Одержимость (Ремен Сукуна/Хару)

Впервые он убил её случайно. Просто взмах пальцев, просто лишний человек на пути его ярости. Но когда спустя двадцать лет он увидел её снова в другой деревне — те же карие глаза с золотистой искрой, тот же робкий наклон головы — Сукуна замер. Она не узнала его. Она смотрела на него с ужасом, как на монстра, которым он и был. Он убил её снова. Медленно. Чтобы посмотреть, как гаснет этот знакомый свет. И так продолжалось веками. Хару. Она всегда возвращалась. Она рождалась в крестьянских семьях, в знатных домах, среди магов и среди бедняков. Она никогда не помнила прошлого. Она никогда не помнила вкус своей крови на его губах. Для неё он каждый раз был новым кошмаром, а для него она была единственной константой в меняющемся мире. В эпоху Хэйан Сукуна решил, что игры в прятки окончены. — Ты снова пришла, — прохрипел он, когда его воины приволокли к нему девушку, найденную в захваченном поместье. Она дрожала, прижимая ладони к груди. Хару. Та же родинка у ключицы, тот же запах горного ветра. — Кто вы?.. Прошу, отпустите… — её голос был тихим, как шелест травы. Сукуна рассмеялся, и этот смех заставил содрогнуться стены его храма. Он забрал её себе. Он окружил её золотом, шелками и костями своих врагов. Он хотел приручить её, заставить эту душу, которая вечно ускользала от него в пустоту перерождения, наконец-то остаться. Но Хару не могла принадлежать проклятию. Однажды ночью, когда луна была кроваво-красной, он нашел её в саду. Она использовала острый осколок декоративной вазы. Её кровь была такой же теплой, как и в прошлые десять раз. Сукуна стоял над её телом, и впервые в его груди что-то шевельнулось — не жалость, нет. Ярость. Огромная, всепоглощающая ярость на саму судьбу, которая позволяла ей сбегать через дверь смерти. — Ты думаешь, это конец? — прошептал он, стирая кровь с её остывающей щеки. — Я подожду. Я умею ждать дольше, чем боги. Прошло еще несколько десятилетий. И вот она снова здесь. Он нашел её раньше, чем она успела повзрослеть. Он выкрал её, привез в свой замок, скрытый от глаз магов и людей. Но на этот раз Сукуна изменил правила. Хару сидела на татами в самой дальней комнате дворца. Вокруг не было ничего, кроме мягких подушек и стен. В этой комнате не было углов, о которые можно расшибить голову. Не было палочек для еды — только деревянные ложки с тупыми краями. Не было зеркал, которые можно разбить. Даже её одежда была сшита из тончайшего шелка без единой завязки, на которой можно было бы повеситься. — Ты не выйдешь отсюда, — Сукуна вошел, его огромная тень накрыла её, как саван. Две пары его глаз смотрели на неё с ледяной решимостью. — Зачем?.. — Хару забилась в угол, глядя на четырехрукое чудовище. — Зачем я вам? Я вас не знаю! Вы монстр! — Ты узнаешь меня, — он присел перед ней, хватая её за подбородок и заставляя смотреть на свои татуировки. — У нас впереди вечность. Ты будешь ненавидеть меня, будешь проклинать, будешь биться о стены, пока твои кулаки не превратятся в месиво. Но ты больше не умрешь без моего разрешения. — Я ненавижу вас! — крикнула она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Прекрасно, — Сукуна осклабился, обнажая клыки. — Ненависть — это тоже связь. Сильнее, чем любовь. Ненавидь меня столько, сколько потребуется, чтобы ты запомнила мое имя в следующей жизни. Но в этой — ты будешь сидеть в этой клетке, пока я не решу, что ты усвоила урок. Он вышел, и тяжелые двери засовами отрезали её от мира. Хару осталась в золотой тюрьме, где не было ни одного предмета, способного подарить ей свободу смерти. Сукуна шел по коридору, и на его лице играла жестокая, удовлетворенная улыбка. Он знал, что она попытается. Она будет голодать, она будет искать способ. Но он лично будет вливать в неё жизнь, по капле, по кусочку. Он больше не хотел убивать её. Он хотел владеть этой душой так долго, чтобы при следующем перерождении она первым делом увидела во сне не свет, а его четыре глаза. — Ты моя, Хару, — бросил он в пустоту дворца. — И на этот раз я не дам тебе переродиться чистой. Ты уйдешь отсюда только тогда, когда твоя душа станет такой же черной, как моя. За стенами комнаты послышался её отчаянный крик, но Рёмен Сукуна лишь довольно прикрыл глаза. Хаос его жизни наконец-то обрел свой центр. Запертый, злой, но живой. Прошло несколько недель с тех пор, как Сукуна запер её в этой стерильной камере. Хару сидела на полу, тупо глядя в стену. Она не пыталась больше биться головой или царапать кожу — Сукуна лично проверял её ногти каждое утро, состригая их под корень, чтобы она не могла причинить себе вред. Дверь открылась с тяжелым скрипом. Сукуна вошел, небрежно бросив на пол окровавленный сверток с едой. От него разило смертью и паленым мясом. — Ешь, — коротко бросил он, присаживаясь на корточки напротив. Две его нижние руки были сложены на груди, верхняя лениво подпирала подбородок. Хару даже не шелохнулась. Её взгляд был пустым. — Опять в молчанку играешь? — Сукуна резко подался вперед, хватая её за волосы и заставляя поднять голову. — Слушай сюда, кукла. Мне плевать, что ты там себе напридумывала. Ты не умрешь. Я вырвал тебя из цикла перерождений не для того, чтобы ты снова сбежала в небытие. — Зачем… я тебе такая? — прошептала она, и её голос был похож на хруст сухого листа. — Я же просто… мясо для тебя. Убей и забудь. Сукуна осклабился, и его татуировки на лице, казалось, задвигались. — Убить тебя легко. Я делал это сотни раз. Но ты — единственная вещь, которая возвращается с тем же лицом и той же душой. Это забавно. Ты — мой личный вызов смерти. И пока я не наиграюсь, ты будешь дышать, даже если мне придется вливать воздух в твои легкие силой. Он грубо запихнул кусок еды ей в рот, игнорируя то, как она давится. В его жестах не было ни капли нежности — только абсолютное, деспотичное обладание. Когда маги всё-таки смогли его зажать, Сукуна не испытывал страха. Только бешенство от того, что его прервали. В момент, когда печати начали вгрызаться в его суть, его последним живым воспоминанием была Хару, запертая в той самой комнате. Он знал: как только его запечатают, замок падет, слуги разбегутся, и она… она снова что-нибудь с собой сделает. Или просто умрет от голода в этой золотой клетке. «Опять», — мелькнуло в его сознании, прежде чем тьма запечатывания поглотила его. — «Снова начинать с нуля. Снова искать это лицо в толпе через сотни лет». Тысяча лет в заточении. Для обычного существа это вечность. Для Сукуны — просто затянувшийся перерыв в игре. Он не тосковал. Он не ждал любви. Он вычислял. В этой пустоте он раз за разом прокручивал момент их встреч. Он анализировал, как именно она рождается, в каких семьях, какие условия нужны, чтобы она появилась на свет. Он буквально проклинал саму концепцию её жизни, привязывая свою энергию к её душе через века. Его мысли были холодными и методичными: «Ты думаешь, смерть — это выход? Глупая. Я запечатан, но мои пальцы разбросаны по миру. И пока жив хоть один кусок меня, ты привязана ко мне. Ты будешь рождаться снова и снова, ведомая моим проклятием, как скот на бойню. Ты даже не поймешь, почему тебя так тянет к местам, где хранятся мои останки». Он представлял, как она рождается в новом, скучном мире. Как она растет, не зная, что её судьба уже прописана на его костях. «В этот раз я не буду ждать, пока ты вспомнишь. Я просто сломаю тебя быстрее. Чтобы в твоих глазах с самого детства был не страх перед незнакомцем, а инстинктивное понимание того, что ты принадлежишь Двуликому». Когда его сознание начало пробуждаться в теле сопляка Итадори, Сукуна почувствовал прилив дикого, первобытного азарта. Он не искал света. Он искал ту самую нить, которая связывала его с Хару. — Ну что… — прохрипел он внутри подсознания Юдзи, чувствуя вкус новой эпохи. — В каком из этих бетонных муравейников ты заперта на этот раз? Я иду за своей игрушкой. И на этот раз я не оставлю в твоем мире ни одного острого угла. В его мыслях не было раскаяния. Только предвкушение того, как он снова увидит этот взгляд, полный ужаса и абсолютного, неизбежного узнавания. Грязно, жестко и без шанса на спасение. Токио, Сибуя. Шум толпы, запах кофе и бесконечный поток людей. Хару стояла у светофора, проверяя в телефоне маршрут до новой работы. Она только что переехала в этот район: новая жизнь, чистый горизонт, ни одной знакомой души в этом мегаполисе. Она чувствовала себя странно легко, будто за спиной наконец-то захлопнулась какая-то тяжелая дверь, о которой она даже не помнила. — Слушай, Итадори, если ты сейчас не выберешь, куда мы идем, я сама съем твою порцию! — донесся до неё девичий голос. Хару невольно обернулась на шумную компанию подростков и высокого мужчину в повязке. Но её взгляд зацепился не за них. Она посмотрела на парня с розовыми волосами. В ту же секунду мир вокруг неё будто выцвел. Звуки машин превратились в глухой гул, а воздух стал тяжелым, как свинец. Она не знала этого парня. Никогда его не видела. Но внутри неё сработал какой-то древний, животный инстинкт — Беги или умри. В это время Сукуна на своем троне из черепов замер. Он вдыхал воздух, который теперь был пропитан её присутствием. «Нашел...» — его голос прозвучал как хруст костей. Он ожидал увидеть в её глазах ужас узнавания. Ожидал, что она упадет на колени, как в прошлые разы, или хотя бы вздрогнет от тени воспоминаний. Но когда он открыл глаз на щеке Юдзи и сфокусировался на ней, он увидел самое страшное оскорбление для Короля Проклятий. Пустоту. Она смотрела на него с обычным недоумением прохожего, на глазах которого у парня вдруг вырос лишний глаз. В её взгляде не было страха перед ним. Там был страх перед необычным явлением. Она видела в нем фрика, монстра, но не своего хозяина. «Ты... ты посмела забыть?» — ярость Сукуны вспыхнула черным пламенем, сотрясая внутренний мир Юдзи. — «Тысячу лет я хранил твой образ, я выжигал его на своей памяти, а ты... ты просто стерла меня?!» Юдзи согнулся пополам, его лицо исказилось. — С-сенсей! Он... он сейчас вырвется! — прохрипел Итадори, впиваясь ногтями в собственный лоб. — Хару! — выкрикнул Сукуна, перехватывая контроль над ртом Юдзи всего на секунду. Девушка вздрогнула. Это имя. Оно было её именем, но то, как этот парень его произнес — с такой дикой, больной смесью ненависти и обладания — заставило её сердце уйти в пятки. — Откуда вы... откуда вы знаете моё имя? — вырвалось у неё. Её голос дрожал, она попятилась, едва не попав под колеса проезжающего велосипеда. — Юдзи, держи его! — Годжо мгновенно оказался между Хару и Итадори, закрывая девушку своей спиной. Его аура стала ледяной. — Девушка, уходите отсюда. Немедленно. Не оборачивайтесь и бегите в людное место. Хару не нужно было повторять дважды. Она развернулась и бросилась в толпу. Она бежала, чувствуя, как в спину ей вонзается взгляд четырех невидимых глаз. — УБЕРИСЬ С ПУТИ, ГОДЖО САТОРУ! — заорал Сукуна, и на теле Юдзи начали проступать черные татуировки. Юдзи упал на асфальт, борясь за каждую секунду контроля. — Нет... я не дам... не дам тебе тронуть её! — рычал Итадори. Сукуна внутри буквально бесновался. Его задело не то, что она убежала. Его задело то, что она смотрела на него как на незнакомца. «Чистый лист? Ты хочешь начать сначала, Хару?» — Сукуна оскалился, ковыряя когтем подлокотник своего трона. — «Хорошо. Я напомню тебе всё. Я заставлю тебя вспоминать каждую твою смерть, каждый день в той золотой клетке. Ты будешь умолять о забвении, но я выжгу свое имя на твоем разуме так глубоко, что даже следующее перерождение не поможет». Он затих, позволяя Юдзи вернуть контроль. Но это не было сдачей. Это был расчет. — Сенсей... — Юдзи тяжело дышал, сидя на земле. — Кто она такая? Он... он так злится, что она его не узнала. Он хочет её сломать. Годжо Сатору смотрел в ту сторону, где скрылась Хару. Его Шесть Глаз видели, как проклятая нить, связывающая Сукуну и эту девушку, натянулась до предела. — Это плохая ситуация, Юдзи. Сукуна может простить ненависть. Он может простить попытку убийства. Но он никогда не простит того, что его "собственность" посмела его забыть. Для него это самый большой вызов. Годжо обернулся к Мегуми и Нобаре, которые стояли в боевой готовности. — Найдите её. Мы должны спрятать её раньше, чем Сукуна найдет способ обойти контроль Итадори. Потому что если он доберется до неё сейчас, он не просто запрет её — он разрушит её личность до основания, чтобы заполнить её собой. В подсознании Сукуна довольно хмыкнул. «Ищите, прячьте...» — думал он. — «Мир стал таким большим, Хару. Бетон, стекло, миллионы людей. Но для меня ты всё еще та самая девчонка в пыльной мастерской. И в этот раз я не буду ждать вечность. Я заберу тебя из этого яркого мира и верну в ту темноту, где существуем только ты и я. И поверь мне... в этот раз ты запомнишь меня навсегда». Хару неслась по Сибуе, не разбирая дороги. Её трясло. Это был не просто страх перед странным парнем с лишним глазом — это был ужас на уровне ДНК. Ей казалось, что сам воздух вокруг неё стал густым, как болото, а каждый прохожий превратился в потенциальную угрозу. Она забежала в крошечное кафе в подвале, забилась в самый дальний угол и вцепилась в чашку холодного кофе. «Откуда он знает моё имя? Почему у него был этот глаз? Это какой-то розыгрыш? Скрытая камера?» — мысли роились, но ни одна не давала логичного ответа. В подсознании Итадори воцарилась зловещая тишина. Сукуна больше не орал и не рвался наружу. Он сидел на троне, подперев голову рукой, и его пальцы ритмично постукивали по кости подлокотника. Тук. Тук. Тук. — Эй, ты... — Юдзи появился в своем внутреннем мире, тяжело дыша. — Оставь её в покое. Я не знаю, кто она, но ты её пугаешь. Ты видел её лицо? Она тебя боится! Сукуна медленно перевел взгляд на Итадори. В его глазах не было ярости, только холодное, расчетливое высокомерие. — Боится? — Сукуна усмехнулся, и этот звук был похож на скрежет металла. — Нет, пацан. Она меня не знает. И это — единственная ошибка, которую я ей не прощу. Тысячу лет я ждал, пока эта душа снова обретет плоть, а она посмела прийти ко мне пустой? Без единого шрама от моих слов? Без памяти о том, как она умирала в моих руках? — Она обычный человек! — выкрикнул Юдзи. — У неё своя жизнь! — Была, — отрезал Сукуна. — Теперь её жизнь — это ожидание момента, когда я снова надену на неё ошейник. Он резко встал. Пространство вокруг него исказилось. — Послушай меня, Итадори. Ты можешь сопротивляться, Годжо может прятать её в своих магических норах, вы можете окружить её барьерами. Но она — моя. Она была моей в эпоху Хэйан, была моей в каждой своей жалкой жизни после, и она будет моей сейчас. Я найду её. И когда я это сделаю, я не буду запирать её в комнате. Я сделаю так, чтобы в этом мире не осталось никого, кроме меня, к кому она могла бы пойти. Сатору стоял на крыше здания, глядя вниз на суетливый Токио. Нобара и Мегуми уже прочесывали район, пытаясь найти Хару по следу, который оставил на ней взгляд Сукуны. — Сенсей, вы нашли её? — голос Мегуми раздался из рации. — Пока нет. Но есть проблема, — Годжо снял повязку, и его Шесть Глаз увидели то, что не видел никто другой. — Сукуна не просто посмотрел на неё. Он пометил её своей проклятой энергией. Это не техника, это что-то более древнее... как клеймо владельца на скоте. — И что это значит? — спросила Нобара. — Это значит, что проклятия со всего города теперь потянутся к ней, как мухи на мед. Для них она теперь пахнет как добыча Короля. Она в смертельной опасности не только из-за Сукуны, но и из-за любого мелкого духа в подворотне. Хару вздрогнула, когда свет в кафе на мгновение мигнул. Ей показалось, что из вентиляционной решетки на неё смотрит что-то склизкое и многоглазое. Она зажмурилась, а когда открыла глаза — ничего не было. «Надо идти домой. Дома безопасно», — подумала она. Она вышла на улицу, когда уже начало смеркаться. Она не заметила, как за ней, перепрыгивая с крыши на крышу, следует тень. И это был не маг. Сукуна внутри Юдзи закрыл глаза, полностью сосредоточившись. Он чувствовал её страх. Этот страх был для него как маяк. «Иди-иди, Хару...» — шептал он в её сознании, хотя она слышала это лишь как навязчивый шум в ушах. — «Беги в свою маленькую квартирку. Закройся на все замки. Выключи свет. Но когда ты обернешься, чтобы лечь в постель, ты поймешь, что стены твоей крепости — это мои руки. Я уже здесь. В каждом твоем вдохе. В каждой твоей забытой жизни». Внезапно Хару остановилась посреди пустого переулка. Перед ней из воздуха начал соткаться жуткий силуэт проклятия среднего ранга, привлеченного меткой Сукуны. Монстр оскалился, готовясь к прыжку. Хару закричала, закрыв лицо руками. В этот момент внутри Юдзи Сукуна яростно оскалился. — КТО ПОСМЕЛ ТРОНУТЬ МОЕ?! Энергия такой силы вырвалась из Итадори, что в радиусе трех кварталов лопнули все стекла. Сукуна не смог выйти наружу, но его воля на мгновение раздавила проклятие перед Хару, превратив его в кровавый туман. Девушка упала на колени, тяжело дыша. Перед ней никого не было. Только тишина и разбитые витрины. — Что... что происходит? — прошептала она, давясь слезами. Она не видела, как в тени за углом появился Годжо Сатору. Он смотрел на неё с жалостью. — Бедная девочка. Ты даже не представляешь, что за монстр выбрал тебя своей вечностью. Сатору не стал ждать, пока за Хару придет кто-то еще. Он шагнул из тени, мягко опуская руку ей на плечо. — Тише, тише, Хару-чан, — его голос был необычайно мягким для человека, который только что видел, как воля Короля Проклятий стерла в порошок монстра. — Всё кончено. Ну, по крайней мере, эта часть. Хару вскрикнула, отпрянув. Она узнала его — того высокого мужчину в повязке из Сибуи. — Вы… вы были с тем парнем! С тем чудовищем! — Я с ним, верно. Но я — тот, кто держит его на цепи. Ну, пытаюсь держать, — Годжо усмехнулся, но его Шесть Глаз внимательно сканировали её ауру. Метка Сукуны сияла на ней, как клеймо, пульсируя темной энергией. — Послушай меня внимательно. То, что сейчас произошло, это не галлюцинация. Мир намного хуже, чем ты думаешь, и ты, дорогая моя, оказалась в самом его центре. Он помог ей встать. Хару трясло, в глазах плескался ужас абсолютного непонимания. — Тот парень, Итадори Юдзи… Внутри него заперто древнее зло. Рёмен Сукуна. И по какой-то причине, которую я пока не понимаю, он одержим тобой. Он пометил тебя, — Годжо коснулся кончиками пальцев её ключицы, там, где метка была сильнее всего. — Теперь для всех местных монстров ты — десерт, который хочет съесть их Король. Если ты останешься на улице, тебя убьют. — Зачем?.. Зачем я ему? Я же его не знаю! Я… я обычная! — Хару давилась слезами. Забвение, которое она так ценила, теперь казалось ей предательством. — Это мы и выясним. А пока — у тебя нет выбора. Я забираю тебя в безопасное место. Магический колледж Токио. Там есть барьеры, которые Сукуна, даже выйдя наружу, не сможет разрушить так просто. И там есть я. Хару выделили комнату в общежитии колледжа. Это не была золотая клетка Хэйана: обычная кровать, стол, шкаф, окно с видом на старый сад. Но Хару всё равно чувствовала себя запертой. Снаружи дежурили маги, Годжо лично наложил на дверь несколько защитных барьеров. Она сидела на кровати, обняв колени, и тупо смотрела в стену. Хару. Тот голос из горла Юдзи до сих пор звучал в её голове, как удар колокола. В подсознании Итадори Сукуна неистовствовал. Он больше не сидел на троне. Он ходил из угла в угол, его четыре руки яростно сжимались в кулаки, а пространство Хэйана сотрясалось от его проклятой энергии. — ГДЕ ОНА, ГОДЖО САТОРУ?! — заорал он, зная, что его слова долетят до внешнего мира через связь с Итадори. — ТЫ ПОСМЕЛ ЗАПРЕТЬ МОЕЙ КУКЛЕ ОКНО В МИР? Юдзи сидел на полу, скорчившись от боли. Сукуна не пытался перехватить контроль над телом, он просто выжигал его ауру изнутри, заставляя парня видеть то, что хотел Король. — Эй, Итадори, — Сукуна резко остановился перед парнем. Его лицо, татуировки, все четыре глаза были на расстоянии сантиметра от лица Юдзи. — Ты же хочешь защитить её, верно? Ты же такой правильный. Юдзи поднял голову, тяжело дыша. В его глазах была решимость, но и страх. — Я не дам тебе причинить ей вред. Сукуна рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет металла по стеклу. — Вред? Глупый малец. Я — единственный, кто ей нужен. А Годжо… он запер её в каменной коробке, лишил света, лишил воли. Он делает то же самое, что делал я в Хэйане, но называет это защитой. Сукуна вдруг схватил Юдзи за воротник и резко притянул к себе. Пространство Хэйана исчезло. Вместо него Юдзи увидел… комнату Хару. Он видел её через Шесть Глаз Годжо, связь, которую Сукуна смог хакнуть через метку на девушке. Хару сидела на кровати, бледная, испуганная. Она смотрела в окно, и в её взгляде не было жизни. — Смотри, пацан, — прошептал Сукуна, вливая свое видение прямо в разум Юдзи. — Смотри на неё. Это её чистый лист. На нем нет памяти обо мне, но на нем нет и памяти о счастье. Сатору стер её личность, превратил в призрак, чтобы спасти её жизнь. И это всё из-за тебя. Это из-за того, что внутри тебя — я. Юдзи почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он видел страдание Хару. И он понимал, что Годжо делает единственно возможное, но это… это выглядело ужасно. — Вред — это не смерть, — продолжал Сукуна, и его голос был полон ядовитой, больной логики. — Вред — это когда ты не можешь дышать без разрешения. И теперь Годжо — её хозяин. А я… я просто жду. Я жду, когда этот барьер падет. А он падет, Юдзи. Потому что её страх — это мой маяк. И чем сильнее она боится, тем слабее её защита. Хару в своей комнате вздрогнула. Барьер на двери вдруг на секунду мигнул, вспыхнув слабым синим светом. В подсознании Юдзи Сукуна довольно осклабился. «Беги-беги...» — думал он. — «Я дам тебе пару дней форы в этом веке. Почувствуй вкус свободы. Потому что скоро я уберу все острые предметы из этого мира, Хару. И ты снова будешь смотреть только на меня». Сукуна рассмеялся, и этот смех эхом отозвался в костях Юдзи, обещая, что тихая жизнь в Токио для Хару официально закончилась. Она вернулась к своему хозяину, сама того не зная. Нобара и Мегуми стояли перед дверью Хару. В общежитии колледжа было необычайно тихо, лишь слышался отдаленный гул тренировок. — Слушай, Фушигуро, мне это не нравится, — Нобара нервно крутила в руках гвоздь. — Она выглядит так, будто у неё выкачали всю душу. И этот взгляд Сукуны… Ты видел, как он на неё смотрел? Это не была просто жажда убийства. Это было что-то… больное. Мегуми кивнул, его лицо было мрачнее обычного. — Годжо-сенсей сказал, что она ничего не помнит. Но Сукуна ведет себя так, будто она — его личная собственность, украденная из его эпохи. Мы должны понять, есть ли в ней хоть какая-то зацепка. Они вошли. Хару сидела у окна, глядя на закат. Она даже не обернулась. — Привет, — Нобара постаралась придать голосу бодрости, присаживаясь на край кровати. — Я Нобара. А этот хмурый тип — Мегуми. Мы… мы твои охранники, типа того. Хару медленно перевела на них взгляд. В её глазах не было искры. — Почему он назвал меня по имени? — прошептала она. — Я никогда не видела его. Я живу обычной жизнью, работаю, читаю книги… Откуда у монстра из кошмаров моё имя? — Мы не знаем, Хару, — Мегуми присел на корточки напротив неё. — Но он уверен, что ты принадлежишь ему. Скажи, тебе когда-нибудь снились… странные сны? Старые храмы, запах крови, кто-то, кто называет тебя своей? Хару замерла. Её зрачки расширились. — Нет. Никаких снов. Но… — она коснулась своей ключицы, где была невидимая метка. — С тех пор, как я увидела того парня в Сибуе, мне кажется, что я всё время в клетке. Будто стены этой комнаты — это не кирпичи, а чьи-то холодные руки. Это сводит меня с ума. Нобара хотела что-то ответить, но внезапно воздух в комнате стал густым и тяжелым. Лампы на потолке затрещали. В ту же секунду в коридоре раздался грохот. Дверь слетела с петель, врезавшись в противоположную стену. На пороге стоял Юдзи. Но это был не Юдзи. Его тело было покрыто черными татуировками, а под глазами открылась вторая пара зрачков, горящих безумным, торжествующим огнем. Сукуна каким-то образом сумел подавить волю Итадори на несколько минут, воспользовавшись моментом, когда Годжо отвлекся на укрепление внешних барьеров. — Назад! — Мегуми мгновенно сложил руки в жесте призыва, но Сукуна одним коротким взмахом руки отбросил его и Нобару к стене. Сила была такой, что они потеряли сознание, даже не успев коснуться пола. В комнате остались только двое. Хару, забившаяся в угол кровати, и Сукуна. Он шел к ней медленно, наслаждаясь каждым её вдохом. Его присутствие заполняло пространство, вытесняя кислород. Он остановился в шаге от неё и протянул руку, касаясь её щеки. Его пальцы были ледяными и грубыми. — Ты... — Хару дрожала так сильно, что зубы стучали. — Уходи... Прошу... — Ты так и не вспомнила, — Сукуна склонился к её лицу, и его голос был похож на шепот самой смерти. — Тысяча лет забвения. Ты стала такой… хрупкой. Обычной. Это почти разочаровывает. Но твой страх… он остался прежним. Ты пахнешь так же, как в ту ночь, когда ты решила, что осколок вазы подарит тебе свободу. Он схватил её за горло — не сильно, чтобы не задушить, но так, чтобы она чувствовала его абсолютную власть. — Посмотри на меня, Хару. Смотри своими пустыми глазами. Ты можешь забыть Хэйан, можешь забыть своё имя, можешь забыть вкус моих подарков. Но ты никогда не забудешь это чувство. Чувство, что ты — моя. Он прижался своим лбом к её лбу, и на секунду Хару увидела вспышку: огромный замок, горы трупов, красный шелк и четыре глаза, смотрящие на неё сквозь века. Это было не воспоминание, это было проклятие, которое он вливал в её разум прямо сейчас. — Я не дам тебе умереть в этом веке, — прошептал он, слизывая слезу с её щеки. — И я не дам тебе жить. Ты будешь существовать здесь, в этой пустоте, пока я не найду способ вернуть своё истинное тело. И тогда… тогда я запру тебя там, где нет окон. Где нет даже звезд. Где буду только я. В коридоре послышались шаги Годжо — Сильнейший почувствовал прорыв. Сукуна оскалился, обнажая клыки. Он резко отстранился, и татуировки начали исчезать с тела Юдзи. — Наслаждайся своей «безопасностью», Хару, — бросил он напоследок. — Но знай: каждый раз, когда ты закрываешь глаза, ты видишь меня. Потому что я — это единственное, что в твоей жизни по-настоящему реально. Юдзи рухнул на пол без сознания, как раз в тот момент, когда в комнату ворвался Годжо. Прошел месяц. Хару осталась в колледже. Она больше не пыталась сбежать. Она вообще почти не выходила из комнаты. Маги считали, что она под защитой. Годжо верил, что барьеры надежны. Но по ночам, когда в колледже гас свет, Хару сидела на кровати и смотрела на свои руки. На них не было цепей, но она чувствовала их тяжесть. Она так и не вспомнила свою прошлую жизнь. Ей это было не нужно. Потому что Сукуна добился своего: он стал её единственной реальностью. Весь мир — Токио, друзья, книги — всё стало бледным и неважным по сравнению с тем ледяным ужасом и странным, больным чувством принадлежности, которое он оставил в её душе. Она знала, что за стеной, в другом крыле общежития, спит Юдзи Итадори. И она знала, что внутри него Король Проклятий просто ждет своего часа. Забвение не спасло её. Оно лишь сделало её клетку более просторной. Хару закрыла глаза, и во тьме подсознания снова открылись четыре красных глаза, наблюдающие за ней. Её личный Хэйан никогда не заканчивался. Он просто сменил декорации.