Часть 12

«В каждой экосистеме, даже такой замкнутой, как отделение неотложной хирургии, появление чужака вызывает стресс. Клетки иммунной системы атакуют, отторгают, пытаются уничтожить. Константин Лазарев был иммунной системой Склифа. А Максим Юрьевич — тем самым вирусом, который предстояло распознать и обезвредить. Только вот вирус был умён. Очень умён».

--- Приёмная перед кабинетом Павловой. Раннее утро. Костя пришёл в Склиф затемно — небывалое для него дело. Обычно он появлялся за пять минут до планёрки, шумный, взъерошенный, с неизменной небрежной улыбкой. Но сегодня он шагал по пустым коридорам в семь утра, сжимая в руках два стаканчика кофе, и его лицо было мрачнее тучи. Один стаканчик — чёрный, как дёготь, для себя. Второй — капучино с двойной порцией корицы и без сахара. Для неё. Он знал её заказ наизусть, хотя она ни разу не говорила ему, какой кофе предпочитает. Просто наблюдал. Просто запоминал. За тот год, что она была исполняющей обязанности главврача, и за те недели, что она пробыла в этой должности официально, у них сложился негласный ритуал. Он приносил кофе, она его принимала — без благодарности, но и без возражений. Это была их тайная валюта, их молчаливый диалог, который не требовал слов. Сегодня этот диалог был особенно нужен. Вчерашний скандал всё ещё стоял между ними ледяной стеной, и Костя надеялся, что простой жест — кофе — растопит хотя бы малую часть этого льда. Он подошёл к приёмной перед кабинетом Павловой и замер. Там уже сидел Максим Юрьевич. В семь утра. С блокнотом в руках и чашкой какого-то пойла из больничного автомата. Его очки поблёскивали в свете лампы, а тонкие губы были сложены в ту самую вежливую полуулыбку, которая за три дня успела стать Косте поперёк горла. — Доброе утро, Константин Германович, — произнёс Максим Юрьевич, не вставая. — Вы сегодня рано. — Я всегда рано, — сухо ответил Костя. — Что вы здесь делаете? — Жду Ирину Алексеевну. У неё через час планёрка, нужно успеть обсудить несколько вопросов. А вы, я так понимаю, с кофе? — его взгляд упал на стаканчик в руке Кости. — Очень мило. Но я уже позаботился. Он кивнул на чашку, стоявшую на краю его блокнота. Костя посмотрел на эту чашку. Потом на Максима Юрьевича. Потом снова на чашку. В его груди что-то сжалось и стало подниматься, как ртуть в термометре. — Это что? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Кофе для Ирины Алексеевны, — ответил Максим Юрьевич с той же вежливой улыбкой. — Теперь, когда я здесь, вам не нужно утруждать себя. Я её помощник, в конце концов. Костя поставил свой стаканчик на стол — медленно, стараясь не раздавить его в руке. Сейчас ему хотелось не кофе. Сейчас ему хотелось взять Максима Юрьевича за воротник его безупречного пиджака и объяснить, что он думает о его «помощи». — Послушайте меня, Максим Юрьевич, — сказал он, и его голос был обманчиво спокойным, как поверхность воды перед тем, как в неё бросят камень. — Ирина Алексеевна пьёт капучино с двойной порцией корицы и без сахара. Этот кофе невозможно сварить в больничном автомате — он там получается отравой. Я беру его в кофейне через дорогу каждое утро уже полгода, и за это время она ни разу не пожаловалась. А вы... вы принесли ей бурую жижу из пластикового стаканчика и думаете, что это кофе? Максим Юрьевич перестал улыбаться. Его губы сжались в тонкую линию. — Вы переходите границы, Константин Германович. — Я ещё даже не начал переходить границы, — отрезал Костя. — Ирина Алексеевна не нуждается в секретарских услугах по приготовлению кофейных помоев. У неё для этого есть я. Если ей понадобится помощник, чтобы варить кофе, она мне скажет. Но я что-то сомневаюсь, что она вообще знает о вашей инициативе. Вы просто сидите здесь и решаете за неё, что ей нужно, а что нет. — Я сижу здесь, потому что это моя работа. — Ваша работа — бумаги, — Костя сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но жёстче. — А моя — заботиться о ней. Каждый из нас занимается своим делом. Он не стал дожидаться ответа. Он подошёл к двери кабинета и решительно постучал. Из-за двери раздалось холодное, но отчётливое: — Войдите. Костя открыл дверь и вошёл, оставив Максима Юрьевича в приёмной одного. Тот сидел, сжимая в руке свой блокнот, и его лицо выражало крайнюю степень раздражения. Война, ещё не успев начаться, уже перешла в горячую фазу. --- Кабинет Павловой. Ирина сидела за столом, просматривая какие-то бумаги. Когда Костя вошёл, она подняла голову и на секунду задержала взгляд на стаканчике кофе в его руке. В её глазах промелькнуло что-то — он не успел понять, что именно, — и тут же исчезло, сменившись привычным холодом. — Доброе утро, Ирина Алексеевна, — сказал он, ставя перед ней стаканчик. — Капучино с корицей. Без сахара. — Я помню, какой кофе я пью, Константин Германович, — ответила она сухо. — Не нужно напоминать. Он снова вздрогнул. «Константин Германович». Это обращение царапало его, как наждак. Она знала это. Именно поэтому и использовала. — Я не напоминаю, — сказал он, стараясь сохранять ровный тон. — Просто информирую. Она взяла стаканчик, сделала глоток. Её лицо оставалось непроницаемым, но Костя заметил, как на мгновение расслабились плечи — почти незаметно. Ей нравился этот кофе. Она никогда не говорила этого вслух, но ему и не требовались слова. — Я видела Максима Юрьевича в приёмной, — сказала она, ставя стаканчик на стол. — Он что-то хотел. — Он хотел напоить вас кофе из автомата, — не удержался Костя, и в его голосе проскользнула язвительность. Павлова подняла на него глаза. — Простите? — У него в приёмной стоит чашка с автоматным кофе. Он сказал, что теперь, когда он здесь, мне не нужно «утруждать себя». — Костя не смог скрыть сарказма. — Видимо, он решил, что приносить вам кофе — это его новая обязанность. — И что вы ему ответили? — Правду. Что вы пьёте только из кофейни. И что я не позволю кому-то травить вас автоматными помоями. Она продолжала смотреть на него, и в её взгляде он не мог прочитать ничего — ни гнева, ни одобрения. Только лёд. — Константин Германович, — произнесла она медленно, — я ценю вашу заботу. Но я не просила вас воевать с моим помощником. — Я не воюю, Ирина Алексеевна. Я просто не люблю, когда посторонние лезут в ваши дела. — Формально, — она приподняла бровь, — вы тоже посторонний в моих административных делах. Удар достиг цели. Костя сжал челюсти. — Формально, — повторил он. — Вот и не забывайте об этом. Она снова уткнулась в бумаги, давая понять, что разговор окончен. Костя постоял ещё мгновение и вышел. Но он успел заметить, что её автоматный кофе, принесённый Максимом Юрьевичем, так и остался стоять на столе в приёмной нетронутым. --- Ординаторская. Чуть позже. В ординаторской было шумно. Брагин, водрузившись на подоконник с кружкой чая, размахивал руками и вещал на всё помещение: — Я вам говорю, он шпион! Самый настоящий! Я вчера зашёл в архив, а он там сидит и листает старые истории болезни! За прошлый год! Зачем ему старые истории? — Может, он просто хочет ознакомиться с работой отделения? — предположил Куликов, помешивая кофе. — Всё-таки новый человек. — Ознакомиться?! — Брагин чуть не свалился с подоконника. — С работы отделения не знакомятся по историям болезни трёхлетней давности! Это, Серёга, называется «рыть компромат»! Дверь открылась, и вошёл Костя. Брагин тут же переключился на него: — Костик! Ты вовремя! Скажи, что ты думаешь об этом хмыре из Минздрава? — Я думаю, — медленно ответил Костя, — что он мне не нравится. — Гениальный вывод! — всплеснул руками Брагин. — А конкретнее? — Конкретнее — он сегодня в семь утра сидел в приёмной Павловой и пытался напоить её кофе из автомата. Сказал, что теперь эту работу будет выполнять он. В ординаторской повисла гробовая тишина. Брагин замер с открытым ртом. Куликов поставил кружку на стол. — Он что, — медленно, с расстановкой произнёс Брагин, — пытался заменить тебя? Кофейного короля Склифа? — Он пытался, — подтвердил Костя. — Но у него не получилось. Я ему объяснил. — Что ты ему объяснил? — Что Ирина Алексеевна пьёт кофе только от меня. И что его автоматные помои пусть он оставит себе. — Костик, — Брагин смотрел на него с восхищением, — ты сейчас объявил ему войну. Ты это понимаешь? — Я это понимаю. — И ты не боишься? — А чего мне бояться? — Костя пожал плечами. — Я — хирург. Он — бумажная крыса из Минздрава. Посмотрим, кто кого. Нина Дмитриевна, которая молча слушала весь этот разговор, наконец подала голос: — Константин Германович, вы правы: он бумажная крыса. Но крысы, знаете ли, кусаются. И иногда очень больно. Будьте осторожны. — Я всегда осторожен, Нина Дмитриевна. — Нет, — она покачала головой. — Вы вспыльчивы. А он — расчётлив. Это опасное сочетание. Для вас. Костя ничего не ответил. Но её слова засели в голове занозой. --- Конференц-зал. Обсуждение проекта. Во второй половине дня Павлова и Лазарев встретились, чтобы обсудить доработанный протокол гибридного доступа. Костя принёс новые распечатки, схемы, расчёты. Он работал над ними несколько дней, перепроверяя каждую цифру, и теперь ждал её вердикта. Она сидела за столом, просматривая его наброски, и молчала. Молчала долго. Так долго, что Костя начал нервничать. Он уже хотел спросить, что не так, когда она наконец подняла голову. — Это лучше, — сказала она. — Намного лучше. Вы проделали хорошую работу, Константин Германович. — Спасибо, Ирина Алексеевна. — Но, — добавила она, и Костя внутренне сжался, — всё ещё есть недочёты. — Какие? Она перечислила. Чётко, по пунктам, с холодной, безжалостной точностью. Временной фактор. Риски инфицирования при длительной операции. Недостаточное обоснование для выбора конкретного типа эмболизационного агента. Костя слушал и чувствовал, как внутри поднимается раздражение. Она была права — снова, чёрт возьми, права, — но её манера говорить, этот бесстрастный, аналитический тон, в котором не было ни капли человеческого тепла, выводили его из себя. — Я учту, — сказал он, когда она закончила. — Уж постарайтесь. Он хотел ответить что-то резкое, но сдержался. Она заметила это — заметила, как он сжал челюсти, как напряглись плечи, — и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то, почти неуловимое. Потом она снова стала холодной и неприступной. — Константин Германович, — сказала она, и он опять вздрогнул. — Вы нервничаете. — Я не нервничаю. — Нервничаете. Я вижу. Это из-за Максима Юрьевича? Он не ожидал такого прямого вопроса. На секунду он замялся. — Не только. Но да, он меня раздражает. — Почему? — Потому что он крутится вокруг вас, как... — Костя осёкся. — Как кто? — она приподняла бровь. — Как стервятник, — закончил он. — Он следит за вами. Он задаёт вопросы, которые не должен задавать. Он копается в историях болезни. И он пытается делать вид, что заботится о вас, но я вижу: ему нужно что-то другое. Павлова молчала. Потом сказала: — Я знаю. — Знаете? — он не смог скрыть удивления. — И что вы делаете? — Наблюдаю. Изучаю. Если он допустит ошибку, я узнаю первой. — А если не допустит? — Тогда я найду способ от него избавиться. Но это не ваша забота, Константин Германович. Это моя работа. — Моя забота — это всё, что касается вас, — выпалил он. И тут же пожалел. Она замерла. Её лицо оставалось непроницаемым, но он видел, как побелели костяшки её пальцев на ручке. — Лазарев, — сказала она, и он мысленно чертыхнулся. Снова «Лазарев». Значит, она действительно в гневе. — Вы переходите границы дозволенного. — Я знаю, — ответил он. — Но ничего не могу с собой поделать. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом отвернулась. — Идите работайте. И готовьте проект к конференции. Через три недели мы должны представить его в Казани. И я хочу, чтобы это был лучший проект, который когда-либо выходил из этих стен. — Мы, — поправил он. — Что? — Мы должны представить. Вы сказали «мы». Значит, вы едете со мной. — Я главный соавтор этого проекта, — ответила она холодно. — Я еду с вами. Не обольщайтесь на этот счёт. — Я не обольщаюсь, — сказал он, но в его голосе прозвучала улыбка. — Просто уточняю. Она не ответила. Но ему показалось, что уголок её губы чуть дрогнул. Или это была игра света. --- Коридор. Максим Юрьевич и Нина Дмитриевна. Тем временем в другом конце Склифа разворачивалась своя драма. Нина Дмитриевна, возвращаясь из архива, столкнулась с Максимом Юрьевичем. Он стоял у стойки регистрации и просматривал какие-то списки. — Максим Юрьевич, — окликнула она его своим обычным, ничего не выражающим тоном. — Вы что-то ищете? — О, Нина Дмитриевна, — он улыбнулся своей вежливой улыбкой. — Да, хотел уточнить кое-что по статистике осложнений за прошлый квартал. Чисто для отчёта. — Для отчёта, — повторила она. — Кому? — Ирине Алексеевне, разумеется. Я же её помощник. — Помощник, — снова повторила Нина Дмитриевна. — Знаете, Максим Юрьевич, я работаю в этом отделении тридцать лет. И за это время я научилась отличать помощников от ревизоров. Он перестал улыбаться. — Что вы имеете в виду? — Ничего особенного, — она пожала плечами. — Просто наблюдение. Помощник помогает. Ревизор ищет. Вы — ищете. Значит, вы ревизор. Она развернулась и ушла, оставив Максима Юрьевича стоять в коридоре с крайне неприятным выражением лица. --- Кабинет Павловой. Вечер. Вечером Костя снова задержался допоздна. Он сидел в ординаторской, обложившись статьями, когда дверь открылась, и вошла Павлова. Она была без халата — просто в кардигане, который он подарил ей сто лет назад. При виде этого кардигана его сердце пропустило удар. — Вы ещё здесь? — спросила она, останавливаясь в дверях. — Работаю, Ирина Алексеевна. Как вы велели. Она прошла и села на стул напротив. Между ними был стол, заваленный бумагами, но он чувствовал её близость физически. — Я просмотрела ваш новый вариант протокола, — сказала она. — Статистика стала лучше. Но есть ещё один момент. — Какой? — Риск инфицирования. При гибридном доступе время операции увеличивается, а значит, увеличивается и риск. Нужно предусмотреть антибиотикопрофилактику. — Я предусмотрел. — Недостаточно. Он хотел возразить, но снова сдержался. Она заметила. — Вы сегодня очень сдержанны, Константин Германович, — сказала она, и в её голосе ему почудилась лёгкая насмешка. — Что-то случилось? — Ничего, — ответил он. — Просто... я устал спорить. Вы всегда правы. Я уже смирился. — Смирились? — она приподняла бровь. — Лазарев смирился? Не верю. — Иногда даже я умею уступать. Особенно когда это выгодно. — И что же вам выгодно сейчас? — Конференция. Поездка. Проект. Я хочу, чтобы он был идеальным. И если для этого нужно согласиться с вами — я соглашусь. Она смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула. — Хорошо. Тогда перепишите этот раздел. И покажите мне завтра утром. — Обязательно. Он встал, собираясь уходить. У двери обернулся: — Ирина Алексеевна. — Да? — Будьте осторожны с Максимом Юрьевичем. Он опаснее, чем кажется. — Я знаю, Константин Германович, — ответила она, и её голос прозвучал почти... мягко. — Я всегда осторожна. Он кивнул и вышел. --- Финал. Кабинет Павловой. Ирина осталась одна. Она сидела, глядя на пустой стаканчик из-под кофе. Думала о том, что сегодня он сказал: «Моя забота — это всё, что касается вас». Сказал и не отвёл взгляд. Не испугался её гнева. «Ты идиот, Лазарев», — подумала она, но в этой мысли не было злости. Скорее, что-то похожее на... нежность? Она одёрнула себя. Через три недели они будут в Казани. Вдвоём. На несколько дней. И она не знала, что пугает её больше: необходимость работать с ним бок о бок или перспектива остаться с ним в одном городе, в одной гостинице, без привычной брони белого халата и больничных стен. «Это просто работа», — напомнила она себе. Но рука, сжимавшая стаканчик, чуть дрожала.