Тишина (Санеми Шиназугава/Ханако Ито)

Санеми Шиназугава внушал ужас одним своим присутствием. Его голос был подобен треску ломающихся костей, а взгляд — лезвию меча. В Поместье Бабочки даже самые смелые старались лишний раз не попадаться ему на глаза, когда он возвращался с заданий, злой и истекающий кровью. Ханако Ито была из тех, кто при виде Столпа Ветра старался буквально слиться со стеной. Маленькая, хрупкая, с вечно опущенным взглядом, она была тише воды. Но именно её, как самую аккуратную и терпеливую, Шинобу-сама приставила к самому сложному пациенту. Когда Ханако впервые вошла в его палату, её руки дрожали так сильно, что бинты на подносе подпрыгивали. — Убирайся, — не оборачиваясь, прорычал Санеми. Он сидел на краю футона, пытаясь одной рукой затянуть жгут на распоротом бедре. Ханако вздрогнула, зажмурилась на секунду, но не ушла. Она сделала крошечный шаг вперед, почти не слышно шаркнув тапочками. — Я... я должна обработать... Шинобу-сама велела... — пролепетала она, едва слышно. — Мне плевать, что она велела! Я сказал — вон! — Он резко обернулся, надеясь напугать её своим оскалом, но осекся. Девчонка стояла, втянув голову в плечи, бледная как полотно, и по её щеке уже катилась одинокая слезинка. Но при этом она упрямо сжимала в руках тазик с водой и не двигалась с места. Санеми выругался сквозь зубы. Его бесило, когда люди плакали. Это заставляло его чувствовать себя каким-то монстром, хотя он и был им. Но еще больше его бесило, что эта мышь всё еще стояла здесь. — Чего ты ждешь? Проваливай! — Шиназугава-сама... — Ханако сделала еще шаг, её голос сорвался на шепот. — Пожалуйста... если я не помогу, рана загноится. Вам будет больно. Я... я сделаю всё очень быстро и тихо. Пожалуйста, не сердитесь. Она опустилась на колени перед ним, не смея поднять глаз. Её движения были настолько робкими, что он почти не почувствовал, как её холодные, тонкие пальцы коснулись его раскаленной кожи. Она работала как тень — бесшумно, почти невесомо. Санеми сидел, тяжело дыша, и смотрел на её макушку. Ему хотелось прикрикнуть на неё снова, чтобы она ушла, но тишина, которую она принесла с собой, внезапно подействовала на него странно. Обычно его окружал шум боя, крики демонов или собственный яростный ор. А здесь... только едва уловимый запах ромашки от её волос и тихий всхлип, который она пыталась подавить. Когда она закончила, Ханако так же тихо убрала инструменты. — Я... я приду вечером сменить повязку... — она поклонилась так низко, что коснулась лбом пола. — И... вот. Это помогает от боли. Она оставила на краю футона маленькую конфету в бумажной обертке и буквально испарилась из комнаты, прежде чем он успел что-то ответить. Вечером она пришла снова. И на следующий день. И через день. Санеми по привычке рычал на неё, но с каждым разом его крики становились всё тише. Он заметил, что Ханако, несмотря на свою пугливость, была единственной, кто не пыталась его «воспитывать» или читать нотации. Она просто была рядом — молчаливое присутствие, которое принимало его ярость как неизбежную погоду. Однажды, когда она в очередной раз дрожащими руками завязывала узел на его плече, Санеми внезапно спросил: — Эй. Почему ты не убегаешь? Ты же меня боишься до икоты. Ханако замерла. Её пальцы на секунду прижались к его шраму. — Боюсь, — честно прошептала она, всё еще глядя вниз. — Но... Шинобу-сама говорит, что Столпы защищают нас ценой своей жизни. И если я могу сделать вашу жизнь хоть на каплю легче... я потерплю свой страх. Вы же терпите боль. Она быстро отстранилась, покраснев до самых кончиков ушей, и попятилась к двери. — С-спасибо за вашу работу, Шиназугава-сама! Она скрылась в коридоре, а Санеми остался сидеть в тишине. Он посмотрел на свою руку — повязка была идеальной. На тумбочке снова лежала конфета. — Идиотка, — проворчал он, но на этот раз в его голосе не было злобы. Он развернул конфету. Она была сладкой. Слишком сладкой для такого человека, как он, но он почему-то не выплюнул её. Впервые за долгое время ему показалось, что тишина может быть не только гнетущей, но и... уютной. Если эту тишину приносит маленькая, пугливая девочка с запахом ромашки. Прошла неделя. Ханако по-прежнему оставалась личной тенью Санеми, но их странный ритуал начал обрастать деталями, о которых никто в поместье не догадывался. Санеми сидел на веранде, спиной к двери. Его раны затягивались с поразительной скоростью, но Шинобу запретила ему тренироваться еще как минимум три дня. Для него это было сродни пытке. Он сидел, сжимая кулаки так, что костяшки белели, и ненавидел всё вокруг: поющих птиц, мирное небо и собственную беспомощность. Послышались знакомые, едва различимые шаги. Ханако подошла со спины. На этот раз она не проронила ни слова, просто поставила рядом с ним поднос с лекарством. — Опять эта дрянь, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Убери. Я здоров. — Пожалуйста… — тихий шепот за спиной заставил его плечи непроизвольно расслабиться. — Шинобу-сама сказала, что это последний курс. Если вы выпьете это сейчас, я… я больше не буду вас беспокоить днем. Санеми резко повернулся. Ханако стояла, вцепившись пальцами в свои рукава, и смотрела в пол. Она выглядела такой крошечной на фоне огромного сада, что его гнев внезапно сдулся, как проколотый мяч. — Беспокоить? — хмыкнул он, забирая чашку и выпивая горькую жидкость одним глотком, даже не поморщившись. — Ты и так не особо шумишь. Иногда я вообще забываю, что ты в комнате, пока ты не начинаешь всхлипывать над моими бинтами. Ханако густо покраснела. — Я… я больше не плачу. Почти. — Вижу я, — он поставил пустую чашку на поднос и внезапно протянул руку, коснувшись кончиками пальцев её подбородка. Девчонка вздрогнула и замерла, как пойманный зверек. Она медленно подняла взгляд, и Санеми впервые за всё время внимательно посмотрел в её глаза. В них не было того привычного ужаса, который он видел у других. В них было… сочувствие? И что-то еще, что заставило его быстро отдернуть руку. — Эй, — грубовато позвал он. — Почему ты всегда приносишь конфеты? Думаешь, я ребенок? — Нет, — Ханако едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Просто лекарство очень горькое. А жизнь… жизнь Столпов еще горче. Мне хотелось, чтобы у вас во рту остался вкус чего-то хорошего. Санеми замолчал. Он привык, что его уважают, ненавидят или боятся. Но никто никогда не заботился о «вкусе» его жизни. — Завтра я ухожу, — внезапно сказал он, глядя на деревья сакуры. — Кочо дает добро. Снова на передовую. Ханако судорожно вздохнула. Её пальцы сильнее сжали поднос. Она знала, что Столпы Ветра редко возвращаются без новых шрамов. А иногда они не возвращаются вовсе. — Я… я подготовлю для вас дорожный набор трав, — прошептала она. — Шиназугава-сама? — Чего тебе? — Пообещайте… — она замялась, её голос дрожал. — Пообещайте, что когда вы вернетесь, вы снова будете ворчать на мой горький чай. Это будет значить, что вы живы. Шиназугава посмотрел на неё — тихую, хрупкую Ханако, которая только что нашла в себе смелость просить Столпа о чем-то личном. Он встал, возвышаясь над ней, и на мгновение его ладонь тяжело легла ей на голову, взъерошив аккуратные волосы. — Буду ворчать еще громче, — пообещал он. — Только попробуй не подготовить те свои дурацкие конфеты. Без них я твой чай в окно вылью. Ханако подняла на него сияющие глаза, и на этот раз не отвела взгляд. — Договорились. Когда она уходила, её шаги были чуть увереннее. А Санеми остался на веранде, чувствуя, как внутри, где-то за слоями ярости и боли, поселилось странное, почти забытое чувство тепла. Кажется, он действительно собирался вернуться. Хотя бы ради того, чтобы увидеть, как эта маленькая стесняшка снова покраснеет при его виде. Прошел месяц. Для Санеми это время пролетело в бесконечной череде коротких миссий, запаха крови и пыли дорог. Но каждый раз, когда он зажимал очередную рану или чувствовал, как усталость свинцом наливает мышцы, в голове всплывал один и тот же образ: тихий уголок в поместье Бабочки и тонкие, вечно дрожащие, но аккуратные пальцы Ханако. Он поймал себя на том, что это его бесит. Столп Ветра не должен думать о медсестрах во время боя. Но когда он переступил порог поместья в этот раз, он не стал орать на весь двор, требуя Шинобу. Он просто молча дошел до «своей» палаты и сел на футон, ожидая. Ханако появилась через десять минут. Она зашла так тихо, что если бы не его обостренные чувства, он бы её не заметил. В руках — всё тот же неизменный поднос. — Шиназугава-сама… — выдохнула она, и в её голосе прозвучало такое явное облегчение, что Санеми невольно дернул плечом. — С возвращением. Я… я увидела ваше имя в журнале прибывших и сразу приготовила мазь. Он молча наблюдал за тем, как она опускается на колени рядом. За этот месяц она почти не изменилась: такая же хрупкая, с аккуратно убранными волосами. Но он заметил, что теперь она не закрывает глаза, когда видит его раны. Она смотрела на них профессионально, хоть в глубине зрачков всё еще плескалось сочувствие. — Снова бок, — констатировала она шепотом, аккуратно разрезая его окровавленную одежду. — Вы совсем себя не бережете. — Работа такая, — буркнул Санеми. Он смотрел в окно, но на самом деле косился на её лицо. — Ты как? Тебя тут никто не обижал, пока меня не было? Ханако замерла с бинтом в руках. Она медленно подняла голову, удивленная его вопросом. Чтобы Санеми Шиназугава интересовался чьим-то благополучием? Это было за рамками её представлений о нем. — Н-нет… что вы. В поместье всё спокойно. Только Аой-сан иногда ворчит, что припасы быстро заканчиваются. — Ясно, — он снова отвернулся. — Если кто-то из пациентов будет распускать руки или хамить — скажи мне. Я им быстро объясню правила этикета. Ханако почувствовала, как к щекам приливает жар. Она знала, что Санеми не бросает слов на ветер. То, что он, будучи Столпом, предлагал ей — обычной помощнице — свою защиту, значило больше, чем любая благодарность. — Спасибо, Шиназугава-сама, — прошептала она, прикладывая холодную примочку к его ране. — Но я справляюсь. К тому же… я знала, что вы вернетесь, поэтому старалась закончить все дела пораньше, чтобы освободить время для ваших перевязок. Санеми ничего не ответил, но его челюсти плотно сжались. Весь этот месяц, вгрызаясь в глотки демонам, он думал о том, что его здесь ждут. Не как Столпа, не как оружие организации, а просто как пациента, которому нужно сменить бинты и дать сладкую конфету после горького чая. Это пугало и успокаивало одновременно. — Ты… — он замялся, подбирая слова, которые давались ему с трудом. — Ты хорошо работаешь. Эти шрамы на плече почти не тянут. Кочо сказала, это твоя заслуга. Ханако просияла. Это была самая высокая похвала, которую она когда-либо слышала. — Я очень старалась. Я изучала новые техники наложения швов, чтобы они были тоньше… Она замолчала, заметив, что Санеми внимательно смотрит на её руки. — У тебя пальцы в чернилах, — заметил он. — Опять отчеты заставляют писать? — А, это… я просто пыталась записывать рецепты новых отваров, — она смущенно спрятала руки в рукава кимоно. — Я хотела сделать лекарство, которое будет не таким противным на вкус. Специально для тех, кто не любит горькое. Санеми вдруг протянул руку и, вопреки своей обычной грубости, очень осторожно коснулся её ладони, вытягивая её из рукава. Его мозолистые, изрезанные шрамами пальцы контрастировали с её светлой, нежной кожей. — Не надо ничего менять, Ханако, — тихо сказал он, и от того, как он впервые произнес её имя, у неё перехватило дыхание. — Твой чай достаточно хорош, раз он заставляет меня возвращаться сюда живым. Ханако замерла, боясь пошевелиться. В комнате повисла тишина, наполненная ароматом трав и чем-то еще — необъяснимым, тонким, что связывало этих двоих крепче любых клятв. Санеми смотрел на её пальцы, испачканные чернилами, и понимал: он больше не может притворяться, что она для него — просто очередная медсестра. — Я принесла охаги, — прошептала она, нарушая тишину. — И леденцы. Те, которые вам понравились. — Давай их сюда, — Санеми отпустил её руку, но его взгляд остался прикованным к ней. — И сиди здесь. Пока я не допью эту дрянь, ты никуда не уйдешь. Поняла? Ханако кивнула, на её губах расплылась робкая, но искренняя улыбка. — Поняла, Шиназугава-сан. Я никуда не уйду.