Часть 21

«Говорят, первый вдох после клинической смерти — самый сладкий. Константин Лазарев узнал это на собственном опыте. Он открыл глаза в реанимационной палате, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, а вместе с воздухом — болью и жизнью. И первое, что он увидел, была она».

--- Реанимация. Раннее утро. Серый рассвет пробивался сквозь жалюзи реанимационной палаты, рисуя полосы на белом кафельном полу, на мониторах с мерцающими кривыми, на сплетении проводов и трубок, опутывавших кровать. Воздух был стерильным и холодным, пропитанным запахом антисептиков, лекарств и едва уловимой нотой страха — так пахнет любая реанимация, где борются за жизнь. Константин Лазарев открыл глаза. Это произошло не сразу — сначала он почувствовал боль. Глухую, пульсирующую где-то в груди и животе, расходящуюся волнами при каждом вдохе. Потом пришёл звук — мерное попискивание кардиомонитора. Потом свет — слишком яркий, режущий. Он зажмурился, попытался вдохнуть глубже и застонал. — Тише, Лазарев, — услышал он голос. — Не двигайтесь. Он повернул голову — медленно, превозмогая боль и слабость, — и увидел её. Ирина Алексеевна Павлова сидела на стуле у его кровати, закутанная в его старый изумрудно-серый кардиган поверх больничного халата. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, были распущены и небрежно спадали на плечи. Под глазами залегли глубокие тени, а лицо, лишённое привычного макияжа, было бледным и осунувшимся. Она выглядела так, будто не спала целую вечность. — Ирина... Алексеевна, — его голос был хриплым, чужим. — Вы... здесь? — Где мне ещё быть? — она попыталась изобразить привычную холодность, но голос дрогнул. — Вы чуть не умерли, Лазарев. Я не могла уйти. — Сы... Илья? Димка? — он попытался приподняться, но острая боль пронзила грудь, и он застонал, сжав зубы. — Лежите! — она резко подалась вперёд и нажала ему на плечо, заставляя опуститься на подушку. — Илья в порядке. Он не пострадал, только порезы на руках. С ним сейчас ваша мама и Иван Николаевич. Димку прооперировали, плечо сохранили, он в детской хирургии, состояние стабильное. Вы всех спасли. А теперь лежите и не двигайтесь. Вам нельзя. Костя закрыл глаза и выдохнул — медленно, с облегчением. Илья жив. Мальчишка жив. Ради этого стоило падать. — Я слышал вас, — сказал он тихо, не открывая глаз. — Там. Когда... — Что вы слышали? — её голос стал напряжённым. — Всё, — он снова открыл глаза и посмотрел на неё. — Вы кричали на меня. Говорили, что я не смею умирать. Что я обещал вам кофе каждое утро. Что я нужен вам живой. И ещё... — он замолчал. — Что ещё? — Ирина замерла, её пальцы, сжимавшие край его одеяла, побелели. — Вы назвали меня Костей. В палате повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как вентилятор в мониторе перегоняет воздух. Ирина смотрела на него, и в её глазах он видел борьбу — между привычной бронёй и чем-то, что рвалось наружу. — Я боялась, что вы умрёте, — сказала она наконец, отводя взгляд. — Я не думала о том, что говорю. — А надо было думать, — он слабо улыбнулся. — Потому что я это запомнил. — Лазарев... — Костя, — поправил он. — Вы назвали меня Костей. Я хочу, чтобы вы называли меня так. — Это не по протоколу, — прошептала она, но в её голосе не было стали. Только усталость и что-то ещё — тёплое, робкое, почти невесомое. — К чёрту протокол, — он поднял руку и слабо, едва ощутимо коснулся её пальцев, лежащих на краю одеяла. — Я только что умер и воскрес. Я имею право. Она посмотрела на их руки, на его пальцы, едва касавшиеся её. Он думал, что она отдёрнет руку, скажет что-то резкое, поставит его на место. Но она не отдёрнула. Более того — её пальцы осторожно, почти невесомо переплелись с его. — Костя, — тихо сказала она, пробуя имя на вкус. — Ты невозможный человек. Ты знаешь об этом? — Знаю. Но вы всё равно сидите здесь. Всю ночь. — Я не могла уйти, — повторила она, и её голос был почти шёпотом. Он хотел ответить, но усталость навалилась, и он провалился в сон — здоровый, глубокий, восстанавливающий сон, какой бывает только после наркоза и пережитой смерти. --- Коридор у реанимации. Час спустя. Ирина вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Она прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Он сказал, что слышал её. Что она назвала его Костей. Что она кричала. «Я боялась, что вы умрёте». Это было самое честное, что она сказала за последние годы. И, кажется, он это понял. Она открыла глаза и увидела перед собой Максима Юрьевича. Он стоял в нескольких шагах, с папкой в руках, и его лицо выражало ту самую вежливую предупредительность, которая бесила её больше всего. — Доброе утро, Ирина Алексеевна, — он слегка наклонил голову. — Как состояние Константина Германовича? — Стабильное, — холодно ответила она. — Что вы здесь делаете, Максим Юрьевич? Вам нечего делать в реанимации. — Я искал вас, — он подошёл ближе. — Хотел обсудить кое-какие административные вопросы. В отсутствие вашего... протеже. — Лазарев — мой коллега, а не протеже, — отрезала она. — И моё отсутствие на рабочем месте не означает, что вы можете действовать у меня за спиной. — Что вы, Ирина Алексеевна, — он изобразил невинность. — Я всего лишь подготовил сводку происшествий за последние сутки. И, пользуясь случаем, хочу напомнить, что та жалоба в Минздрав всё ещё на рассмотрении. И она не единственная. Если вы помните, в прессе была статья о «неподобающей связи». Я слышал, у журналистов появились новые вопросы. Ирина почувствовала, как внутри закипает гнев. — Вы мне угрожаете? — Что вы, Ирина Алексеевна, — он улыбнулся. — Я просто информирую. В вашем нынешнем положении — без поддержки Лазарева, под давлением Минздрава, с репутацией, которая под вопросом, — было бы разумно задуматься о союзниках. — У меня есть союзники, — она шагнула к нему. — И вы, Максим Юрьевич, к ним не относитесь. А теперь — уйдите с дороги. У меня много работы. Она обошла его и направилась по коридору, не оборачиваясь. Максим Юрьевич смотрел ей вслед, и его улыбка стала холодной и жёсткой. Павлова была сильна. Но сейчас она была одна. И он намеревался этим воспользоваться. --- Кабинет Павловой. Спустя два часа. Ирина сидела за столом, просматривая сводки. После ночи в реанимации голова была тяжёлой, мысли путались, но она заставляла себя работать. Это помогало не думать. Не думать о том, как он лежал на столе с остановившимся сердцем. Не думать о том, как она кричала на него. Не думать о том, что он слышал каждое слово. В дверь постучали. Она подняла голову. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появился Геннадий Ильич Кривицкий. Он выглядел, как всегда, безупречно — в дорогом костюме, при галстуке, с портфелем в руке. Но его лицо было напряжённым, а в глазах читалось что-то, чего Ирина не видела раньше. Неуверенность. — Гена, — она отложила бумаги, но не встала. — Что ты здесь делаешь? — Я слышал о несчастном случае, — он прошёл в кабинет и сел на стул напротив без приглашения. — С Лазаревым. Говорят, он был на грани смерти. — Был, — сухо ответила она. — Теперь жив. — Это ты его спасла? — Я была в операционной. Спасали его Брагин, Куликов и Иван Николаевич. Я просто... помогла. — Просто помогла, — повторил Гена и усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты всегда «просто помогаешь». Я слышал, ты не отходила от него всю ночь. Ирина встала и подошла к окну. — Гена, если ты пришёл, чтобы обсуждать Лазарева, то напрасно тратишь время. — Я пришёл не обсуждать Лазарева, — он тоже встал и подошёл ближе, но остановился на почтительном расстоянии. — Я пришёл поговорить о нас. Она резко обернулась. — О нас? Гена, мы расстались. Мы живём раздельно. Ты подал на развод. — Я передумал, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Я знаю, что был неправ. Я знаю, что я... что я тебя не понимал. Но я хочу попробовать снова, Ира. Ты и я. Мы были вместе много лет. У нас есть история. Я не хочу это терять. Ирина смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения пополам с усталостью. Раньше она, возможно, сомневалась бы. Возможно, чувствовала бы вину. Но не сейчас. Сейчас всё было просто и ясно. — Гена, — сказала она, и её голос был ледяным, — когда я уходила от тебя, ты не пытался меня остановить. Ты даже не спросил почему. Ты просто отпустил. А теперь, когда я нашла то, ради чего стоит жить, ты вдруг решил, что хочешь вернуть меня? Нет. Это конец. — Ты говоришь о Лазареве, — Гена побледнел, и в его глазах мелькнула тень ревности. — Ты действительно с ним? Я думал, это слухи. — Это не слухи, — она подняла подбородок. — Я люблю его, Гена. И он любит меня. И я не собираюсь ничего менять. В кабинете стало очень тихо. Кривицкий смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Потом он медленно кивнул. — Что ж, — сказал он глухо. — Тогда я не буду тебе мешать. Но если тебе понадобится помощь... ты знаешь, где меня найти. — Спасибо, — ответила она. — Не понадобится. Он развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась. Ирина осталась стоять у окна, глядя на серое небо, и чувствовала, как в груди разливается странное, почти эйфорическое облегчение. Она сказала это вслух. Она призналась. И мир не рухнул. --- Реанимация. Вечер. Ирина вернулась в реанимационную палату, когда за окном уже сгущались сумерки. Костя не спал — он лежал, глядя в потолок, и его лицо было задумчивым. Увидев её, он слабо улыбнулся. — Я думал, вы ушли домой. — Я не могла уйти, — она села на стул у кровати. — У меня был тяжёлый день. — Расскажите. Она помолчала, потом сказала: — Приходил Гена. Костя напрягся, насколько позволяли его травмы — только пальцы сжались на простыне. — Чего он хотел? — Вернуть меня. Сказал, что передумал насчёт развода. Что хочет попробовать снова. — И что вы ответили? — его голос был тихим, но в нём прозвучала та самая нотка ревности, которую она так хорошо знала. — Я сказала ему правду, — она посмотрела Косте в глаза. — Что я люблю другого человека. В палате повисла тишина — та самая, наполненная, которая бывает только в моменты, когда слова больше не нужны. Костя смотрел на неё, и его глаза блестели. — И кто этот счастливчик? — Ты знаешь, — она чуть улыбнулась. — Я хочу услышать. — Ты, — прошептала она. — Это ты, Костя. Всегда был ты. Он поднял руку — медленно, превозмогая боль, — и коснулся её щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Его ладонь была тёплой и сухой, и от этого прикосновения по её телу пробежала дрожь. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую слезу. — Ирина Алексеевна, — тихо сказал он, — можно я вас поцелую? — Не здесь, — прошептала она. — Ты в реанимации. Ты на мониторах. — Плевать, — он слабо улыбнулся. — Я только что пережил клиническую смерть. Я имею право на один поцелуй. Она наклонилась к нему. Медленно, осторожно, боясь причинить боль. Их губы встретились — нежно, дрожа, почти невесомо. Это был не тот поцелуй, о котором пишут в романах — страстный, сметающий всё на своём пути. Это был поцелуй-облегчение. Поцелуй-обещание. Поцелуй двух людей, которые прошли через ад и наконец нашли друг друга. Когда она отстранилась, её глаза блестели. — Ты должен поправляться, Лазарев. У нас ещё много работы. — А потом? — А потом — посмотрим, — она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: надежда, нежность, любовь и обещание будущего. Он улыбнулся в ответ и закрыл глаза. Через минуту он уже спал — дышал ровно, глубоко, и мониторы показывали идеальные цифры. Ирина ещё долго сидела рядом, держа его за руку. --- Коридор. Поздний вечер. В коридоре её поймала Нина Дмитриевна. Она шла по коридору с кипой карточек, но, увидев Ирину, остановилась. — Ирина Алексеевна, — она улыбнулась той самой всезнающей улыбкой, — вы светитесь. — Нина Дмитриевна... — Не надо ничего говорить, — главная медсестра подняла руку. — Я всё вижу. Я всегда всё вижу. Но сегодня я рада. — Чему? — Тому, что вы наконец-то позволили себе быть счастливой. И ему тоже. Он хороший человек, Ирина Алексеевна. Он любит вас. — Я знаю, — тихо ответила Ирина и, поколебавшись, добавила: — Я его тоже. Нина Дмитриевна кивнула и пошла дальше по коридору, оставив Ирину одну. А Павлова ещё долго стояла у окна, глядя на огни ночного города, и чувствовала, как внутри что-то изменилось. Что-то важное, огромное, пугающее и прекрасное одновременно. Она больше не была одна. --- Кабинет Павловой. Ночь. Ирина зашла в свой кабинет, чтобы взять сумку перед уходом домой. Она открыла ящик стола — тот самый, запертый на ключ. Внутри лежала открытка с казанским Кремлём и маленькая, уже изрядно помятая записка: «Доброе утро. До Москвы 40 минут. Л.». Она взяла записку в руки, перечитала. Потом достала телефон и набрала короткое сообщение: «Поправляйся быстрее. Я жду. И.П.» Ответ пришёл через минуту: «Ради этого стоит жить. К.Л.» Она убрала записку и открытку обратно в ящик и заперла его на ключ. Не потому, что хотела спрятать. А потому, что это было только её. Их. Она вышла из Склифа в прохладную апрельскую ночь. Фонари горели ровным, тёплым светом. Где-то вдалеке шумела Москва. А в реанимации, на третьем этаже, спал человек, который стал для неё всем. И завтра она снова придёт к нему.