5 часть|| слияние сапфира и аметиста

Дверь ужезнакомого мне кабинета захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Амарах не оборачивался. Он стоял спиной ко мне, глядя в узкое окно, за которым продолжал идти дождь. — Ты подвел меня, Тайм, — его голос был тихим, но от него по моей коже прошел мороз. — Твоя слабость лишила тебя глаза, но так и не прибавила тебе преданности. Я молчал, прижимая ладонь к свежей повязке. Боль пульсировала, вторя каждому удару сердца. — Сегодня вечером, — Амарах резко развернулся, и его глаза сверкнули сталью. — В поле пасленов. Там, где цветут его любимые яды. Ты принесешь Азура в жертву Спавну. Ты лично вонзишь кинжал в его сердце. Мир качнулся. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Нет... — выдохнул я, едва шевеля губами. — Пожалуйста, Наставник... Не его. Убейте меня. Возьмите мою жизнь, я отдам её добровольно! Только не заставляйте меня... — Глупый мальчишка, — Амарах сократил расстояние между нами в один широкий шаг и больно схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в лицо. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Если ты откажешься, Азур всё равно умрет. Но он умрет долго и мучительно от рук тех, кто не знает жалости. Его будут рвать на части часами, пока он не станет молить о смерти. А ты... Он приблизил свое лицо к моему, и я почувствовал запах тлена и старого воска. — Ты будешь смотреть на это с костра. Тебя сожгут заживо как предателя, и твой крик будет последним, что он услышит перед смертью. Этого ты хочешь для него? Такой «любви»? Я задрожал так сильно, что зубы застучали. Образ Азура, объятого пламенем или растерзанного палачами, вспыхнул в голове ярче любого кошмара. Голоса в голове, притихшие после ранения, снова радостно зашипели: «Соглашайся... так будет милосерднее... убей его сам...» — Я... — слова застревали в горле, превращаясь в колючие осколки. — Я не смогу... — Ты сможешь, — Амарах оттолкнул меня, и я едва удержался на ногах. — Ты даруешь ему быструю смерть среди его любимых цветов. Ты очистишь его душу и докажешь свою верность. Или вы оба станете кормом для червей в бесчестии. Выбирай, Тайм. Сейчас. Я закрыл свой единственный глаз. Перед мысленным взором стоял Азур — тот Азур, который сегодня утром вытирал мои слезы и обещал, что никогда не оставит. Мой Азур. — Хорошо, — мой голос был мертвым. — Я сделаю это. — Свободен, — бросил Амарах, уже теряя ко мне интерес. — Не опоздай. Поле пасленов ждет свою жатву. Я вышел из кабинета, не чувствуя ног. В руке, подрагивая, покоился ритуальный кинжал. Вечером я должен буду обнять человека, которого люблю больше всего на свете, и убить его. И это было самое страшное милосердие, на которое я был способен. Тяжелая дубовая дверь за спиной закрылась с глухим, окончательным вздохом, словно захлопнулась крышка саркофага. Непомню как я смог вообще выйти. Я замер в пустом коридоре, прижавшись плечом к шершавому камню стены. Мир вокруг потерял опору: пол уходил из-под ног, а сводчатый потолок храма давил своей многовековой тишиной.Меня пробирала дрожь — мелкая, неистовая, она зарождалась где-то в самом основании позвоночника и ледяными иглами расходилась по конечностям. Пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение рукояти кинжала, онемели. Я чувствовал себя живым мертвецом, которому только что зачитали приговор, не оставив права на последнее слово. Впереди, в золотистом мареве догорающих свечей, ждал он. Азур стоял у малого алтаря, его силуэт казался почти прозрачным, неземным в этом скорбном полумраке. Заметив меня, он подался вперед с такой искренней, обезоруживающей радостью, что у меня перехватило дыхание. — Тайми... — его шепот, полный облегчения, эхом разнесся по галерее. Я шел к нему, как идут на плаху. Каждый шаг стоил мне колоссальных усилий, словно я продирался сквозь густую, вязкую смолу. Я не мог поднять глаз. Я боялся, что если наши взгляды встретятся, он увидит в моем единственном зрачке отражение того поля пасленов, где через несколько часов я стану его палачом. Я боялся, что правда сорвется с моих губ диким, надрывным криком. — Эй, ты весь дрожишь. На тебе лица нет... — Азур подошел вплотную, обдавая меня теплом своего присутствия. Он потянулся к моим рукам, но я инстинктивно спрятал их в складках плаща, пряча свою вину. — Давай... давай просто выполним обещанное, — выдавил я, и мой голос прозвучал так, словно принадлежал старику, доживающему последние минуты. — Помолимся вместе. Пожалуйста. Мы опустились на колени. Каменные плиты пола были ледяными, но я приветствовал этот холод — он помогал не окончательно сойти с ума от жара собственного стыда. Я сложил ладони, пытаясь придать им вид молитвенного жеста, но пальцы судорожно сплетались, дрожа и не слушаясь. Азур начал шептать текст из Библии,страницы которой пожелтели со временем. Его голос, чистый и глубокий, наполнял пространство храма, сплетаясь с запахом ладана и сырости. Он молился за меня. За мое исцеление. За наш общий путь. Каждое его слово, исполненное любви и преданности, вонзалось в меня каленой сталью. Я беззвучно шевелил губами, имитируя священные строки, но в моей голове не было молитвы. Там была лишь зияющая пустота и предсмертный хрип моей собственной души. Из-под свежей повязки на правую щеку медленно выкатилась слеза, впитываясь в пористый камень алтаря. Это была самая страшная месса в моей жизни. Сидя плечом к плечу с тем, чью кровь я обязался пролить до заката, я впервые осознал, что Амарах ошибся: Ту Тайм не будет сожжен задиво на костре. Тайм уже горит в нем прямо сейчас, в самом центре этого величественного и безмолвного храма.

***

После того как последние звуки молитвы затихли под сводами храма, оставив после себя лишь звонкое, вибрирующее одиночество, Азур мягко коснулся моего предплечья. Его пальцы, всё ещё пахнущие ладаном и целебными травами, были единственным якорем, не дававшим мне окончательно провалиться в бездну собственных мыслей. — Пойдём на рынок, Тайми, — тихо предложил он, и в его глазах, подёрнутых дымкой усталости, промелькнула слабая надежда на нормальность. — Нам нужно немного развеяться. Купим свежего хлеба, может, фруктов... Тебе стоит набираться сил. — Ты и вправду так думаешь.?, — неуверенно спросил я. Он лишь ясно улыбнулся своей милосердной улыбкой. Я понял без слов что он вполне уверен в своих словах... Хотя кто бы сомневался, он никогда не льстит... В отличие от такого урода как.. я. Мы вышли из тяжёлых врат храма, и город встретил нас резким контрастом. После застоявшегося, пропитанного фанатизмом воздуха святилища, улица казалась слишком живой, слишком шумной и яркой. Дождь, что плакал утром, сменился неуверенным солнцем, которое дрожало в лужах, словно разбитое золото. Рыночная площадь бурлила. Воздух здесь был густым от запахов специй, жареного мяса, свежей выпечки и терпкого аромата конского пота. Крики зазывал и грохот телег сливались в единый пульсирующий ритм, который болезненно отдавался в моей голове, резонируя с затаившимися голосами. Азур шёл впереди, уверенно прокладывая нам путь сквозь пеструю толпу. Он выглядел так непривычно среди этого бытового хаоса — его тёмное облачение культиста казалось случайным пятном на фоне ярких платков и цветастых навесов. Но он словно не замечал этого. Он останавливался у лотков, придирчиво выбирал тяжёлые, румяные яблоки и перешучивался с торговцами, пытаясь создать для меня иллюзию того, что мы — обычные люди в обычный солнечный день. Я следовал за ним как тень, прижимая одну руку к скрытой повязкой стороне лица. Весь этот праздник жизни вокруг казался мне фальшивкой, декорацией к трагедии, финал которой уже был написан. Каждое случайное прикосновение прохожих заставляло меня вздрагивать, а блеск обычных кухонных ножей на прилавках резал глаза сильнее солнца. — Смотри, — Азур обернулся ко мне, протягивая на ладони небольшую плитку тёмного сахара. — Ты ведь любишь сладкое. Давай, это поднимет тебе настроение. Он улыбался. Искренне, тепло, так, будто впереди у нас были годы, а не считанные часы. Я взял сладость из его рук, чувствуя, как внутри всё сжимается от невыносимой, жгучей нежности. Мы шли мимо рядов, и я видел в зеркальных витринах наше отражение: высокий, харизматичный юноша с фиолетовым взором и его сломленный спутник с закрытым глазом. Мы были чужими на этом празднике, двумя призраками, заблудившимися в суете живого города, и я каждой клеточкой кожи ощущал, как безжалостно уходит время, утекая сквозь пальцы, словно песок в базарных часах. Всё же я решил попробовать это... Странно.. Но это и вправду оказалось вкусно. Я чувствовал как сахар разламывается на милионы маленьких соринок в моём рту. Сладость сахара окутала каждую клеточку моей ротовой полости. Обычно я редко ем сладости, зачастую которые делает Азур... Ведь иногда кажется что люди ложат в еду яд или что похуже. В любом случае если я отравлюсь и умру в муках это будет в несколько раз лучше,чем убивать Азура. В глубине рыночных рядов, где суета толпы сменялась тишиной тенистых навесов, мы наткнулись на прилавок, заваленный старинным серебром и тусклыми реликвиями. Но среди груды металла два камня сияли так ярко, словно впитали в себя весь свет этого пасмурного дня. Азур замер. Я почувствовал, как его пальцы, сжимавшие мою ладонь, напряглись. На истертом черном бархате лежали два амулета: густой, фиолетовый аметист, точь-в-точь повторяющий оттенок глаз Азура, и сапфир цвета ночного неба, такого темного и глубокого, что он казался почти черным. Из полумрака лавки к нам склонился старый торговец. Его лицо напоминало пожелтевший пергамент, а взгляд был таким тяжелым, будто он видел не нас, а тени, что тянулись за нашими спинами. — Редкое сочетание, — проскрежетал он, указывая костлявым пальцем на камни. — Но эти камни выбирают хозяев сами. Он коснулся фиолетового аметиста, и в его глубине заплясали искры. — Аметист — это камень жертвенности и тихой веры. Он принадлежит тому, кто готов отдать всё ради чужого покоя. Он впитывает яды — и те, что в крови, и те, что в душе. Это символ преданности, которая не знает границ, даже если впереди лишь пустота. Старик перевел взгляд на темно-синий сапфир, холодный и непоколебимый. — А сапфир такого оттенка — камень долга и совести. Он дарует ясность в моменты безумия и твердость руке, когда та начинает дрожать. Но помните, юноши: этот камень не прощает сомнений. Он требует правды, какой бы горькой она ни была. Сапфир станет щитом, но под его весом сердце может превратиться в лед. Слова старика повисли в воздухе, холодные и острые, как бритва. «Твердость руке», «горькая правда» — каждое слово било наотмашь по моей израненной душе. Азур долго молчал, глядя на камни. Затем он медленно достал монеты и, не торгуясь, забрал оба амулета. Отойдя в сторону, он бережно вложил темно-синий сапфир в мою ладонь. Камень был тяжелым и ледяным, его холод мгновенно просочился сквозь кожу. — Держи, Тайми, — прошептал он, надевая себе на шею фиолетовый аметист. Камень лег на его грудь, идеально сливаясь с цветом его заплаканных глаз. — Пусть этот сапфир хранит твой покой, когда меня не будет рядом. Он синий, как самое спокойное море... Он поможет тебе не потеряться. Я сжал сапфир в кулаке так сильно, что грани впились в мясо. Я смотрел на аметист на груди Азура — символ его жертвенности — и понимал, что старик не ошибся. Мой камень даст мне твердость руки.

Твёрдость, чтобы оборвать жизнь того, кто носит аметистовый амулет.