Глава 3. Серебряная гривна

Собирайся на вече говорить о войне,

Собирайся на вече толковать о мире на нашей земле.

<…>

Мы на вече пришли заповедать закон,

Волю народа и рода кон!

Мы решили под сенью дубовых крон:

Справедлив наш славянский закон!

(Кметъ — Вече)

Вече собрали на следующий день, в полдень. Вельмира очень хотела сесть на престол своего отца — сделанный из дуба, украшенный резьбой на спинке, с мощными подлокотниками и подушкой на сидении. Он был груб, но в этом и заключалась его особая, властная красота. Позади него, на стене, висела медвежья шкура, старый деревянный щит с чуть облупившейся краской и отцовский меч, что добавляло престолу стати и величия. Но Вельмира понимала, что пока — рано. Да, она наследница, но княгиней её ещё не назвали. Поэтому она села рядом с матерью на лавку, что стояла возле престола, по правую сторону от него. Слева встали воевода Мстивой с сыном, а в чертоге, на расставленных вдоль бревенчатых стен лавках, сидели бояре, старейшины победских родов и старшие оружники из дружины. Глядя на всех этих людей, в основном мужчин (некоторые бояре, впрочем, пришли с жёнами), суровых, уверенных в себе, дерзких, Вельмира думала, что они ни за что не признают её своей княгиней. У них было свой мужской мир, и женщину-княгиню в него они явно пускать не хотели. Но какой у них выбор? Кого они могут назначить князем? Ни у кого из них не было прав на победкий престол, а человека не княжеской крови на нём боги не потерпят… Но потерпят ли они женщину? Не отвернётся ли от Вельмиры Мокошь, не презрит ли её Перун? Надо было утром в воду поглядеть, как Завета учила, попытаться у судениц будущее узнать, но она не догадалась, забыла, а сейчас спохватилась поздно. Так что отступать некуда… И все её худшие ожидания оправдались сполна. — На что нам княгиня-девка? — возмущались собравшиеся. — Что она сделать сможет, если дубяне снова придут? — Так пусть замуж выходит, — пожимали плечами другие, — будет у нас князь-воин, который станет и племенем управлять, и в бой ходить, а княгиня пусть дом бережёт и детей рожает, как испокон веков бывало… Вельмира почувствовала, как удушающий приступ возмущения подступает к её горлу — дышать стало по-настоящему тяжело. Возможно, это и помешало ей встать и закричать на них, остановить их оскорбительные разговоры: эти люди сейчас решали за неё её судьбу, её об этом даже не спросив! Да что они о себе думают? В богов решили поиграть? Видимо, почувствовав нарастающий гнев дочери, княгиня Светорада осторожно коснулась её пальцев — она их не видела, но всё же как-то сразу нашла и нежно погладила. Вельмира невольно улыбнулась. Ей очень не хватало материнской любви все эти годы, ибо Завета никогда не пыталась полноценно заменить ей мать, порой была чересчур строга и сурова, хоть и по-своему своих подопечных любила. А теперь рядом со Светорадой Вельмира чувствовала себя как никогда хорошо. И прикосновение матери смогло в тот миг утихомирить её злость. — А за кого замуж-то? — вдруг подал голос воевода Мстивой, и Вельмира напряглась — его мнение было для её важно. Он оказался тем, кто вывел её из дикого леса, из обители Марены в мир людей — пусть не прямо, не за руку, конечно… Но позвал, указал путь. Дал понять, что здесь, на правом берегу Воронца, она нужна. — Рано ей пока о замужестве думать, — подала голос княгиня Светорада. — Да как же рано? — усмехнулся боярин Братислав — как рассказали Вельмире, почти самый богатый если не на всей земле победской, то во всём Воронце точно. — У моей жены в восемнадцать уже двое детей было. — Ты чего, забыл? — рассмеялся дружинный сотский Добран. — Она же шесть лет у яги провела, а жрицы Марены детей не рожают. Только вот теперь… где ж она достойное приданое возьмёт? Что она подготовить успела, когда девчонкой была? — Да и то, что успела, уже сожгли небось, а, княгиня-матушка? — невольно склонив голову, обратился к Светораде Братислав. Всё-таки старую княгиню они уважали, когда обращались к ней, говорили тише, спокойнее, поубавив наглости и высокомерия. Вельмире хотелось, чтобы и к ней они относились так же… Но она понимала: такого отношения ещё нужно добиться. А пока все эти люди считали, что она его не заслужила, и говорили о ней так, будто её здесь не было. По обычаю, на погребальном костре сжигали приданое девушки, умершей до свадьбы, и, видимо, Вельмиру в Воронце воспринимали именно так… Она нахмурилась — если бы мать не держала её за руку, она бы точно начала кричать. — Ничего мы не сожгли, — покачала головой Светорада. — У дочери моей приданое достойное собралось, а если жениху мало покажется — добавим. Думаю, за шесть лет Велька прясть и шить не разучилась. Она и правда не разучилась: у Заветы в избушке стояли две прялки, ткацкий станок, они собирали крапиву и лён, иногда овечью шерсть на пряжу и нитки им приносили в коробах из Воронца. Им было чем заняться долгими зимними вечерами у лучин, когда Марена покрывала мир белым одеялом и тем самым провозглашала свою власть над ним. Прославляя свою покровительницу, жрицы не забывали о Мокоши и о тех делах, которые она благословляет. При тусклом свете лучин они вышивали себе рубахи, пряли шерсть, ткали на дощечках пояса и очелья, собирали бусы… Да чего они только не делали! Уйдя из мира обычных, живых людей в мир, близкий скорее к Марене, нежели к Мокоши, Вельмира женщиной быть не перестала и о благословенных богиней-матерью работах не забыла. — А по поводу срока я имела в виду, что мы всё ещё в печали по князю, — продолжила Светорада. — Сами видите, что рубахи изнанкой вверх носим. Вот пройдёт срок печали — будем Вельке жениха подбирать. Пусть он и отвечает за ратные дела, если придётся. — Но правящей княгиней буду я, — подала голос Вельмира — услышала, что он дрогнул от волнения, и постаралась взять себя в руки. Если покажет свою робость — всерьёз её точно не воспримут. В чертоге возмущённо загудели. Понятно, что признать её своей княгиней победичи были готовы, а вот правительницей — нет. Видать, рассчитывали, что править будет её муж, кем бы он ни был. Но сама Вельмира пока не знала, готова ли она разделить власть над отцовским наследием с кем-то ещё. Если только муж ей полюбится, если он покажет свой ум, силу и прочие способности, то она доверит ему часть дел… Впрочем, Вельмира уже не раз задумывалась: а может ли она доверить хоть что-то самой себе? Её никто и никогда не учил править, она не знала, какие дела оставил после себя покойный отец, с какими трудностями ей предстоит столкнуться, какие обязанности упадут на её плечи… Но мать наверняка ей всё расскажет, да и Мстивой тоже должен помочь… Вельмира не боялась возможной ответственности, ей хотелось проявить себя перед племенем, показать, на что она способна — что их выбор оказался верным! Если они, конечно, его сделают. А то вдруг сейчас за дерзость прогонят назад к Завете и выберут себе нового князя, по сусекам поскребут и найдут какую-нибудь дальнюю отцовскую родню… Разговоры не утихали: оружники не стеснялись в выражениях, жена Братислава шептала ему что-то на ухо с улыбкой, и лишь боярин Лютомир Будинович, стоя в самом дальнем углу чертога, угрюмо молчал. Это казалось странным: Лютомир был родственником Мстивоя, двоюродным или троюродным братом, Вельмира думала, что он тоже не упустит возможности высказаться… Но он молчал. — А вы подумайте, — вдруг громко, звучно, но при этом спокойно, без злости сказал Мстивой, — чего бы наш князюшка погибший хотел? Чтобы его место, — он кивнул на престол, — заняла его дочь, родная кровь, или кто-то чужой, хоть и мужик? Собравшиеся замолчали. Над этим и правда стоило подумать. Конечно, князь Богомил наверняка хотел, чтобы престол победичей занял его сын. О том, что на него может притязать дочь, он, скорее всего, даже не думал. Но если бы у него была возможность выразить свою последнюю волю, что бы он сказал? Кого бы выбрал в наследники? Вельмира не знала ответов — и собравшиеся бояре, кажется, тоже. Наверняка не знал и Мстивой, но говорил он уверенно и твёрдо, и люди невольно прислушивались к нему и кивали. — А может, всё-таки дубянам покоримся? — раздался в тишине низкий, хрипловатый голос боярина Самобора. Это был молодой ещё, лет двадцати пяти, удалец — девушки на него заглядывались, отроки им восхищались, но его слова, кажется, теперь точно отвратят от него тех, кто его прежде любил. — Думаешь, этого Богомил хотел? — усмехнулся Мстивой. — Богомил умер, — пожал плечами Самобор, не скрывая странной улыбки, — и не урок ли это всем нам? — Богомил умер, а мы живы. — Воевода явно разгневался, но старался сдерживаться: ещё драки сейчас не хватало… Впрочем, если начнётся драка, Вельмира будет готова лично дать Самобору пинка. — И пока мы живы, мы должны отстаивать свою свободу! Иначе зачем, по-твоему, князь с сыном погибли, а? Ради чего? Чертог снова загудел, и лишь Лютомир стоял молча, чем всё сильнее настораживал Вельмиру. — Да может, и зря погиб, — уже не столь уверенно, но всё же громко, перекрикивая общий гул, заявил Самобор. Вельмира не выдержала. Она вскочила с лавки, парой стремительных шагов приблизилась к Ярославу и выдернула меч из его ножен. Меч оказался тяжеловат, но она не подала виду, что держать такую вещь ей было непривычно. Она направила меч прямо на Самобора, ожидая, что тот продолжит смеяться и смотреть на неё с пренебрежением, но он, кажется, действительно испугался. — Мой отец, — процедила Вельмира — в затихшем от неожиданности и изумления чертоге её голос было слышно хорошо, — погиб не зря. Не сдадимся мы Верхнереченску. А если князь Судислав снова придёт, — она поднесла меч ближе к своему лицу, — я его встречу как княгиня. Она опустила меч и сошла с помоста, окидывая взглядом бояр и оружников. Кто-то смотрел на неё с восхищением, кто-то — с замешательством, а кто-то — с нескрываемым страхом, явно заподозрив в ней безумие. Но Вельмира понимала: то, что она сделала, впечатлило всех. Хотелось оглянуться и узнать, как смотрел на неё Ярослав, но она сдержалась. Потом спросит, понравилась ли ему такая поляница удалая. — Ну что, мужи победские, — звонко, войдя во вкус, обратилась к ним Вельмира, — быть мне вашей княгиней? — Они молчали, и она, набрав в грудь пропахшего дымом воздуха, продолжила: — Обещаю, как только срок печали пройдёт, выйду замуж, и князь у вас тоже будет. И приданым моим он доволен останется, уж поверьте. И в бой будет он вас водить, но править вместе будем, как равные. Люди в чертоге зашевелились, оживились, будто очнувшись от сна. — Быть мне вашей княгиней? — повторила Вельмира, из последних сил не позволяя хрипотце закрасться в голос. — Быть, — послышался за её спиной низкий, уверенный голос Мстивоя — и вслед за ним голос похожий, но повыше, — Ярослава: — Быть! — Быть, — поднялся со скамьи Добран, а вслед за ним — его оружники. — Быть, — кивнул Братислав и встал вместе с женой, держа её за руку. Они вставали и вставали, произнося одно лишь слово — «быть» — и кланяясь Вельмире в пояс. Встал даже Самобор, не убирая улыбки, хотя она всё равно затаила на него обиду. Лютомир и так стоял, хотя он был боярином и имел право присесть где-нибудь недалеко от помоста. Он промолчал всё вече — молчал и теперь, но своего неприятия и недовольства никак не проявлял. Люди вставали, кланялись, а Вельмира… она смотрела на них и… с одной стороны, не верила глазам. Неужели ей удалось уговорить их? Неужели они таки приняли её, шесть лет пропадавшую едва ли не на том свете девицу? Признали её власть над ними? Признали её права на наследство отца? С другой, всё происходящее в тот миг показалось Вельмире донельзя правильным. Разве не для этого собиралось вече? Разве не этого она от них ждала? Она хотела такого итога — и она его получила. Победичи приняли её, признали своей княгиней, к Завете она теперь точно не вернётся, так что иного пути нет. — Велька! Она вздрогнула и обернулась — её звал Ярослав. Он говорил тихо, и его сложно было расслышать в общем шуме, но она расслышала. Сын воеводы улыбался, отчего Вельмире захотелось улыбнуться в ответ, и смотрел на неё как-то… как-то особенно… такого взгляда она ещё ни у кого не видела, а потому смутилась и потупилась. — Меч-то верни, — усмехнулся Ярослав. *** Челядинки вынесли украшенную шёлком алую подушку, на которой лежала серебряная шейная гривна — знак княжеской власти победичей. Вельмира знала, что у большинства племён таким знаком был посох, в Верхнереченске и Холмогороде — меч, а здесь, у победичей — эта гривна. Впрочем, и меч у князя Богомила тоже был, тот самый, что он унаследовал от отца, а тот — от своего отца… Этот меч не стали класть на погребальный костёр, но и Вельмире сейчас тоже не отдали. Впрочем, она и не стремилась его непременно получить. Пусть его получит её будущий муж, а пока меч будет висеть на стене, над княжеским престолом, словно его держит сам Перун… Гривна была витая, с подвешенным к ней колечками и оберегом — секирой Перуна. Это была маленькая серебряная подвеска в виде двухлезвийного топора, с каким, по поверьям, Перун всегда ходил в бой. Первым делом Вельмира подумала, что стоит заменить этот оберег: Перун — мужской бог, покровитель воителей, чем ей поможет его топор? Наверное, ей как женщине стоит повесить на гривну резу берегини или знак Марены — она всё-таки покровительствовала ей шесть лет… Но потом Вельмира поняла, что полно ей нарушать обычаи. Если она и топор Перуна с отцовской гривны снимет, точно не будут победичи с ней считаться, точно как княгиню воспринимать не станут и прочь отошлют. Челядинки поднесли подушку к княгине Светораде, та ощупью нашла гривну, подняла её и надела на шею Вельмиры. — Не подведи, — шепнула мать, и девушка кивнула. Наконец-то она села на отцовский престол, уложила руки на подлокотники, откинулась на жёсткую спинку… Престол был сделан явно для мужчины, но благодаря высокому росту сидеть на нём Вельмире было вполне удобно. До сих пор не до конца веря в происходящее, она то и дело касалась гривны на шее, чтобы ощутить её настоящесть, подлинность… Серебро было холодным, твёрдым — таким же, в конце концов, должен быть и хозяин гривны, князь, правитель. И Вельмира хотела бы такою стать, не утратив при этом ни доброты, ни милосердия… ни способности любить. Она знала, что серебро лишь на первый взгляд твердо и прочно, а на самом деле из-за природной мягкости ковать его тяжело. Пир в честь новой княгини длился до самой ночи. Вельмира только успевала подливать пиво и бегать на поварню поторапливать челядь, чтобы поскорее приносили свежее взамен съеденного. Едва закончился первый день её правления, а она уже в полной мере ощутила на себе эту тяжесть… Она стала полноправной хозяйкой пира: не будь мать незрячей, ей можно было бы передать часть обязанностей, но… Пришлось справляться самой. Благо, Мстивой привёл на пир свою дочь, и Заряна то и дело подбегала к Вельмире с предложением как-то помочь. Неспроста в доме воеводы её кликали большухой как единственную взрослую женщину. Гусляр Весёлка коснулся струн — в чертоге было шумно, но все притихли, когда он заиграл и запел. Люди невольно прислушивались к его звучному, высокому голосу, благодаря которому хотелось верить в каждое слово, которое он пропевал. Будто его устами пел сам Велес, а струны гуслей бередили нити мироздания… — Высота ли, высота поднебесная, Глубота ли, глубота, океан-море, Широко раздолье по всей земле… Мужчины тем временем выпили пива, и у них окончательно развязались языки. Если на вече кто-то и держал себя в руках, то сейчас ничем подобным они себя не утруждали. Вельмира понимала: спросу с них уже нет, на утро сами забудут, что говорили. Но всё равно прислушивалась, подмечала, запоминала… — Жаль всё-таки, что княжич жениться не успел, — заявил Добран, постукивая ложкой по столу. — Может, сейчас бы и полегче было… — Думаешь? — поднял бровь Самобор. — Наоборот, сейчас бы сразу три бабы за власть грызлись: княгиня, княжна и невестка… То, что Добран и особенно Самобор относились к ней без особого почтения, Вельмира уже поняла. Но зачем они, строя такие предположения, брали в расчёт её мать? Разве может слепая, убитая горем женщина рассчитывать на власть? Да, Светорада до конца дней будет именоваться княгиней, большухой племени, выполнять по мере сил обряды, которые Вельмира по какой-то причине сумеет… Но она явно дала понять, что власть над победичами ей не нужна. Почему же они так думают? Вельмира взглянула на мать. Та сидела тихо, положив руки на колени: видимо, уже отведала всего, чего хотела, и теперь ждала, когда можно будет уйти. Надо бы попросить Заряну или кого-нибудь из челядинок проводить её… Светорада ещё не до конца ослепла, да и костыль у неё есть, но подняться по лестнице в горницу самостоятельно ей явно будет сложно. Вельмира же решила остаться, посидеть ещё немного, послушать, что говорят. Она старалась много не пить: мёд ей не понравился, а редкого вина, купленного у ромеев, она попробовала всего пару глотков и в целом осталась довольна, но большего себе не позволяла, дабы не опьянеть. — Из-за моря, моря синего, Из глухоморья зелёного, От славного города Леденца Выбегали-выгребали тридцать кораблей… Весёлка продолжал петь старину, но сквозь её звуки Вельмира слышала, о чём говорили мужчины. Один лишь Лютомир по-прежнему молчал. — Всё к лучшему, — протянул Самобор, выпив ещё мёда. — Княжна так княжна… Глаза у неё княгини-матушки, но стать — Богомилова. Может, и норовом в него пошла, кто знает. — Добран кивал, а Самобор продолжил: — А к дубянам, как думаешь, и вправду стоит послать? — Поймав недоуменный взгляд своего молчаливого собеседника, он торопливо добавил: — Не покоряться, а так… мир предложить, их условия выслушать, свои предъявить… — А это и правда хорошая мысль! — воскликнула Вельмира неожиданно для себя. Замолкли гусли Весёлки, утих шум в чертоге — десятки глаз устремились на молодую княгиню, которая поднялась со своего места и оперлась руками о стол. — Верхнереченские князья, говорят, частенько к ромеям посольство отправляют, — задумчиво сказала Вельмира. — А мы к ним самим, к дубянам пошлём. Мир и союз предложим, может, даже заложниками обменяемся… Покоряться мы им и правда не будем, но если вдруг у них с ромеями или варягами война — на помощь придём. — А согласятся ли? — усмехнулся Добран. — Попробовать стоит, — пожал плечами Самобор. — А кто поедет-то? — подал голос доселе молчавший Мстивой. — Так пусть княгиня и едет! — предложил кто-то и засмеялся. — Не гоже, — покачал головой воевода. — Надо кого-то из бояр послать с дружиной. Эй, Будинович! — позвал он неожиданно, и Вельмира даже вздрогнула — одновременно с молчаливым боярином. — Лютята, ты молчишь весь день, что за думу думаешь? — Последние слова его прозвучали не без насмешки. — Да чего говорить, если я со всем согласен? — поднял голову Лютомир. Вельмира думала, что от долгого молчания его голос будет хриплым, тихим, звучащим будто из-под земли, из владений Кощеевых… Но нет. Лютомир говорил достаточно громко и чётко, голос у него был низким, но не пугающим, в общем, самым обычным. Обычным, как и вся внешность боярина — синие глаза, русые волосы, небольшая борода… Лишь довольно заметная полнота добавляла ему некой внешней самобытности. Кафтан на нём был в меру нарядным, украшенным ромейским жёлтым шёлком, но всё же не слишком богатым. Вельмира пока ещё мало узнала об этом человеке и теперь полагала, что и сам Лютомир не был особо знатен и влиятелен — посему и молчал, зная своё место. Но Мстивой обратился именно к нему… — Поедешь в Верхнереченск? — спросил Мстивой. — Поеду, — отозвался Лютомир. Как просто он согласился… Из-за его бесконечного молчания, отрешённости, скрытности Вельмира не испытывала к нему доверия. Стоит ли делать послом такого человека? Мстивой, наверное, знает лучше… Но Вельмире всё равно это решение казалось ненадёжным. Да и вообще, стоило бы такие вещи обсудить на вече, а не в разгар пира, когда большая часть присутствующих уже вусмерть пьяна… — А не торопимся ли мы, отец? — подал голос Ярослав, словно прочитавший мысли Вельмиры. Она не выдержала и улыбнулась ему — он избавил её от необходимости говорить то, о чём она сейчас подумала. Ей пока ещё сложно было осознать себя княгиней, госпожой всех этих людей, имеющей право указывать им, что делать и чего делать не надо. — К чему посреди пира послов назначать? Пусть княгинюшка подумает, — он кивнул на Вельмиру, — и сама решит, кого посылать. — Я всех местных знатных мужей пока ещё не знаю, — кивнула она, — дайте срок — присмотрюсь и решу, кто послом будет. — А мёд-то закончился! — заявил уже довольно сильно пьяный Добран. — Княгиня, матушка, что же это у нас чарки-то пустые? И Вельмира вновь побежала в поварню — приказать челяди принести ещё пива и самой, как хозяйке, наполнить свой пиршественный рог. На дворе уже совсем стемнело: открыла вечерняя Заря небесные ворота, зашёл в них Дажьбог, зато вышел Хорс-месяц со своими дочерями-звёздами. Ночь была тихой, ясной, прохладной, и Вельмира невольно замерла посреди двора с пустым рогом в руках. Она сделала глубокий вдох, наполняя грудь запахами этой чудесной ночи. По привычке мысленно взмолилась: «Мара-Марена, матушка полнощна да кощна, почитаю тебя и уважаю, но не смотри мне в глаза сегодня, не касайся меня своим дыханием…» В такую ночь и правда хотелось жить, жить вечно, не переставая вдыхать этот свежий, прохладный воздух, наслаждаться жизнью… — Велька! Голос Ярослава вырвал её из этого колдовского ступора, но в то же время он вполне сочетался с ощущениями этой ночи, с желанием Вельмиры в полной мере прочувствовать эту жизнь… Ярослав для неё уже успел стать неотделимой частью этой жизни как один из проводников её из мира Марены за рекой в мир живых, мир на правом берегу Воронца. — Велька, выходи за меня, — уже тише, оглянувшись на избу, проговорил Ярослав, и Вельмира вздрогнула. Она поняла, что он был уже ощутимо пьян, и негромко рассмеялась. — Протрезвеешь — тогда и засылай сватов… если не забудешь! Ярослав замер и ничего не ответил. Кажется, он ожидал согласия прямо сейчас… Да что ж за дубовая голова! Сказано же — пока срок печали не пройдёт, и думать ей о женихе нельзя. — Я с матушкой посоветуюсь, — продолжила Вельмира, — Мокоши да Живе жертвы принесу, чтобы нужный путь указали… После дня Ярилина где-то печальные одежды сниму — тогда и засылай сватов, — повторила она, как в сказке. — Или, может, тебе отец другую невесту подыщет к тому времени? — Не нужна мне другая! Да и не девка я, чтобы мне отец невесту выбирал… Это вон Зарянке он кого-то в Холмогороде нашёл, а я и сам могу. — Она хоть раз своего жениха видела? — встрепенулась Вельмира — судьба подруги была ей вовсе не безразлична. — Ни разу не видела. И мы, кажется, не о моей сестре говорим. Ярослав сделал шаг вперёд, споткнулся — но на ногах удержался. А Вельмира продолжала стоять недвижимо, наблюдая, как он в ночном мраке приближается к ней, словно воплощение девичьей мечты… Он и был её девичьей мечтой, но тайной. Он ей нравился и до того, как она ушла к Завете, но тогда она была слишком мала, чтобы всерьёз думать о каких-то чувствах к нему и уж тем паче — о женитьбе. Потом, в лесу, у святилища Марены, размышлять о любви она не имела права. Да, Вельмира вспоминала Ярослава, представляла, каким он станет, когда повзрослеет, возмужает… Когда из мальчика превратится в мужчину. И её ожидания оправдались сполна. — Ярик, мы не виделись шесть лет, — вздохнула Вельмира, дрожащими пальцами сжимая пиршественный рог — боялась уронить. — Я помню наши детские игры, мы же с тобой едва ли не с рождения друг друга знаем… Иногда мне кажется, что и до рождения знали, — добавила она с ухмылкой. — Ещё когда суденицы нити наших жизней только начали прясть… Но то было давно. Мы были детьми — и совсем другими людьми. Нам нужно узнать друг друга заново, Ярик, — покачала головой Вельмира. — Думаю, к той поре, когда ты печаль прекратишь носить, успеем узнать, — усмехнулся он и подошёл к ней совсем близко. Вельмира сжимала рог холодными пальцами и поэтому никак не могла оттолкнуть его, никак не могла помешать ему, когда он положил тяжёлые ладони на её плечи. Можно было бы, конечно, вырваться и убежать — в избу или поварню… Или врезать ему прямо рогом, чтоб неповадно было… Но она не стала. Лишь чуть отвернулась и тихо, почти шёпотом, сказала: — Мне в поварню надо… насчёт мёда похлопотать. Тогда Ярослав лишь пожал плечами, слабо улыбнулся и убрал руки. И хотя бы благодаря этому Вельмира поняла, что лучше жениха ей в Воронце не найти.