Часть 10. Неправильный улов

Машина шла на юг, прочь из Токио, в сторону Иокогамы. Дазай смотрел в окно на пролетающие огни и молчал. Ари лежала на заднем сиденье — он переложил её горизонтально, на спину, чтобы раненой руке было удобнее, положил её голову на свои колени. Пальцы рассеянно распутывали сбившийся пучок — медленно, почти машинально, вытягивая шпильку за шпилькой, чёрные кудри рассыпались по тёмной ткани его брюк. Она не просыпалась. Дыхание оставалось поверхностным, но ровным. Кровь больше не текла — жгут сделал своё дело. За рулём сидел Кадзивара. Молчал. Не задавал вопросов. За это Дазай его и держал. Они миновали Иокогаму, свернули к порту, затем — в сторону холмов, где старые склады соседствовали с заброшенными особняками эпохи Мэйдзи. Ещё полчаса петляния по узким дорогам, и машина остановилась у ворот, заросших плющом. Двухэтажный дом в европейском стиле. Кирпич, увитый глицинией, высокие окна с деревянными ставнями, черепичная крыша. Когда-то здесь жил торговец шёлком, потом — дипломат, потом дом стоял пустым лет двадцать, пока мафия не выкупила его через подставных лиц. Дазай выбрал это место лично. Тихо. Уединённо. Всего сорок минут от штаба, если знать короткую дорогу через туннель. Идеально. Он вынес Ари из машины — она так и не проснулась, только голова безвольно свесилась с его плеча. Кадзивара открыл дверь, зажёг свет в прихожей, проверил комнаты и молча исчез. Охрана снаружи — двое, из доверенных, сменяются каждые двенадцать часов. Внутри — никого. Только он и она. Дазай поднялся на второй этаж, в спальню с эркером. Уложил её на кровать — широкую, с чистым бельём, пахнущим лавандой. Достал аптечку из шкафа, снял жгут. Пули прошли навылет — повезло. Кость не задета. Он разорвал платье на плече, промыл рану, наложил швы — ровные, аккуратные, как всё, что он делал, когда хотел, — забинтовал, закрепил. Она не шевелилась. Дышала ровно. Он сел в кресло напротив кровати, закинул ногу на ногу и стал ждать. Светало. Серый рассвет сочился сквозь щели в ставнях, рисовал полосы на деревянном полу. Где-то за окном кричала чайка — хрипло, требовательно. Иокогама просыпалась. Ари открыла глаза. Не сразу. Сначала дрогнули ресницы, затем взгляд медленно сфокусировался на потолке — незнакомом, с лепниной по углам. Она не двигалась. Просто лежала и смотрела вверх, словно прикидывая: стоит ли вообще шевелиться. Дазай молчал. Ждал. Прошла минута. Две. Три. Она не спрашивала, где она. Не пыталась встать. Не смотрела на него. Просто лежала и разглядывала лепнину, как разглядывают что-то, не имеющее значения. Дазай поднялся с кресла — медленно, с ленивой грацией человека, которому некуда спешить. Подошёл к кровати. Матрас прогнулся под его весом, когда он сел рядом, почти касаясь бедром её бедра. Наклонился, заглядывая в лицо, всё ещё обращённое к потолку. — Доброе утро, Ари-чан. — Голос мягкий, почти интимный. Он протянул руку и поправил прядь волос, упавшую ей на лоб. — Как спалось? Пауза. Кончики пальцев скользнули ниже, к виску, к скуле — легко, невесомо. — Надеюсь, подушка была достаточно мягкой. Я лично выбирал. — Он чуть склонил голову к плечу, разглядывая её профиль. — Знаешь, у меня талант. Находить самые удобные подушки для тех, кто предпочитает терять сознание в моих руках. Усмехнулся — тихо, почти про себя — и убрал руку. — Редкий дар. Но я им горжусь. Она не ответила. Взгляд остался прикован к потолку ещё на несколько секунд, затем медленно, словно под водой, опустился к собственной руке. Пальцы левой, здоровой, коснулись бинтов — осторожно, почти исследовательски. Прошлись по ткани, нащупали край, закреплённый пластырем. Она не поморщилась. Просто ощупывала, как ощупывают незнакомый механизм, пытаясь понять, как он устроен. Потом попыталась привстать. Движение вышло рваным, слабым — локоть подломился, и она рухнула обратно на подушку. Выдохнула сквозь зубы. Не от боли. От досады. Снова попыталась — на этот раз медленнее, опираясь на здоровую руку. Плечи оторвались от матраса, голова качнулась, но удержалась. Дазай не помог. Сидел рядом, смотрел, склонив голову к плечу, как смотрят на жука, перевёрнутого на спину, — с ленивым, почти научным интересом. — Осторожнее, — произнёс он, когда она наконец села, привалившись спиной к изголовью. — Швы свежие. Я, конечно, хорошо шью, но, если разойдутся — второй раз будет больнее. И не таким аккуратным. У меня портится настроение, когда пациенты не ценят мою работу. Ему показалось, или она сдержала смешок? Короткий выдох через нос — почти хмык. Возможно, просто дыхание сбилось. Она села, привалившись спиной к изголовью, и наконец посмотрела на него. Глаза — ореховые, с янтарными искрами, которые он помнил с той ночи в пентхаусе, — теперь казались выцветшими. Пустыми. Разбитыми. Так смотрят на вещь, которая только что доказала свою бесполезность. — Зачем? Один вопрос. Короткий. Как выстрел. Дазай встретил её взгляд и не отвёл. Улыбка всё ещё держалась на губах — лёгкая, почти рассеянная, — но в глазах что-то дрогнуло. На секунду. Не дольше. Он откинулся назад, опираясь ладонями о матрас, и склонил голову к плечу, разглядывая её так, словно она была не человеком, а забавной безделушкой, которую он нашёл на блошином рынке и ещё не решил, оставить или выбросить. — Зачем? — повторил он, растягивая слово. — Хм. Дай подумать. Может, потому что ты — единственное развлечение, которое не наскучило мне за последние полгода? Или потому, что твой спектакль был хорош, но финал я решил переписать? Слишком банально. А может... Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до полуметра. Улыбка стала шире, но глаза остались холодными. — Может, потому что я тоже хочу посмотреть, как ты поёшь. Только не на сцене. В моих руках. Она смотрела на него молча. Не отводила взгляд — пустой, разбитый, но цепкий, как рыболовный крючок, засевший глубоко под кожей. Он буквально слышал, как в её голове крутятся шестерёнки. Медленно. Тяжело. Со скрежетом, как в старом механизме, который давно не смазывали, но который всё ещё работает — вопреки всему. Что-то в её взгляде изменилось. Неуловимо. На самом дне — там, где пустота смыкалась с чем-то ещё, чему он не знал названия. Улыбка сползла с его лица. Не резко. Медленно, как сползает маска, под которой обнаруживается не другая маска, а что-то... иное. Уголки губ опустились. Глаза стали серьёзными — без привычной насмешки, без ленивого превосходства. Просто смотрели. Встречали её взгляд и не прятались. Он молчал. Не потому, что нечего было сказать. Слова были — едкие, колкие, рассчитанные на то, чтобы вернуть дистанцию, снова натянуть маску, продолжить игру. Но они застряли где-то в горле, отказываясь облекаться в звук. Она смотрела. Он смотрел в ответ. Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как за окном чайка снова кричит — хрипло, требовательно, словно требует ответа на вопрос, которого никто не задавал. — Твои люди стреляли в меня. Голос ровный. Без интонации. Ни вопрос, ни утверждение — что-то между. Словно она повторяла факт вслух, чтобы проверить, имеет ли он смысл. Или чтобы дать ему шанс соврать. Дазай не соврал. — Да. Одно слово. Короткое. Как выдох. Он не отвёл взгляд. Не улыбнулся. Не добавил шутки, чтобы сгладить. Просто сидел и смотрел на неё — серьёзно, спокойно, без игры. Она молчала. Шестерёнки крутились. Чайка за окном крикнула снова и стихла. — Ясно. Одно слово. Такое же короткое. Такое же ровное. Она опустила взгляд на свои руки — одна забинтована, вторая лежит поверх одеяла, бледная, с проступающими венами. Посмотрела на них так, словно видела впервые. Или наоборот — словно встретила старого знакомого. И замолчала. Она молчала долго. Так долго, что тишина в комнате стала осязаемой, плотной, как вода на глубине. Дазай не нарушал её. Сидел рядом, не двигаясь, и ждал. Он умел ждать. Этому его научили годы допросов — иногда молчание ломает быстрее, чем скальпель. Наконец она подняла взгляд. Не на него — в окно, где сквозь щели в ставнях пробивался серый утренний свет. — Что дальше? Голос всё тот же — ровный, пустой. Ни страха, ни любопытства. Просто уточнение. Как в ресторане спрашивают, что на десерт. Дазай чуть склонил голову к плечу. Улыбка не вернулась, но в глазах мелькнуло что-то — тень привычной насмешки, разбавленная чем-то другим. — Дальше? — он пожал плечами. — Ты живёшь. Ешь. Спишь. Залечиваешь руку. Пьёшь чай. Смотришь в окно. Скучаешь. Иногда я прихожу и развлекаю тебя блестящими шутками. Ты не смеёшься — я страдаю. Обычная жизнь, Ари-чан. Ничего особенного. Он помолчал. Затем добавил тише: — А потом… посмотрим. Она обдумала. Кивнула самой себе и издала короткий смешок. Прикрыла глаза. Плечи дрогнули. — Ты... — начала и осеклась. Смех вернулся — громче, резче, с хрипотцой. Она засмеялась, запрокинув голову к изголовью, и смех этот был неправильным. Слишком громким для этой тихой комнаты. Слишком долгим для человека, который минуту назад смотрел пустыми глазами в потолок. Он царапал воздух, как битое стекло, и не имел ничего общего с весельем. Дазай смотрел на неё. Не улыбался. Не двигался. Просто смотрел, как она смеётся — взахлёб, до срыва дыхания, до влажного блеска в уголках закрытых глаз. Он узнавал этот смех. Он сам так смеялся. Иногда. Когда становилось совсем невыносимо. Она смеялась долго. И смех этот был неправильным — тонким, звонким, как битое стекло под чьими-то неосторожными шагами. Он резал слух, царапал что-то внутри, от чего Дазай давно отвык. Она смеялась, а он сидел и смотрел, и не понимал, почему этот звук действует на него так, словно кто-то водит лезвием по оголённому нерву. Он похитил её. Вырвал из финала, который она готовила месяцами. Отнял смерть, которой она жаждала. Сказал, что сделал это со скуки. А она смеялась. Это было... неправильно. Нелогично. Не укладывалось ни в одну схему, которую он успел выстроить за месяцы наблюдений. Она должна была злиться. Или плакать. Или смотреть пустыми глазами в стену. Что угодно, только не это. Смех становился громче, резче, и Дазай почувствовал, как что-то внутри сжимается — туго, болезненно, словно пружина, которую перекрутили. Он не хотел слышать этот смех. Он хотел, чтобы он прекратился. Немедленно. — Знаешь, — произнёс он, и голос прозвучал почти беззаботно, с той самой ленивой интонацией, за которой он прятал всё остальное, — я, конечно, ценю хорошую шутку. Особенно когда сам её автор. Но, кажется, я пропустил ту часть, где сказал что-то смешное. Просветишь? Может быть я тоже посмеюсь. Она остановилась. Не сразу. Сначала смех стал тише, перешёл в короткие, рваные выдохи, затем стих совсем. Она подняла здоровую руку, провела пальцами под глазами, стирая влагу. Ресницы слиплись, по щекам тянулись влажные дорожки, но на губах всё ещё держалась улыбка — кривая, усталая, совершенно неуместная. Она посмотрела на него. Глаза блестели — не от слёз, от чего-то другого. И в них, на самом дне, плескалось что-то, чего Дазай не мог понять. Что-то тёмное. Живое. Совсем не похожее на ту пустоту, которую он видел минуту назад. — Сколько месяцев ты за мной следил? Пять-шесть? Она чуть склонила голову к плечу, разглядывая его так, словно видела впервые. Пальцы здоровой руки теребили край одеяла — рассеянно, машинально. — Пробрался в мою квартиру... — она хмыкнула, покачала головой. — Узнал о моей способности. Вернул мне моё лицо. Она подняла взгляд к потолку, словно перебирая в памяти детали, затем снова посмотрела на него. Улыбка стала шире — в ней прорезалось что-то почти весёлое, почти искреннее. — Я тебя недооценила. Она откинулась на изголовье, прикрыла глаза, выдохнула. Ресницы дрогнули. — Нанять людей, узнать о моих планах и так феерично разгромить их в пух и прах... Она открыла глаза, посмотрела на него в упор. Улыбка всё ещё держалась на губах, но теперь в ней читалось что-то новое — не насмешка, не истерика, а странное, горькое восхищение. — Со скуки... Она снова рассмеялась. Тихо, коротко, почти беззвучно — только плечи вздрогнули. Дазай смотрел на неё. Молчал. Затем уголки его губ дрогнули — не в улыбке, в чём-то, что могло бы ею стать, если бы он позволил. — Семь, — сказал он негромко. — Семь месяцев. И да, со скуки. Ты даже не представляешь, насколько это скучно — быть мной. Он развёл руками, словно демонстрируя невидимую сцену, на которой разворачивался весь этот спектакль, и театрально вздохнул. — Семь, да? Она снова хмыкнула, покачала головой — медленно, словно пробуя эту цифру на вкус. Взгляд скользнул в сторону, к окну, где серый свет сочился сквозь ставни, затем вернулся к нему. — Мне стоило учитывать риски подобных… переменных... — она пожала здоровым плечом, простое, будничное движение. — Моя ошибка. Пауза. Она подняла на него глаза — пустые, но с той самой искрой на дне, которую он уже начал распознавать. — Напомни, будь добр, как тебя зовут? Дазай замер. На секунду — всего на одну короткую, рваную секунду — в его глазах мелькнуло что-то острое, как осколок стекла под босой ногой. Затем он медленно, очень медленно наклонился вперёд. Рука поднялась, пальцы коснулись её подбородка — не грубо, но властно, заставляя чуть приподнять лицо. Большой палец прошёлся по нижней губе. — Дазай, — произнёс он тихо, почти интимно, глядя ей прямо в глаза. — Осаму Дазай. Он отпустил её подбородок, но не отстранился. Вместо этого взял её здоровую руку — осторожно, почти нежно — и поднёс к своим губам. Не поцеловал. Просто прижался губами к костяшкам, глядя на неё поверх пальцев. — И в следующий раз, когда ты забудешь моё имя, — выдохнул он в тёплую кожу, — я вырежу его у тебя на предплечье. Аккуратно. Красивым почерком. У меня, знаешь ли, каллиграфия — одна из немногих вещей, которыми я искренне горжусь. Отпустил. Отстранился. Улыбнулся — широко, почти ласково. — Так что, лучше запомни его. Экзамен через неделю. Будут вопросы с подвохом. Она усмехнулась ещё раз. Легко, почти игриво — уголки губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то, чего он раньше не видел. Не пустота. Не боль. Озорство. Тёмное, опасное, как блеск лезвия в полумраке. — Быть может, я снова специально его провалю. Она выделила слово «снова» — чуть громче, чуть медленнее, с той особой интонацией, которая не оставляла сомнений. Она его и не забывала. Играла. Всё это время. Дазай моргнул. Всего раз. Затем его губы медленно, очень медленно растянулись в улыбке — не весёлой, не злой, а той, что появлялась, когда противник делал ход, которого он не ожидал, но который делал игру только интереснее. Она склонила голову к плечу, захлопала ресницами — нарочито, по-детски, — и голос стал выше, капризнее, словно у избалованной школьницы: — Осаму — это имя? Или Дазай? Я чертовски плоха в этих японских формулировках. Дазай смотрел на неё секунду. Две. Три. Затем рассмеялся. Коротко, сухо, почти беззвучно — только плечи дрогнули. Он откинулся назад, опираясь ладонями о матрас, и покачал головой. — Ах ты маленькая дрянь. В голосе не было злости. Только восхищение — скупое, неохотное, как старая монета, которую нехотя бросают в копилку. Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Глаза в глаза. Дыхание почти соприкасалось. — Осаму — имя. Дазай — фамилия. — Голос низкий, интимный, с той самой бархатной хрипотцой, которую он использовал, когда хотел, чтобы собеседник запомнил каждое слово. Он отстранился, поднялся с кровати и направился к двери. У порога обернулся через плечо, улыбнулся — широко, почти весело. — Отдыхай, Ари-чан. Сны здесь хорошие — дом старый, с историей, возможно, даже с привидениями. Если какая-нибудь мстительная гейша заглянет среди ночи — передай, что я тоже её жду. Она чуть подалась вперёд — движение вышло плавным, кошачьим, несмотря на раненую руку. Здоровой ладонью она оперлась о матрас, наклоняясь ближе к нему, и в глазах плясали те самые чертики — живые, тёмные, опасные. — Уходишь вот так, Осаму? Его имя она произнесла с нажимом — мягким, почти интимным, словно пробовала на язык дорогое вино. Затем откинулась обратно на изголовье, поднесла здоровую руку к лицу и картинным жестом смахнула невидимую слезу. Ресницы дрогнули, губы сложились в притворно-печальную гримасу. — Я не буду скучать. Голос дрогнул ровно настолько, насколько нужно для хорошей игры — ни больше, ни меньше. Дазай замер в дверном проёме. Спина прямая, плечи напряжены. Он не оборачивался. Стоял и смотрел в коридор, где на стене покачивался старый маятник часов — тик-так, тик-так. Затем медленно, очень медленно повернул голову. Взгляд через плечо — тёмный, острый, как скальпель. — Я знаю. Пауза. Уголок губ дрогнул вверх. — Именно поэтому я вернусь завтра. Дверь закрылась за его спиной с мягким стуком. Дазай сделал шаг в коридор, второй, третий — и остановился. Маятник на стене качался — тик-так, тик-так. Старый, медный, с потускневшим циферблатом. Он смотрел на него невидящим взглядом, а в голове всё ещё звучал её голос. «Уходишь вот так, Осаму?» Мягко. Интимно. С той самой интонацией, с какой не прощаются, а дразнят. Он поднял руку и накрыл лицо ладонью. Пальцы легли на лоб, на глаза, скрывая выражение, которого не должен был видеть никто. Даже пустой коридор. Даже старые часы на стене. А потом он улыбнулся. Медленно. Широко. Почти безумно. Улыбка растянула губы под прикрытием ладони — та самая, редкая, настоящая, которую он не показывал никому. Которую берег для моментов, когда реальность вдруг оказывалась интереснее, чем он ожидал. Она не боялась его. Она играла с ним. Как он сам — с Чуей, с подчинёнными, со всем миром, который имел глупость воспринимать его всерьёз. Как он издевался, подкалывал, выводил из себя — просто потому что мог, просто потому что это было единственным развлечением в серой, бесконечной скуке. А теперь кто-то проделал то же самое с ним. С ним. Осаму Дазаем. Человеком, который всегда на три хода впереди. Который просчитывает всех, как шахматные фигурки. Который не ведётся на провокации, потому что сам — их источник. Она забыла его имя. Якобы. И он поверил. На секунду. На одну короткую, жалкую секунду он почувствовал укол — тупой, ржавый, где-то под рёбрами. А она просто играла. Дёргала за ниточки и смотрела, как он дёргается. Дазай опустил руку. Улыбка всё ещё держалась на губах — теперь уже не безумная, а тихая, почти нежная. Он покачал головой и пошёл по коридору, сунув руки в карманы. — Надо же, — пробормотал он себе под нос, спускаясь по лестнице. — Семь месяцев. Семь месяцев я охотился на неё, а она... просто ждала, когда я добегу. Он толкнул входную дверь и вышел на крыльцо. Утренний воздух пах сыростью и солью — Иокогама просыпалась, ворчала, потягивалась. Где-то вдалеке гудел порт. Дазай стоял на крыльце, смотрел на серое небо и улыбался. — Интересно, — произнёс он в пустоту. — Очень интересно. Он зашагал к машине, насвистывая что-то фальшивое, но до отвращения бодрое. В голове крутилась одна-единственная мысль, неоформленная, но навязчивая. Она была не просто интересной. Она была... занятной. Непредсказуемой. Живой — несмотря на свои мёртвые глаза, несмотря на пустоту, которую он видел ещё в том чертовом переулке, где вселенная свела их. Живой. С ним. И от этой мысли почему-то хотелось смеяться. Он и смеялся — тихо, коротко, в такт шагам, — пока спускался по заросшей дорожке к воротам. На сегодня скука отменялась. Наконец-то.