но сейчас...» Он касается щеки той, что за кадром. Нежно. Почти любовно. Жест, от которого у наблюдателя скручивает внутренности. «На Багамах будет ещё лучше. Подготовь всё, как я люблю. Ладно? Те самые чулки. И не плачь на этот раз — ты же знаешь, я этого не люблю. Ты же хочешь, чтобы папочка был доволен?» Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как у кого-то за соседним столиком разбился бокал. Осколки хрусталя о мрамор — единственный звук, кроме голоса на записи. Затем — ещё один. Сухой, сдавленный всхлип. Кажется, одна из сестёр. Кажется, Мио. Виктор Ламберт вскочил. Стул отлетел назад, ударился о соседний стол. Звон, грохот, лязг столовых приборов. Он развернулся к выходу — быстрый, дёрганый, как крыса, почуявшая воду в норе. Как зверь, который всю жизнь носил маску человека, а теперь, когда маска слетела, даже не пытался её поднять. Выстрел. Выстрел. Первый — в пол. Мраморная крошка брызнула под ноги отца семейства, белая, как осколки его репутации. Второй — мимо головы. Пуля чиркнула по его щеке, оставляя красную полосу — тонкую, как нитка, которая вот-вот лопнет, — и ушла в стену. Кровь побежала по воротнику, заливая белый шёлк. Виктор Ламберт замер. Не от боли. От ужаса. От понимания, что выход закрыт — не дверью, а чем-то гораздо более окончательным. Медленно, очень медленно, словно тело отказывалось подчиняться, он повернулся. Поднял руки — жест капитуляции, жалкий, дрожащий. Его рот открывался и закрывался, но из горла вырывалось только бульканье — рыба, выброшенная на берег, хватающая ртом воздух, которого больше нет. Ари стояла у микрофона. Пистолет в правой руке — маленький, дамский, с перламутровой рукоятью. Дуло смотрело точно в грудь любимого папочки. Она не кричала. Не плакала. Лицо оставалось спокойным — с тем самым взглядом мёртвой рыбы, пустым спокойствием, которое Дазай запомнил с переулка. Но теперь в этой пустоте плескалось что-то ещё. Что-то древнее, тёмное, почти ритуальное. Так смотрят не на человека — на жертву. На вещь, которую давно пора было сломать. Она опустила пистолет ниже. Медленно. Нарочито. Давая ему увидеть. Давая ему понять. Три выстрела. Все в пах. Первый — плоть, разорванная свинцом. Второй — кость, крошащаяся в осколки. Третий — контрольный, чтобы не осталось сомнений. Виктор Ламберт рухнул с воем — высоким, животным, каким не кричат взрослые мужчины, если только не происходит что-то действительно страшное. Что-то, что стирает личность, оставляя только голый, первобытный ужас. Кровь хлынула на мрамор — тёмная, почти чёрная в свете люстр, — смешиваясь с шампанским из разбитых бокалов, с лепестками лилий, сбитых со столов. Зал взорвался. Крики. Визг. Звон падающей посуды. Гости, только что смаковавшие шампанское и сплетни, превратились в обезумевшее стадо. Охрана рванула к сцене, но тела, охваченные паникой, сбивали их с ног — дорогие платья рвались, туфли ломали каблуки, мужчины в смокингах толкали женщин, забыв о галантности. Журналисты, забыв о безопасности, щёлкали камерами — кадры, которые завтра будут стоить состояния. Кто-то молился. Кого-то рвало прямо на мрамор, добавляя к крови новые оттенки. Рэйко Курода стояла у стола, белая как мел. Губы раскрыты, глаза расширены — впервые за много лет её лицо не было безупречным. Охрана пыталась увести её, оттащить от эпицентра катастрофы. Она оттолкнула их руки — грубо, почти по-звериному, — не отводя взгляда от дочери. От младшей дочери. От той, которую она, кажется, всё ещё любила и которую, кажется, только что увидела по-настоящему впервые. Ари медленно, очень медленно подняла пистолет к собственному виску. Движение плавное, почти ласковое — так подносят к лицу любимую книгу или старую фотографию. Дуло коснулось кожи над ухом. Палец лёг на спусковой крючок. — Прости… мама… — произнесла она. Голос дрогнул. Впервые за весь вечер. Впервые за всё время, что Дазай её знал. Дрогнул и сломался — на полуслове, на полузвуке, оставив после себя тишину, которая была страшнее любого крика. Фу. Как сентиментально. Два выстрела с глушителем. Не её. Пули ударили в правую руку — в предплечье, в кисть. Пистолет вылетел из пальцев, закрутился на мраморном полу, остановился у ног обезумевшей от страха журналистки. Ари пошатнулась, но устояла. Не схватилась за раненую руку. Не упала. Кровь текла сквозь дорогую ткань платья — тёмно-зелёное становилось чёрным, — капала на пол, рисуя пунктир от микрофона до края сцены. Она смотрела в потолок — пустым, отсутствующим взглядом, тем самым, который он запомнил с первой встречи. Словно всё происходящее — выстрелы, отец, паника, боль, кровь, хрипы за спиной — было лишь шумом за окном, на который не обязательно обращать внимание. Подчиненные сработали чисто. Официант у дальней колонны уже убирал пистолет под смокинг, сливаясь с толпой. Второй — «гость» в арендованном костюме — пятился к служебному выходу, на ходу снимая перчатки. Третий перекрывал подход охраны, умело изображая обезумевшего от паники гостя, который «потерял жену» и требовал немедленной помощи. Дазай поднялся. Не быстро. Не медленно. Ровно с той скоростью, с какой человек, контролирующий ситуацию, позволяет себе двигаться в хаосе. Среди криков, визгов, звона стекла и топота ног его спокойствие казалось почти неприличным. Он обошёл опрокинутый стул, перешагнул через чью-то норковую сумочку, отодвинул плечом визжащую даму в розовом — та отшатнулась, словно он был прокажённым. Ари стояла на сцене. Кровь текла — с каждой секундой быстрее, обильнее. Лицо бледнело, приобретая тот самый фарфоровый оттенок, холодный, мёртвый. Глаза — зелёно-карие, живые, — смотрели в пустоту. В потолок. Она не замечала ничего. Ни криков. Ни крови. Ни отца, всё ещё хрипящего на мраморе в луже собственной крови. Дазай подошёл к краю сцены. Остановился. Она не смотрела на него. Вообще. Словно его не существовало. Словно он был таким же фрагментом декорации, как разбитые бокалы и смятые лилии. Он медленно, очень медленно поднял руки и зааплодировал. Раз. Другой. Третий. Хлопки звучали глухо, почти интимно, в оглушительном шуме зала. Размеренно. Спокойно. Как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то прежней жизни. Затем он шагнул на сцену, подошёл вплотную — так близко, что почувствовал запах её духов, смешанный с запахом крови и пороха, — и, не переставая хлопать в ладоши, склонился к её уху. — Браво, — произнёс он негромко, почти ласково, как говорят с ребёнком, который только что устроил истерику посреди магазина. — Потрясающее шоу. Публика рыдает. Критики в экстазе. Особенно финал — я почти прослезился. Почти. Пауза. Его дыхание коснулось её уха — тёплое, живое, единственное, что было реальным в этом обезумевшем зале. — Но знаешь, что говорят о самоубийствах на публике? Это моветон. Дурной тон. Слишком много свидетелей, слишком много грязи. Все эти лужи крови, пятна на мраморе, истерики, чьи-то обмороки... — он цокнул языком, покачал головой. — А главное — никакой интимности. Гораздо элегантнее умирать в частном порядке. В тишине. С достоинством. Я тебя научу. Как-нибудь потом. Он замолчал. Его руки наконец опустились — аплодисменты стихли. В зале всё ещё кричали, плакали, топали, но здесь, на сцене, между ними, стояла тишина. Она всё ещё смотрела вверх, в пустоту, и кровь всё ещё текла. Дазай достал из кармана платок — белый, шёлковый, часть вечернего костюма — и, не спрашивая разрешения, плотно прижал к ране на её предплечье. Кровь тут же напитала ткань, расползаясь алым пятном. Он надавил сильнее, фиксируя. Она не поморщилась. Не отстранилась. Просто стояла, глядя в потолок. Затем он наклонился, подхватил её на руки — одну ладонь под колени, вторую под спину, — и выпрямился. Она оказалась легче, чем он ожидал. Голова её безвольно опустилась, уткнувшись лбом в его плечо. Глаза закрылись. Ресницы — тёмные, длинные — легли тенями на бледные скулы. Она не сопротивлялась. Не цеплялась. Просто обмякла в его руках, как сломанная игрушка, у которой кончился завод. Он развернулся и пошёл к служебному выходу. Никто не остановил. Охране было не до того — Виктор Ламберт орал на полу, Рэйко уже увели, против её воли, гости давили друг друга у выходов, мешая зайти охранникам внутрь зала. Человек, уносящий младшую дочь Курода на руках, никого не интересовал. Коридор. Лестница. Чёрный ход. Машина ждала у тротуара — тёмный седан, без номеров, с прогревшимся двигателем. Дазай усадил её на заднее сиденье, пристегнул — сам, потому что она не шевелилась. Захлопнул дверь. Обошёл машину. Сел с другой стороны. Платок прилип к ране, но кровь уже просочилась сквозь шёлк и капала на обивку. Светлую. Дорогую. Арендованную. — Поехали. Автомобиль сорвался с места, вливаясь в поток токийских огней. Дазай откинулся на спинку сиденья и посмотрел на неё. Голова запрокинута, глаза закрыты, дыхание поверхностное, но ровное. Жива. Пока. Он стянул с шеи галстук — шёлковый, чёрный, безнадёжно испорченный кровью, — и перетянул ей предплечье выше раны. Туго. До хруста ткани. Затем сменил промокший платок на чистый носовой — из внутреннего кармана. Она не реагировала. Просто спала. Или потеряла сознание. Или ушла в то место, куда уходят такие, как она, когда реальность становится слишком громкой. Дазай смотрел на неё и молчал. Он забрал её, как забирают своё. Не спрашивая. Не объясняя. Просто взял — и всё. Спектакль окончен. Занавес. Теперь начиналось самое интересное.