Глава 2. На правом берегу

Погребальный догорал костёр,

Закат над горами распростёрт,

Пляски, песни, пир — это признак,

На селе навеселе — это тризна.

<…>

И к нему дары несут,

Чтобы в новой жизни смог

Пред богами встать на суд

И чувствовал себя как бог.

(Helvegen — Тризна)

Тризна по князю Богомилу и другим погибшим совершилась на следующий день. Утром Завета пришла в город Воронец, взяв с собой Вельмиру, а Нежданку и Дарёнку оставила следить за порядком в лесной избушке, стоявшей на сваях, которые девушки, шутя, называли курьими ножками. Они перешли Горяч-мост, а там рукой подать было до самого города. Вельмира волновалась: сейчас, после шестилетнего отсутствия в Воронце, она была уверена, что он точно изменился, вырос, стал чужим и незнакомым… Но она ошиблась. Всё тот же вал, укреплённый частоколом с всё тем же каменным белёным заборолом, всё тот же ров вокруг и мостик через него… А внутри укрепления — всё те же дома, кажется, за шесть лет ни одного ни прибавилось, ни убавилось. Впрочем, Вельмира, конечно, точно не считала и поэтому наверняка знать не могла, однако ей подумалось, что всё именно так и есть. Она оглядывала родной город, будто видела впервые в жизни, и слышала, как громко и волнительно бьётся её сердце. А княжеская изба, что всегда была выше и красивее других… Неужели это её дом? Неужели она родилась здесь? И, видимо, теперь здесь и умрёт… Вельмира знала, что смерды-землепашцы жили в избах, больше напоминавших землянки: наполовину такие домишки уходили в почву, так, что возвышалась лишь крыша, а топили их по-чёрному. Но в Воронце похожих строений было мало, в основном здесь стояли обычные избы, бедные и богатые, с резьбой и без украшений, высокие и низкие… А княжеская изба была так вообще в два ряда: на первом, нижнем, располагался чертог, где князь вершил суд, советовался с дружиной и проводил пиры, а второй, горница, отводился для сна и отдыха. Но первым делом не в родную избу пошла Вельмира: две девушки-челядинки, служанки матери, встретили её ещё на входе в город, взяли за руки и повели в баню, дабы совершить над ней очистительный обряд. Княжеская дочь много лет провела за чертой, на границе мира живых и мира мёртвых, и для людей, особенно простых, чересчур суеверных, была сродни скорее нави, русалке какой или упырю, нежели обычному человеку. Поэтому её попарили как следует, вымыли ей волосы в трёх водах — известно ведь, что в волосах вся сила женская кроется, тёмная и светлая… Под конец на неё вылили лоханку прохладной воды, шепча заговоры, а старую одежду сожгли в печи. Жаль было расставаться с тем, что Вельмира сама ткала, пряла, кроила и шила, украшала вышивкой и носила годами, но делать нечего, для мира людей эта одежда нечиста. А ежели придётся навсегда вернуться на левый берег Воронца, так у неё там в укладках ещё несколько рубах да понёв припрятано… А Завета, естественно, оставаться здесь не собиралась, потому её в баню никто не повёл. Взамен сожжённого наряда Вельмире дали длинную белую рубаху без вышивки — печальную, как раз для похорон — и чёрно-белую понёву, к каковой она уже была привычна, ибо как будущая яга не могла носить понёву с красными полосами. Русые влажные волосы расчесали, вновь прошептав заговор, и заплели косу, но ни очелья, ни височных колец не дали, ибо негоже на тризну украшать себя, раз уж ты дочь погибшего. Краду для князя Богомила сложили богатую и высокую: положили его кольчугу и шелом — видно, не стали чинить после боя, оставили вмятины и царапины, но он всё равно выглядел весьма величественно и свидетельствовал о том, что его хозяин всю жизнь был прославленным воином и к богам ушёл, сражаясь. На краду пошёл один из мечей князя — класть все было бы очень неразумно, да и княгиня Светорада заметила, что когда у Вельмиры родится сын, то дедов меч перейдёт к нему. Положили копьё, лук и охапку стрел, чтобы князь за гранью мог вдоволь поохотиться, кое-какую посуду — горшки, чашки, не пожалели дорогого ромейского блюда. Вокруг расставили крады поменьше — для прочих погибших воинов и, конечно, для княжича Всеволода. Когда с подготовкой погребального костра закончили, Завета с другими жрецами и волхвами принесла жертву богам в главном победском святилище. Святилище располагалось недалеко от города, на созданном человеческими руками холме. Площадка на вершине холма была вымощена камнями, посередине её стояло несколько высоких деревянных истуканов: Перун с посеребрёнными усами, Мокошь с пиршественным рогом в руках, Дажьбог, украшенный солнечным золотом… Лишь Велес, скотий бог, хозяин земли и лесов, стоял не с ними, а у подножья холма, а мрачной Марены там и вовсе не было — ей воздадут почести позже и иным образом. Возле каждого истукана была небольшая ямка для жертв и подношений. И сегодня боги получили свою жертву — трёхгодовалого бычка. Его привели к святилищу трое крепких молодцев. Один из них взял священный молот, подобный тому, каким Перун вызывает гром, и одним мощным ударом оглушил быка. А жрица, бормоча молитвы, перерезала ему горло, и кровь брызнула на её белую рубаху, оросила руки и даже немного попала на лицо. Кости и непригодные для еды части туши, прикрытые кожей, оставят здесь, в святилище, как дар богам. А остальное мясо приготовят без соли и пряностей для поминального пира. Затем Завета спустилась к подножью холма, где были установлены крады, и запела. Вельмира смотрела на неё, держась за руку матери, как в детстве. Она ещё до начала обряда встретилась с княгиней, они обнялись, поплакали, поговорили… Облик матери заставлял сердце Вельмиры обливаться кровью: горькие потери, война, испытания, долгая разлука с дочерью превратили молодую ещё (ей было около тридцати семи) женщину в едва ли не старуху. К тому же княгиня уже почти ослепла, а её глаза стали какого-то неестественного светло-голубого цвета, хотя раньше они были карими. Редко встретишь славянина с карими глазами, но среди победичей такое бывало: не так давно они платили дань хазарам, но вскоре прогнали их, хотя о былой власти хазар напоминали и ракушки на очельях и бусах, и другие степняцкие украшения… и карие глаза некоторых победичей, потомков хазарских женщин, взятых в жёны в знак союза, пусть и неравного, между победичами и хазарами. Такие глаза были и у Вельмиры. Она помнила, что у Всеволода, кажется, глаза были серые, отцовские… А вот младший княжеский сын Вышеслав, умерший ещё во младенчестве, тоже унаследовал карие глаза матери. Теперь княгиня видела совсем плохо, сама выходить из избы не могла — обязательно нужен был какой-нибудь поводырь и костыль, чтобы прощупывать путь. Думалось, что боги сыграли с этой женщиной злую шутку: родители в своё время нарекли её Светорадой, а суденицы при этом, смеясь, вытянули ей жребий слепоты. Вельмира жалела мать и понимала: если она снова уйдёт в лес с Заветой, то бедная княгиня этого может не пережить. И на кого тогда останется Воронец? Кто будет его хозяйкой? Сжав руку матери, Вельмира смотрела на краду. Она не видела отца и брата шесть лет — и вот увидела наконец, но мёртвыми. Это тоже казалось ей несправедливым, и она мысленно взмолилась суденицам: за что вы так, вещие сёстры? Чем вас так прогневал княжий род победичей? Князь с сыном в битве пали, княгиня раньше времени состарилась и ослепла, а все трудности, связанные со смертью правителя и передачи власти в руки наследника, свалились на хрупкие плечи девушки, которая никогда не мнила себя княгиней и готовилась стать жрицей, ягой… И у кого ей теперь помощи просить? Как женщине — у Мокоши, как будущей правительнице — у Перуна или Дажьбога? Или вообще у Марены, своей истинной покровительницы? В груди горела боль, но не настоящая, какая бывает от удара или пореза. Казалось, что болела сама душа, оттого было так тесно и жарко… Но Вельмира не могла оторвать взгляд от крады, от тел отца и брата. Больше она никогда их не увидит, поэтому надо хотя бы сейчас посмотреть на них, пусть даже и на мёртвых. Невольно она вспомнила огрубевшие, но всё равно такие ласковые руки отца, его широкую улыбку и светло-серые стальные глаза — они казались холодными, безразличными, но Вельмира знала, что это всё морок, наваждение, что со своей семьёй князь Богомил уж точно был добр и любезен… Подумалось, что к врагам он, напротив, наверняка был беспощаден: он погиб, пожертвовал собой ради свободы своего племени — и всё равно победил, раз дубяне отступили. А брат… Вельмира никогда с ним особо не дружила. Вышеслав был старше всего на год, но они крайне редко проводили время вместе и не находили общих игр. Он был увлечён ратными делами — вовсю готовился стать воином, а когда получил настоящий стальной меч, Вельмира уже ушла к Завете. Они не были дружны, и теперь она горько жалела об этом. Хотелось плакать, но она крепилась: пока нельзя, сначала Завета должна закончить своё пение, а потом уже настанет черёд остальных женщин — жён, сестёр, матерей… Завета ягала, держа над головой покойного небольшой плоский кусок дерева с резой радуги — резой, предрекающей путь, движение вперёд. В случае князя Богомила, его сына и воинов — путь по радужному мосту прямо в Вырей, в чертоги Перуна, куда сопроводит их богиня смерти Марена, воплощённая в жрице-яге. По-прежнему на Завете была белая рубаха, вывернутая наизнанку в знак печали, и чёрная понёва с белыми полосами, удерживающаяся на стане поясом, завязанным лишь одним узлом. Непривычно было видеть её в белом платке, под который она спрятала волосы, гладко расчесав и уложив их так, что ни одной рыжей пряди не виднелось из-под льняной ткани. Несмотря на соблюдение вполне людских обычаев, старшая жрица всё равно казалась кем-то из иного мира, посланницей Марены, навью, видением… Наконец Завета замолкла. Её песнопения простым людям повторять не следовало — их должна была знать лишь яга, — но Вельмира всё равно повторяла слова про себя, по привычке, будто и вправду готовилась стать преемницей Заветы. Нет, ей теперь нужно вспомнить своё — точнее, не вспомнить, а вырвать из души и вылить вместе с горем и тоской по погибшим отцу и брату. Завета обошла все крады и положила каждому покойнику на лоб резу, князя оставив напоследок. Затем она поклонилась княгине — та подалась вперёд, прощупывая дорогу костылём, и Вельмира помогла ей подойти поближе к краде. На Светораде, как и на всех остальных присутствующих на тризне людях, одежда была вывернута швами вверх в знак печали. Простое серое очелье не украшали кольца, на шее не висело бус, а на запястьях — обручьев. Будто простая баба, жена пахаря или рыбака, а не княгиня сейчас провожала в последний путь своего мужа. И если Завета, когда ягала, напоминала саму Марену, то Светорада и прочие причитающие женщины казались богинями Карной и Желей — плачем и скорбью, что сопровождают любые похороны и оплакивают покойников вместе с людьми. Светорада рухнула на колени перед крадой и заголосила: — Я путём иду, широкою дороженькой. Не ручей бежит, не быстра эта реченька, Это я, бедна, слезами обливаюся… Первым делом ей следовало оплакать мужа, а потом уже — сына. Она то закрывала лицо руками, словно не желала видеть князя мёртвым (впрочем, она и так вряд ли бы увидела его достаточно чётко), то убирала их — впивалась пальцами в землю, срывала свежую весеннюю травку… Её горе было искренним и глубоким; Вельмира прекрасно знала, что её родители любили друг друга, и долгие — целых двадцать — годы брака не смогли угасить пламени их чувств. И теперь, смотря на рыдающую мать, девушка испытывала такую боль, какую сложно описать словами. Боль потери смешивалась с жалостью к матери и к себе, в её душу капля за каплей попадало горе всех стоящих вокруг людей — воеводы с детьми, дружины, жителей Воронца, старейшин победских родов, бояр… И вся их боль, боль каждого из них, сливалась с болью Вельмиры. Она ещё не стала их княгиней, но уже чувствовала единение с ними, словно душа у них у всех была общая. И сейчас эту душу раздирало отравленной тоской. А Светорада тем временем продолжала: — Припаду да я ко Матери Сырой Земле, Припаду я да ко этой к мураве-траве, Восклицать стану, горюша, умильнёшенько: «Погляди-то, моя ладушка, на меня да на победную! Не березонька шатается, не кудрявая свивается, Как шатается-свивается твоя да молода жена». Это было древнее, известное ещё их бабкам и прабабкам причитание, но казалось, что слова идут из самого сердца княгини, что она подбирает их сама, беседуя с погибшим мужем, жалуясь на вдовью долю. Когда Светорада закончила причитать по мужу, в плач ударились все остальные женщины — и Вельмира в том числе. Князя оплакали, теперь настал черёд остальных. Жёны, сёстры, матери и дочери рыдали о своих погибших в бою с дубянами мужчинах, а княгиня, перейдя к краде, где лежал её сын, начала причитать о нём. — Ты скажи, родитель-батюшко, Мне изведай, красно солнышко, Уж ты куды да снаряжаешься, Уж ты куды да сокрушаешься? Вельмира, как будущая яга, давно знала это причитание, но теперь она понимала: эти слова выходят из её уст совершенно искренне, а не потому что так заведено. Видимо, знали что-то их предки, передавшие эти причитания своим детям, а те — своим… Люди меняются, жизнь меняется, время бежит, а горе — оно всегда одинаковое. Причитая своё, Вельмира слышала в общем бабьем вое голос матери, оплакивающей Всеволода. Это напомнило ей час, когда умер Вышеслав, её младший брат. Мать тогда так же рыдала, безутешная, стуча кулаками о порог княжеской избы, под которым зарыли крошечное тельце ребёнка, и Вельмира рыдала вместе с ней, хотя ей было всего десять лет. Никто из них тогда не мог и предположить, что старшего княжича, уже совсем взрослого, сильного и здорового, им вскоре тоже придётся провожать своим плачем в последний путь по радужному мосту… Наконец вой утих. Вельмира украдкой оглянулась: мужчины смотрели на рыдающих женщин — кто со страхом, кто с жалостью, кто с такой же истовой печалью… Заметила и воеводу Мстивоя с детьми — его жена давно умерла, оставив ему сына Ярика и дочь Зарянку, но в минувшей войне эта семья никаких потерь не понесла, поэтому сейчас воеводская рыжеволосая дочь стояла смирно, лишь изредка всхлипывала, видимо, жалея и погибших воинов, и горюющих женщин. Вообще, как заметила Вельмира, мужчин в Воронце осталось много, стало быть, битва была не такой кровавой и тяжёлой… Но отец погиб и брат тоже. Многие лишились близких. И никому сейчас не было дела до итогов сражения — даже, пожалуй, дружине. Вскоре запылали костры — а с дымом души павших улетали в Вырей, где их уже ждали умершие предки и сам Перун. Вельмира вытерла слёзы, поправила пряди, выбившиеся из косы; её понёва была выпачкана землёй и травой, горло болело после долгого плача, кожа на ладонях тоже ныла. Лицо обдавало жаром погребальных костров — он накатывал и отступал, как волны, будто бы проникая под кожу и согревая её измученную горем душу. Хотелось верить, что мать испытывает то же самое, что этот священный огонь успокаивает и её. Вельмира снова взяла её за руку и слабо улыбнулась — впрочем, Светорада всё равно не увидела этой улыбки. Завета снова запела: сейчас она была уже не собой, а самой Мареной, земным воплощением богини смерти, помогающей мертвецам добраться до Вырея по радужному мосту. Но на этот раз Вельмира её ягания не слушала. Она уже точно для себя решила, что в лес не вернётся. Завета, кажется, позволила, хоть и поставила условие, да и оставлять мать наедине с горем и всеми трудностями тоже нельзя. Прах, оставшийся от погребальных костров, собрали в горшки: князя и княжича зарыли в курган, а прочих — вокруг него. А затем началась сама тризна. Полно было горевать и причитать. Теперь мёртвые отошли в лучший мир: они пируют с Перуном в его небесном чертоге, откуда он мечет молнии во время грозы и благословляет воинов на битву дождём. Стоит порадоваться за них, ведь они больше не испытывают боли и страданий, в отличие от живых. Вельмира в тот миг с горькой усмешкой рассудила, что порою быть мёртвым, пожалуй, лучше, чем живым. Они с матерью всю прошлую ночь бдели у тел Богомила и Всеволода, поэтому теперь ей очень хотелось отдохнуть, но она терпела. Вокруг обнесённого частоколом кургана развернулся поминальный пир: принесли мёд с блинами, кисель, холодец, варёные и жареные яйца, грибы, различное мясо, в том числе жертвенное, — всё несолёное. Часть от каждого блюда оставляли на кургане, чтобы покойники тоже попировали вдоволь. Ножей и ложек не было — хлеб ломали, а не резали, мясо тоже брали прямо руками, дуя на него, дабы не обжечься. Вскоре мужчины начали обрядовые сражения, кто на мечах, кто на копьях, а кто просто на кулачках. Никто никого убивать и калечить не собирался, все клинки были деревянными, а от копий оставили лишь древки: удалось коснуться груди, живота или шеи соперника — значит, ты победил. Но на бои Вельмира старалась не смотреть — вид этих игр напоминал ей о битве, в которой погибли отец и брат, и она не хотела даже представлять, как всё это произошло. Особое почтение на том пиру оказали Завете, по-прежнему видя в ней саму Марену: всю еду ей подносили отдельно от других, с поклоном. Вельмира в вечернем полумраке (обряд длился с самого утра, но и к полуночи теперь, пожалуй, не закончится) разглядывала свою теперь уже бывшую наставницу, пытаясь угадать в ней черты богини зимы и смерти. Она всегда представляла Марену бледной и черноволосой, а Завета была вполне румяной, веснушчатой и рыжей, и даже белые одежды, забрызганные кровью жертвенного животного и замазанные копотью от погребальных костров, не делали её похожей на владычицу зимы. Вдруг Завета, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, тоже посмотрела на Вельмиру — та ожидала увидеть в её глазах упрёк, но в темноте не увидела ничего. И всё-таки что эта женщина думает об её уходе на самом деле? Осознаёт ли она, что её ученице просто необходимо остаться, или в глубине души тихонько её ненавидит за такой вот побег? Спросить прямо не хватало сил, да и не время сейчас… А завтра Завета уже уйдёт, вернётся в лесную избушку к Нежданке и Дарёнке, и тогда уже не спросишь. Возможно, Вельмира её больше и не увидит никогда… Хотя нет, ведь люди и дальше будут умирать, нужно будет проводить похороны, а кто, как не сама Завета, сможет помочь им отправиться к предкам? Конечно, они ещё увидятся. И тогда, возможно, жрица убедится, что её подопечная сделала правильный выбор. *** Ярослав, сидя на лавке возле избы, протирал лезвие своего меча промасленной тряпицей. День сегодня выдался пасмурным, мрачным, на небе собирались тучи, и ветер с каждым часом раззадоривался всё сильнее… Кажется, вся природа, сами Мать-Земля и Стрибог оплакивали погибшего князя Богомила. Ярославу тоже было тоскливо. Жаль было и самого князя, и княжича — с Всеволодом сын воеводы был весьма дружен. Но ещё сильнее было жаль княгиню с княжной: бедные женщины остались одни, без защиты, без помощи… Вельке, наверное, сейчас тяжелее всего — столько лет она провела в лесной избушке и вдруг оказалась вытолкнута в мир людей, оказавшийся таким холодным и неласковым… Ярослав вздохнул. Он не мог в чём-то винить княжну, но из-за того, что вчера она так и не взглянула на него ни разу, ему было не по себе. Он положил меч на лавку. Вытер измазанные маслом пальцы о рушник, встал, потянулся, разминая затекшие конечности… Украдкой взглянул на ворота и вдруг заметил там кого-то — сначала не понял, кого именно, но потом узнал. Княжна Вельмира мялась у ворот, не решаясь войти. На ней по-прежнему была сорочка швами наружу и тёмно-синяя понёва, как у старой женщины, не способной больше рожать. Ни бус, ни обручьев, ни колец на скромном очелье — казалось, что это обычная девушка, дочь землепашца или даже челядинка-холопка забрела на воеводский двор. Но на самом деле княжна просто выражала свою печаль, а синяя понёва у неё, видимо, осталась после жизни в лесной избе — известное дело, что жрицы Марены, как и пожилые женщины, красных понёв не носят. Ярослав улыбнулся с некоторым облегчением. — Велька! Заходи, чего стоишь, — позвал он весело. — Можно? — несмело переспросила Вельмира, делая несколько неуверенных шагов вперёд. — Ты теперь княгиня, — пожал плечами Ярослав, — тебе тут всё можно. — Пока ещё не княгиня. Она подошла к нему совсем близко — он мог бы разглядеть каждую ресничку, каждую трещинку на губах, каждую волосинку в тёмных густых бровях… Она очень повзрослела с тех пор, как они виделись в последний раз. Неудивительно, ведь тогда она была двенадцатилетней девчонкой, едва надевшей понёву, нескладной и худощавой. А сейчас… Немного полновата — в самый раз, чтобы считаться красивой; весьма высока, с плавной походкой, расправленными даже в часы горя плечами, округлыми бёдрами и довольно заметено выступающей грудью… Ярик покачал головой — разглядывать незамужнюю девушку, тем паче княжну, было крайне неприлично. Но Велька обняла его первой, ему оставалось лишь обвить руками её пояс и прижать к себе. Только тогда он окончательно убедился, что она была живым человеком, настоящей молодой женщиной, а не сном или видением, мороком, что наводят русалки и лешие. «Я скучал», — хотел сказать Ярослав, но не решился и снова счёл это неприличным. Будто девицу впервые в жизни увидел, право слово… Велька отстранилась, правда, рук с его плеч не убрала. — Ты посмотри, как вырос! — Она улыбнулась, но в глазах её легко было заметить ещё не погасшую после похорон князя печаль. — Тебе уже сколько, лет тридцать? Ярослав рассмеялся. Велька смотрела на него снизу вверх, хотя сама была девушкой высокой, выше многих других. И вот кто бы говорил про возраст… — Мне двадцать, кажется, — закатил глаза он. — Или ты в своём лесу совсем со счёту сбилась? Шесть лет прошло, а не шестнадцать. Вельмира не ответила. Она всё-таки перестала его обнимать и чуть попятилась — и улыбка пропала с её лица. — Расскажи мне, что за война была, — попросила она. — У твоего отца я не спросила, а потом как-то не до этого было… Ярослав кивнул на лавку — присядем, мол, — и Вельмира тут же прошла к ней и села, будто всё утро тяжело работала и теперь валилась с ног. Впрочем, утверждать обратного он бы не стал. Велька пока отрицает, но княгиня победичей теперь — она, и она уже наверняка ощутила на себе тяжесть этой доли. Впрочем, веча ещё не собирали, бояре и старейшины ещё не высказались, однако Ярослав вслед за своим отцом прекрасно понимал: особого выбора у них нет. Он сел рядом с ней и заговорил: — Всё дубяне на нашу свободу посягают. Когда мы под хазарами были, они лезть боялись, да и других дел у них было по горло: то к берестянам ходили, то к летичам… Уже почти все племена теперь под их властью и дань им платят. — Мы не будем, — твёрдо сказала Велька, глянув куда-то вперёд, на небокрай, словно за чередой заборов, изб и деревьев, густых победских лесов, бескрайних полей и бурных рек могла узреть Верхнереченск, стольный город дубян, надменный, воинственный, обширный… Ни она сама, ни Ярослав этот город не видели никогда, зато отец, воевода Мстивой, за свою жизнь объездил почти все славянские земли и Верхнереченске тоже был. — Мы им не покоримся, — продолжила Вельмира, сжав руки в кулаки и нахмурившись. — Ну вот, а всё твердишь, что не княгиня, — с лёгкой насмешкой заметил Ярослав. — Твой отец так же говорил, не хотел он им покоряться — и не покорился, хоть и голову сложил. — Вельмира вздохнула, и Ярик тут же осадил себя — зря про князя напомнил, не зажила ещё её рана, не утихла тоска по отцу… — Прости. — Он положил руку Вельке на плечо, но она не обратила на это внимания, продолжая глядеть куда-то вперёд. — Войны-то как таковой не было. Одна битва была: дубяне под Воронец пришли, князь вышел им навстречу, чтобы не дать город сжечь, и прогнал, хоть и не без труда, но прогнал. Князь верхнереченский, Судислав, к себе вернулся и теперь наверняка хочет снова на нас идти. Неспроста же говорят, что если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока его не убьют. Но когда придёт вновь — не знаем… — Надо быть готовыми, — вновь твёрдо, решительно проговорила Вельмира. — Надо скорее решать, что делать с отцовским престолом, и с дубянами разбираться… Ох, — покачала она головой, — ну и долю мне боги послали… — Так оставалась бы с ягой, — осторожно протянул Ярослав, боясь вновь как-то её задеть. — Не было бы тебе сейчас никакой печали. — Да была бы! — возразила Вельмира горячо и наконец повернулась к нему лицом, взглянула на него так, что он вздрогнул — будто сама Марена, воплотившись в этой девушке, говорила с ним. Оно и неудивительно… — Была бы мне печаль, — уже тише продолжила она, и весь морок тут же растаял — перед Ярославом вновь сидела самая обычная девушка, а не посланница богини. — Места бы я там себе не находила, зная, что отец с братом погибли, а престол передать некому. Какая же из меня бы тогда яга вышла? Ты Завету видел? Ей на правом берегу Воронца ничего не надо. Она об одной Марене думает, и так и должно быть. А я бы думала о Воронце, о победичах, об отцовском престоле… О войне с дубянами, о матушке моей бедной… О тебе, — добавила вдруг Велька после недолгого молчания, и Ярослав, почувствовал, как в груди стало сначала очень холодно, почти до боли, а потом — резко — горячо. Всё-таки думала она о нём все эти годы… Не забыла — вспоминала, видимо. Он невольно улыбнулся и осторожно погладил её плечо, отчего Велька зарделась и отодвинулась от него на край лавки. И очень вовремя — из избы вдруг выскочила Заряна и со смехом бросилась на Вельку, чуть не свалив ей с лавки. Над миром ещё царило утро, а сестра всегда вставала довольно рано, дабы как следует проследить за челядью. И вчера вечером, после тризны, она без умолку трещала, как хочет наконец-то повидаться со старой подругой. Говорила, что готова ради неё встать до рассвета, до того, как Заря, давшая ей имя, небесные ворота отворит и Дажьбог на небо выйдет… И сдержала слово. Правда, наряжалась, видимо, целый час: сестра надевала рубаху с понёвой только на обряды, предпочитая платья, вот и сегодня на ней было новое синее платье с алой отделкой на рукавах и вороте, на шее висели богатые стеклянные бусы и подвеска-лунница, а к тканному причудливым узором очелью были прикреплены холмогородские кольца с треугольными подвесками. Велька взглянула на эти кольца огромными глазами, будто увидела самого Змея Горыныча. — Это мне отец из Холмогорода привёз! — похвасталась Заряна, не выпуская Вельку из объятий. — Он мне там и жениха нашёл, может, осенью вновь туда поедет и меня возьмёт… — Я рада за тебя, — улыбнулась Велька, не прекращая сверлить взглядом кольца с подвесками. Видимо, хотела потрогать, но сдержалась. — И рада, что ваша семья никого не потеряла в той битве. — Отца ранили, — поникла Заряна, — но не сильно. Он пытался князя с княжичем спасти, да не успел… — Она вздохнула, поглаживая Вельку по плечам. — Зато потом дубян славно прогнал. Ярослав взглянул на сестру с укором, но та ничего не заметила. А у него на душе стало неспокойно: вдруг Велька задумается, с чего это князь с сыном в битве пали, а воевода, который должен в бой первым идти и ратников вести, живым вышел? Надо будет потом поговорить с Заряной, объяснить ей, что иногда язык лучше держать за зубами. Пока он думал об этом, девушки снова заговорили об украшениях. — У меня ещё такие есть, я тебе подарю, — сказала Заряна, поворачиваясь к Вельке боком, чтобы та получше рассмотрела кольца и треугольные подвески. Такую непосредственность и беспечность можно было понять: всегда неприятно вспоминать войну, а недавно минувшую — тем более. Впрочем, Ярослав как сын воеводы понимал, что на самом деле война ещё не окончена. Если Велька и впрямь станет княгиней (а в этом он не сомневался), то князь Судислав обязательно решит, что победичи под властью женщины ослабли окончательно, что теперь захватить их будет легко, и вновь придёт с ратью на эти земли. Хотелось верить, что Вельмира тоже это понимает.